Текст книги "Дом для счастья (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Глава 10

В тот вечер я уехала раньше, чем собиралась.

Потому что если бы осталась еще хоть на полчаса, то либо окончательно потеряла бы остатки профессиональной репутации, либо придушила бы Матвея за то, как спокойно он смог после того поцелуя обсуждать оттенки дерева для лестницы.

Спокойно.

Оттенки дерева.

Как будто десять минут назад он не целовал меня так, что теперь любое слово “дуб”, “орех” или “ясень” внезапно приобрело неприличный подтекст.

Я доехала домой, бросила сумку в прихожей и минут пять просто стояла посреди квартиры, глядя в стену.

Потом пошла в ванную.

Умылась холодной водой.

Подняла глаза на свое отражение.

Щеки розовые. Глаза блестят. Выражение лица как у женщины, которая прекрасно понимает, что влезает туда, откуда потом может быть очень больно выбираться, – и все равно уже сделала шаг.

– Молодец, Арина, – сообщила я себе. – Просто умница. Именно этого тебе и не хватало после развода: сложного мужчины с дочерью, прошлым, красивой подругой семьи и привычкой смотреть так, будто у тебя сейчас земля под ногами закончится.

Отражение выглядело не раскаявшимся.

Увы.

Телефон завибрировал на стиральной машине.

Сообщение.

Лиза просит передать, что рисунок с вишневой катастрофой теперь висит у нее над столом.

Пауза.

И еще одно.

А я прошу передать, что с оттенками дерева ты была права. И что я весь вечер думаю не о лестнице.

Я закрыла глаза.

Вот нельзя.

Нельзя так писать женщине вечером после поцелуя, если ты и так уже прочно сидишь у нее в голове.

Я сдалась и напечатала:

Это харассмент дизайнера.

Ответ пришел почти сразу.

Нет. Это честность.

Я смотрела на экран слишком долго.

Потом все-таки убрала телефон.

Потому что знала: если продолжу, мы договоримся до чего-то, после чего уже не получится притворяться.

И все же уснула я не сразу.

Потому что помнила тепло его ладони на талии.

Потому что на губах еще жила память о поцелуе.

Потому что в груди, как назло, поселилось что-то непозволительно нежное.

А на следующее утро жизнь снова решила, что мне не стоит слишком расслабляться.

Я приехала в дом около десяти. Матвей был на совещании по видеосвязи, Лиза завтракала на кухне с няней, а я как раз поднималась на второй этаж с папкой эскизов, когда услышала знакомый голос.

Женский.

Очень знакомый.

Яна.

Вот только в этот раз голос был не мягко-светский. Холодный. Резкий.

– Ты правда собираешься это продолжать?

Я замерла на лестничной площадке.

Снизу, в малой гостиной, их не было видно, но слышно – прекрасно.

– Яна, не сейчас, – сказал Матвей.

– Именно сейчас. Пока ты не сделал еще одну глупость.

– Это не твое дело.

– Ошибаешься. Когда рядом ребенок, это и мое дело тоже.

Я медленно опустила папку на подоконник и, наверное, должна была уйти. Сразу. Немедленно.

Но осталась.

Потому что услышала свое имя.

– Эта женщина здесь второй день, – сказала Яна. – Второй, Матвей. А Лиза уже к ней тянется.

– И что?

– То, что ты снова ведешь себя так, будто можно просто пустить в жизнь кого угодно, если тебя потянуло.

– Достаточно.

– Нет, недостаточно! – В ее голосе зазвенело настоящее чувство, не светский лед. – Ты потом снова соберешь себя по кускам, как всегда. А ребенок – нет.

Я вцепилась пальцами в перила.

Сердце колотилось так, будто я не подслушивала, а бежала.

Матвей заговорил тише. И от этого – опаснее.

– Не смей говорить о Лизе так, будто только ты знаешь, что для нее лучше.

– Я хотя бы вижу, что происходит! – почти сорвалась Яна. – Ты смотришь на эту Арину так, как не смотрел уже много лет. Думаешь, это никто не заметил?

Тишина.

Проклятая, длинная, тяжелая тишина.

Я не дышала.

– Яна, – наконец сказал Матвей. – Уходи.

– Значит, я права.

– Уходи.

– А если она уйдет потом? Ты уверен, что Лиза переживет это еще раз?

Меня будто ударили.

Еще раз.

Вот оно.

Вот, значит, чего я еще не знала.

Кто-то уже приходил.

Кто-то уже был важен.

И кто-то уже ушел.

Я не стала слушать дальше.

Просто подхватила папку и быстро, тихо ушла наверх, пока никто не увидел меня на лестнице.

В кабинете на втором этаже я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Вот же черт.

Вот же черт, черт, черт.

Теперь все становилось еще сложнее.

Не просто мужчина с прошлым. Не просто отец. А человек, который уже однажды не удержал рядом кого-то, к кому привязался его ребенок.

И теперь я, получается, вхожу ровно в ту же опасную зону.

Через несколько минут в дверь постучали.

Конечно.

– Можно? – голос у Матвея был уже совершенно спокойный.

Я отошла от двери и села за стол.

– Да.

Он вошел и сразу все понял.

По лицу.

По позе.

По тому, как я не смотрела на него.

– Ты слышала, – сказал он.

Не спросил.

Я кивнула.

– Да.

Он прикрыл дверь за собой.

Остался стоять.

– Это не совсем так, как прозвучало.

Я невесело усмехнулась.

– Люблю мужчин, которые начинают объяснение именно с этой фразы. Обычно дальше идет только хуже.

– Арина.

– Что? – я наконец посмотрела на него. – Ты хочешь сказать, что никто не уходил? Что Лиза ни к кому не привязывалась? Что у тебя нет привычки пускать людей ближе, а потом оставаться с последствиями?

Он медленно выдохнул.

– Хочу сказать, что после развода у меня действительно были отношения. Недолгие. И неудачные. Женщина оказалась не готова к ребенку, к моей жизни, к ответственности. Лиза к ней потянулась. Потом та исчезла. И да – это было тяжело.

Я молчала.

– С тех пор я никого не подпускал близко к дому, – продолжил он. – И уж точно не к дочери.

– А меня подпустил.

Он сделал шаг ко мне.

– Да.

– Почему?

Серые глаза не дрогнули.

– Потому что с тобой у меня с самого начала не получилось держать дистанцию.

Господи.

Ну почему он говорит такие вещи именно тогда, когда разуму и так тяжело держаться?

– Это плохая причина, – прошептала я.

– Знаю.

– Особенно когда рядом ребенок.

– Знаю.

– Тогда почему ты продолжаешь?

Он подошел еще ближе.

Остановился в полуметре.

– Потому что, если сейчас отступлю, это будет не забота о Лизе. Это будет трусость.

Я встала.

Не специально.

Просто не смогла сидеть, когда он смотрел так.

– А если Яна права?

– В чем?

– Если я тоже однажды уйду?

Он долго молчал.

А потом ответил:

– Тогда я переживу это сам. Но не стану заранее отказываться от того, что может быть настоящим, только потому, что боюсь потерь.

Я закрыла глаза.

Вот что с ним делать, а?

Что делать с мужчиной, который умеет быть таким сложным, таким резким, таким невыносимым – и в то же время в самые важные моменты говорит именно то, от чего у тебя внутри все сдается?

– Арина, – тихо сказал он, – я не прошу тебя сейчас ни о чем. Ни решений, ни обещаний. Просто… не убегай только из-за страха.

Я открыла глаза.

И увидела в его лице не давление.

Не ожидание.

А уязвимость, которую он почти ненавидел показывать.

Вот она и добила.

Я шагнула к нему сама.

На этот раз медленно.

Осознанно.

Подняла руку и коснулась его щеки.

– Я не умею не бояться, – призналась честно.

Матвей накрыл мою ладонь своей.

– Я тоже.

– Это ужасное начало.

– Возможно.

– И мне совсем не нравится, что ты действуешь на меня лучше здравого смысла.

Уголок его рта дрогнул.

– Взаимно.

Я улыбнулась.

Слабо.

Почти устало.

– Значит, мы оба пропали.

– Похоже на то.

Он наклонился первым.

Но в этот раз поцелуй был другим.

Не вспышкой.

Не срывом.

Тише. Глубже. Опаснее именно этим – потому что в нем уже не было случайности.

Только выбор.

Мой.

Его.

Наш.

И где-то на краю сознания я понимала: если сейчас не остановлюсь, назад уже не получится.

Беда в том, что я больше не хотела назад.

Глава 11

Первое, что я поняла через два дня после второго поцелуя: работать рядом с Матвеем и делать вид, что между нами ничего не происходит, задача для человека с железной нервной системой.

У меня такой не было.

Потому что он теперь постоянно оказывался рядом в самые неподходящие моменты.

Слишком близко наклонялся над чертежом.

Слишком спокойно говорил:

– Тебе нужен еще один образец?

И я вместо “да” слышала подтекст, которого там, возможно, и не было.

А иногда был.

В этом, собственно, и заключалась проблема.

Мы не обсуждали, что именно происходит. Не давали этому названия. Не устанавливали правил. Просто двигались рядом по опасно тонкому льду, где все уже ясно телу и сердцу, но разум еще делает вид, что это называется “рабочая близость”.

Особенно “рабочей” она казалась вчера, когда Матвей, проходя за моей спиной, положил ладонь мне на талию – всего на секунду, чтобы обойти стремянку в узком проходе.

Секунда.

Всего одна.

А я потом десять минут смотрела в каталог тканей, ничего не видя.

Сегодня к вечеру основные замеры были закончены, палитра для Лизиной комнаты утверждена, а няня увезла девочку в город на занятие по рисованию.

Дом опустел.

Я стояла в будущей библиотеке, записывала пометки про встроенные полки и вдруг услышала за спиной:

– Освободи вечер.

Я обернулась.

Матвей стоял в дверях, одной рукой опираясь о косяк. Спокойный. Собранный. Слишком красивый для человека, который так разговаривает, будто раздает распоряжения вселенной.

– Это приглашение? – уточнила я.

– Да.

– Ужасно сформулированное.

– Знаю.

– И куда же, интересно, я должна освободить вечер?

Он чуть улыбнулся.

– На свидание.

Я застыла.

Не потому, что не ожидала. Наоборот, ожидала слишком.

Просто услышать это вслух оказалось гораздо опаснее.

– Так прямо? – спросила я, складывая карандаш в блокнот.

– А как еще?

– Обычно люди притворяются, что все случайно. “Поужинаем после работы”, “заскочим куда-нибудь”, “надо обсудить проект в непринужденной обстановке”.

– Мне не шестнадцать.

– А жаль. Возможно, тогда в тебе было бы больше романтики.

– В тебе сейчас ее на двоих хватит.

– Не обольщайся.

Он оттолкнулся от двери и подошел ближе.

– Так что?

Я посмотрела на него.

На серые глаза. На спокойный рот. На эту его манеру держаться так, будто ответ уже знает, но все равно ждет его всерьез.

– Это плохая идея, – сказала я.

– Почему?

– Потому что я не уверена, что у нас получится просто поужинать и не сказать друг другу что-нибудь, после чего станет еще сложнее.

– Уже поздно бояться “сложнее”.

– Я не боюсь.

– Врешь.

– Иногда ты раздражаешь меня с первого слова.

– А иногда?

Я вздохнула.

– А иногда – с паузы между ними.

Он рассмеялся.

Негромко. По-настоящему.

И опять у меня в груди что-то опасно смягчилось.

– Семь вечера, – сказал Матвей. – Я заеду.

– Ты все еще думаешь, что я плохо умею отказывать?

– Нет. Я думаю, что ты тоже хочешь пойти.

Я подняла подбородок.

– Самоуверенно.

– Зато правда.

– Иди работай, Громов.

– Это “да”?

– Это “иди”.

– Понял. Значит, “да”.

Я швырнула в него образцом ткани.

Он поймал.

И ушел с таким видом, будто только что выиграл незначительную, но принципиальную войну.

А я осталась стоять посреди библиотеки и думать, что в моем возрасте женщина должна быть уже умнее.

Хотя бы немного.

К семи я, разумеется, опять переоделась трижды.

И, разумеется, ненавидела себя за это.

Но когда Матвей увидел меня в темно-зеленом платье и просто замер на секунду, все моральные страдания окупились.

– Что? – спросила я, закрывая дверь.

– Ничего.

– Это у вас семейное, что ли?

– Просто если я сейчас скажу честно, мы никуда не поедем.

Я почувствовала, как щеки предательски теплеют.

– Ладно. Молчи.

– Уже.

Мы поехали в ресторан в центре – не пафосный, а красивый, камерный, с приглушенным светом, белыми скатертями и музыкой, которую не хотелось выключить через три минуты.

Хороший выбор.

Опасно хороший.

– Ты часто сюда ходишь? – спросила я, когда нам принесли вино.

– Нет.

– Почему именно сюда?

Матвей посмотрел на меня поверх бокала.

– Потому что здесь можно разговаривать.

– А в других местах ты чем обычно занимаешься?

– Не тем, что стоит обсуждать в начале свидания.

– О, то есть это все-таки свидание.

– А ты думала?

– Я думала, у тебя кризис среднего возраста, и ты развлекаешься за мой счет.

– У меня до кризиса еще есть время.

– Самоуверенно.

– С тобой это слово стало звучать как диагноз.

– Потому что подходит.

Он улыбнулся и вдруг спросил:

– Ты часто ходишь на свидания?

Я чуть не поперхнулась вином.

– Прямо так?

– А как надо?

– Хоть немного издалека. С погоды, политики, состояния фондового рынка.

– Мне неинтересен фондовый рынок.

– А моя личная жизнь, значит, интересна?

– Да.

Сказано было спокойно.

Без нажима.

Но от этого “да” я почему-то тут же перестала улыбаться.

– После развода почти не ходила, – ответила честно. – Пару раз меня пытались куда-то вытащить. Без особого успеха.

– Почему?

– Потому что большинство мужчин в моем возрасте либо ищут сиделку для своей усталости, либо бесплатного психотерапевта с функцией сексуального обслуживания.

Матвей усмехнулся.

– Жестко.

– Зато правда.

– А я кто в этой классификации?

– Ты отдельная категория.

– Это комплимент?

– Пока не решила.

Нам принесли еду. На несколько минут разговор прервался – и, к моему удивлению, тишина снова не была неловкой. С ним это вообще слишком быстро стало нормой. Как будто можно молчать и все равно быть в диалоге.

Опасная штука.

– А ты? – спросила я, когда мы снова остались с вином и друг другом. – Часто водишь женщин сюда?

Матвей покачал головой.

– Нет.

– Не любишь рестораны?

– Не люблю случайность в людях.

– А я, значит, не случайность?

Он посмотрел так, что у меня сердце опять дало сбой.

– Нет, Арина. Ты как раз совсем наоборот.

Мне хватило ровно вдоха, чтобы ответить что-нибудь привычно колкое.

Именно в этот момент зазвонил его телефон.

Матвей посмотрел на экран – и лицо у него изменилось мгновенно.

Я почувствовала это раньше, чем он успел ответить.

– Да, – сказал он уже совсем другим голосом.

Пауза.

Он резко выпрямился.

– Что значит “температура сорок”? Где врач? … Почему мне звоните только сейчас? … Я еду.

Он сбросил вызов и встал.

У меня уже все внутри похолодело.

– Лиза?

– Да.

– Что случилось?

– Няня говорит, резко поднялась температура, ее знобит, врача пока нет.

Я уже тоже поднималась, схватив сумку.

– Поехали.

– Арина, не нужно.

Я уставилась на него.

– Ты серьезно сейчас?

Он будто только в этот момент понял, что сказал не то.

– Прости. Поехали.

Мы вылетели из ресторана почти бегом.

В машине Матвей был сосредоточен так страшно, что мне хотелось хоть как-то дотянуться до него, но я не знала, имею ли право.

– С ней часто так бывает? – спросила я тихо.

– Нет.

– Это может быть что-то серьезное?

– Не знаю.

И вот это “не знаю”, сказанное таким тоном, было страшнее всего.

Потому что в нем не было привычной уверенности.

Только страх.

Настоящий.

Человеческий.

Я медленно положила ладонь поверх его руки на коробке передач.

Просто на секунду.

Матвей не посмотрел на меня.

Но пальцы его чуть разжались.

И он не убрал руку.

Остаток дороги мы ехали молча.

Так закончилось наше первое свидание.

Точнее – так оно только началось по-настоящему.

Глава 12

Лиза лежала в своей комнате, красная, мокрая от пота и какая-то слишком маленькая для всей этой высокой температуры.

Меня будто ударило изнутри, когда я увидела ее лицо.

Дети вообще не должны так выглядеть.

Матвей сразу опустился рядом на кровать, коснулся лба дочери и побледнел так, что даже мне стало страшно.

– Пап…

Голос у нее был слабый, сиплый.

– Я здесь, – сказал он мгновенно. – Я здесь, малыш.

Эта фраза что-то сделала со мной.

Что-то очень женское, очень болезненное.

Потому что иногда любви достаточно просто в этих двух словах.

Врач приехал через двадцать минут – молодой, собранный, с усталым лицом человека, который за один вечер уже видел слишком много чужой паники. Осмотрел Лизу, послушал, проверил горло, задал вопросы.

– Похоже на острый вирус, – сказал он наконец. – Пока ничего критического не вижу, но температура высокая, сбиваем, наблюдаем ночь. Если будет рвота, судороги, сыпь или температура не начнет снижаться – сразу в стационар.

Матвей кивнул.

Слишком коротко.

Слишком сдержанно.

Я стояла чуть в стороне, держа наготове стакан воды, жаропонижающее, полотенце – все подряд, лишь бы не чувствовать себя бесполезной.

Когда врач уехал, Лиза задремала.

Няня ушла вниз.

В комнате остались только мы с Матвеем и тихо работающий увлажнитель воздуха.

Он сидел у кровати, наклонившись вперед, локти на коленях, сцепленные руки. В этой позе было столько сдерживаемого напряжения, что у меня заболело горло.

– Матвей, – тихо сказала я. – Ей станет легче.

Он кивнул, не оборачиваясь.

– Знаю.

Но по голосу было ясно – ничего он сейчас не знает. И не хочет знать никакие рациональные слова.

Я подошла ближе.

Положила руку ему на плечо.

Он накрыл ее своей ладонью почти сразу.

– Спасибо, что поехала, – произнес он хрипло.

– Даже не думай благодарить за такое.

– Все равно спасибо.

Я опустилась на корточки рядом, чтобы не нависать над ним.

И только тогда увидела, насколько он вымотан.

Не просто сегодняшним вечером.

Всем.

Всей этой жизнью, где ты должен быть сильным за двоих, а иногда и за троих, и никто не отменяет ни работу, ни страх, ни чувство вины.

– Ты давно один с ней? – спросила я осторожно.

Матвей смотрел на спящую дочь.

– Почти три года.

– Ее мама не участвует?

Он долго молчал.

А потом, все так же не глядя на меня, сказал:

– Участвует отсутствием.

Я сжала губы.

– Это не шутка, я понимаю.

– И не трагедия, которую хочется обсуждать. Просто факт. Она не захотела быть матерью. Сначала думала, что сможет, потом – что научится, потом – что ей просто тяжело. А потом однажды сказала, что задыхается и не обязана ломать свою жизнь о чужие ожидания.

Я слушала, не дыша.

– И ушла?

– Да.

– Совсем?

Он кивнул.

– Поначалу еще звонила. Приезжала пару раз. Потом все реже. Сейчас может написать раз в несколько месяцев. Подарок на день рождения прислать. Лиза знает, что мама есть. Но не ждет ее.

В груди у меня все сжалось.

– Господи…

Матвей усмехнулся.

Без радости.

– Вот и я сначала так же реагировал.

– Как она могла?

– Очень просто. Люди всегда могут выбрать себя.

Я вздрогнула.

Потому что это было сказано не про нее одной.

Про всех, кто однажды уходит, оставляя другого разбираться с руинами.

– Поэтому ты так зацепился за Лизу? – спросила я почти шепотом. – Потому что остался для нее единственным взрослым, который точно не исчезнет?

Он наконец повернул голову ко мне.

Серые глаза в полумраке казались темнее обычного.

– Я не “зацепился” за нее, Арина. Я живу ею.

И вот это прозвучало так, что мне захотелось плакать.

От нежности.

От боли.

От понимания, насколько сильно этот мужчина умеет любить – и как страшно, должно быть, ему снова впускать кого-то в свое сердце рядом с дочерью.

Лиза тихо застонала во сне.

Мы оба тут же обернулись к ней.

Матвей поправил одеяло, дотронулся до влажных волос.

Я машинально взяла чистое полотенце, намочила его прохладной водой и подала ему.

Он не взял.

Только посмотрел.

– Помоги мне, – сказал тихо.

И я почему-то почувствовала, что речь сейчас не только про полотенце.

Я осторожно провела тканью по горячему лбу девочки, по вискам, по шее. Лиза вздохнула и чуть повернулась ко мне, не просыпаясь.

Матвей смотрел на это так, что мне пришлось опустить глаза.

Слишком много в его взгляде было.

Слишком личное.

Через час температура начала понемногу снижаться.

Няня предлагала мне уехать – поздно, неудобно, все под контролем.

Я даже почти согласилась.

Но когда спустилась в холл за пальто, Матвей вышел следом.

– Останься.

Он сказал это негромко.

Но я все равно замерла.

– В каком смысле?

– В прямом. Не уезжай сегодня.

Сердце ухнуло.

Он тут же понял, как это могло прозвучать, и провел рукой по лицу.

– Не из-за… не поэтому. Просто… если ночью снова поднимется температура, если что-то пойдет не так, мне будет легче, если ты здесь.

Я смотрела на него.

На мужчину, который не умел просить легко. Которому, вероятно, вообще легче было свернуть гору, чем честно сказать: побудь рядом.

– Хорошо, – ответила я.

Матвей закрыл глаза на короткое мгновение.

– Спасибо.

– Только не начинай опять благодарить за нормальные человеческие вещи.

– Постараюсь.

– Слабо верю.

Уголок его рта дрогнул.

– У тебя, кстати, ужасная привычка спасать в тот момент, когда я уже почти развалился.

– У меня много ужасных привычек.

– Замечаю.

– Привыкай.

Он посмотрел на меня так, что я внезапно остро поняла: если останусь в этом доме на ночь, то обратно уже не будет никакой “рабочей дистанции”.

Впрочем… ее уже и так не было.

Глава 13

Мне постелили в гостевой комнате на втором этаже – напротив спальни Лизы.

Комната была светлая, спокойная, почти безличная. Я успела это отметить автоматически, дизайнерским взглядом. Потом сняла серьги, распустила волосы, умылась и на секунду замерла перед зеркалом.

Как быстро, оказывается, женщина может попасть в ситуацию, которую снаружи трудно объяснить.

Не любовница.

Не невеста.

Не “просто дизайнер”.

А кто?

Та, кого мужчина попросил остаться ночью, потому что боится за дочь и почему-то доверяет именно ей?

Звучало слишком глубоко.

Опасно глубоко.

Я переоделась в футболку и спортивные штаны, которые всегда возила в машине на случай внезапных поездок за город или ремонта, и вышла в коридор.

Свет в спальне Лизы еще горел.

Дверь была приоткрыта.

Я подошла тихо и увидела Матвея – он сидел у кровати дочери, читая что-то вполголоса из книги с иллюстрациями. Голос у него был низкий, спокойный, удивительно мягкий. Совсем не тот, которым он вел переговоры, спорил со мной или отвечал подрядчикам.

Тот голос, который знали только самые свои.

Я не должна была подслушивать.

Но осталась.

Потому что в такие моменты мужчина раскрывается сильнее, чем в признаниях.

Лиза уже почти спала.

– Пап, – едва слышно сказала она.

– Мм?

– Арина уехала?

Он помолчал секунду.

– Нет. Осталась.

– Хорошо, – шепнула Лиза. – С ней как-то… спокойно.

Я прикрыла глаза.

Матвей отложил книгу и очень осторожно поцеловал дочь в лоб.

– Спи.

Я ушла от двери раньше, чем он успел выйти и заметить меня.

На кухне было темно, только над рабочей поверхностью горела подсветка. Я налила себе воды и стояла у окна, когда услышала шаги.

– Не спится? – спросил Матвей.

Я обернулась.

Он тоже успел переодеться – в домашние брюки и серую футболку, которая, кажется, была создана специально для того, чтобы женщинам было сложнее мыслить.

– Уже лучше, – сказала я. – Ей правда полегче.

– Да.

Он подошел к столу, взял стакан, но воды себе не налил.

Просто стоял напротив, смотрел.

И молчание на этот раз было другим.

Ночным.

Слишком личным.

– Ты так смотришь, – не выдержала я, – будто собираешься сказать что-то опасное.

– А если собираюсь?

– Тогда не надо.

– Почему?

– Потому что ночь, ребенок наконец уснул, я в твоем доме, в твоей футболке не стою только чудом, и если ты сейчас скажешь что-нибудь… я могу отреагировать не как разумный человек.

Матвей медленно выдохнул.

– В моей футболке?

– Это была метафора, не цепляйся.

– Жаль. Мне понравилось.

Я прикрыла глаза ладонью.

– Ты невыносим.

– Я знаю.

– И пользуешься этим.

– Уже да.

– Бессовестный.

– Только с тобой.

Вот ведь.

Вот как с ним спорить?

Никак.

Особенно ночью. Особенно в полутемной кухне. Особенно когда он стоит босиком на холодном полу и смотрит так, будто мы оба уже давно перестали притворяться.

– Матвей, – тихо сказала я. – Не надо.

Он сделал шаг ближе.

– Почему?

– Потому что если сейчас ты меня поцелуешь, я не остановлюсь.

– А если я не хочу, чтобы ты останавливалась?

Сердце ударило так, что я почти физически это почувствовала.

– У тебя дочь болеет за стенкой, – прошептала я.

– Я помню.

– А я пытаюсь тоже помнить.

– И как, помогает?

– Нет.

Он подошел вплотную.

Ладонь поднялась к моему лицу.

Коснулась виска.

Заправила волосы за ухо.

Так медленно, что у меня поджались пальцы ног.

– Ты красивая, когда стараешься быть сильной, – сказал он. – И еще красивее, когда у тебя это не получается.

Я закрыла глаза.

Все.

Конец моему благоразумию.

– Это ужасно нечестный прием, – пробормотала я.

– Согласен.

– Тогда почему…

– Потому что я слишком давно хочу тебя поцеловать не между ссорами и не на бегу.

И поцеловал.

Медленно.

Словно спрашивая.

Но у меня уже не осталось ни одного ответа, кроме встречного движения.

Я обняла его за шею.

Он прижал меня к себе так, будто держал не женщину, а что-то, чего боялся лишиться даже на секунду.

Поцелуй был глубоким, теплым, ночным до мурашек.

Совсем не похожим на прошлые.

В нем не было вспышки.

Только медленное признание в том, что мы оба уже слишком далеко зашли.

Его ладонь легла мне на спину, потом ниже, удерживая, а не подталкивая. И от этого контроля, оттого, как бережно и в то же время властно он держал меня, у меня подкашивались колени гораздо сильнее, чем от любой грубости.

Я сама прижалась ближе.

Почувствовала, как он резко втянул воздух.

– Арина… – выдохнул он мне в губы.

И в этом одном слове было столько желания, что я чуть не застонала.

Но именно в этот момент на втором этаже тихо скрипнула дверь.

Мы замерли.

Послышались легкие шаги.

Лиза.

Матвей отстранился первым.

Очень медленно.

С усилием.

Я тоже отступила, с трудом восстанавливая дыхание.

Через пару секунд в дверях кухни появилась сонная девочка с пледом в руках.

– Пап, мне приснилось что-то странное…

Она не договорила, потому что увидела нас.

Перевела взгляд с него на меня.

Потом обратно.

И очень, очень медленно прищурилась.

– А-а-а, – сказала она.

Господи.

Я готова была провалиться под пол.

Матвей, кажется, тоже.

– Лиза, – начал он ровно, – мы просто…

– Даже не начинай, – сонно отмахнулась она. – Я не маленькая.

И это была настолько его интонация, что я, несмотря на ужас ситуации, чуть не рассмеялась.

Лиза подошла ко мне и протянула плед.

– Ты все равно лучше умеешь гладить по голове, когда плохо.

Все.

После этого у меня внутри окончательно что-то сдалось.

Я взяла плед, опустилась перед ней на колени и тихо спросила:

– Хочешь, я посижу у тебя, пока ты снова не уснешь?

Она кивнула.

И, уже разворачиваясь к двери, добавила:

– Только вы там потом без меня не целуйтесь долго. Я болею и мне обидно.

Матвей закрыл глаза рукой.

Я уткнулась лбом ему в плечо, беззвучно смеясь.

– Твоя дочь нас уничтожила, – прошептала я.

– Да, – глухо ответил он. – И, кажется, вполне осознанно.