Дом для счастья (СИ)

Текст добавлен: 13 июня 2026, 15:30

Текст книги "Дом для счастья (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 3

Кабинет на втором этаже был почти точной копией Матвея.

Сдержанный.

Чистый.

Собранный.

И слишком правильный.

Темное дерево, графитовые стены, огромный стол, книги в идеальном порядке, ни одной случайной вещи. Даже карандаши в стакане стояли так ровно, будто их строили по линейке.

– Ничего личного, – заметила я, оглядываясь.

– Это кабинет, а не исповедь.

– И все же по нему видно, что у хозяина тяжелые отношения с хаосом.

– У меня тяжелые отношения с глупостью.

– Значит, мы еще повоюем.

Он поставил на стол папку с планами и развернул ее передо мной.

– Здесь все чертежи, инженерка, сметы по уже выполненным работам. Второй этаж почти готов, но детский блок я сознательно не трогал.

– Потому что боялись ошибиться?

– Потому что не хотел делать вид, будто знаю, что ей нужно.

Я подняла взгляд.

В этих словах было больше честности, чем в половине мужчин, с которыми мне приходилось иметь дело за всю жизнь.

– Это уже хороший знак, – тихо сказала я.

– Какой именно?

– Тот, что вы не пытаетесь изобразить идеального отца.

– Я и не близко.

– Идеальных вообще не бывает.

– Тогда почему все от них так многого ждут?

Я не нашлась с ответом сразу.

Наверное, потому что сама слишком долго ждала от людей именно этого. От бывшего мужа – что выберет нас, а не свою карьеру и удобную свободу. От матери – что хотя бы раз посмотрит на меня без вечного “я же говорила”. От себя – что всегда буду сильной и собранной, даже когда хочется лечь на пол в ванной и пореветь.

– Потому что так проще разочаровываться, – сказала я наконец.

Матвей посмотрел на меня слишком внимательно.

– А вы часто разочаровывались?

– Сегодня у нас вечер неудобных вопросов?

– Сегодня у нас рабочая поездка. Вы сами напомнили.

– Значит, держите дистанцию, Матвей Андреевич.

– А вы сразу переходите на официальное, когда злитесь?

– Я не злюсь.

– Конечно.

Я скрестила руки на груди.

– Что “конечно”?

– Ничего. Мне просто нравится, как вы начинаете смотреть. Будто мысленно уже выбираете, чем бы в меня запустить.

– Пока только мысленно.

– Это обнадеживает.

Я уставилась на план этажа, чтобы не смотреть на него. Потому что этот мужчина обладал неприятным даром – стоило ему чуть смягчиться, и рядом с ним становилось опасно легко дышать.

– Так, – сказала я, возвращаясь к делу. – Комната Лизы где?

Он подошел ближе и указал на схему.

Слишком близко.

Я почувствовала его тепло даже сквозь одежду и разозлилась на собственное тело за то, что оно вообще это заметило.

– Здесь, – сказал он. – И рядом игровая, которую мы пока не трогали.

– А ваша спальня?

– Зачем вам?

– Чтобы понимать логику приватных зон.

– Вот тут.

Его палец скользнул по плану.

Я кивнула.

– Удобно. Но если Лиза часто приходит к вам ночью, это не очень хорошее разделение.

Он чуть нахмурился.

– Почему?

– Потому что ребенку важно добегать до родителя быстро и без ощущения, будто он идет через полмира. Особенно если ей тревожно.

Матвей молчал пару секунд.

– Она часто приходит.

Я мягко постучала карандашом по схеме.

– Значит, будем думать. Возможно, спальню придется смещать или хотя бы менять маршруты света и ощущения переходов. Чтобы дом не пугал ночью.

– Дом ее пугает.

– Не дом, – сказала я. – Пустота. Большое пространство без следов жизни. Дети это чувствуют быстрее взрослых.

Он смотрел на чертеж так, будто видел не линии и стены, а что-то совсем другое.

– Она почти не спит здесь, – признался он. – Засыпает у меня в квартире в городе. А сюда приезжает… как на чужую территорию.

– Потому что это пока не ее дом. Это просто красивое место, где все слишком идеально и ничего не трогают руками.

– А вы всегда вот так видите?

– Что именно?

– Людей через пространство.

Я усмехнулась.

– К сожалению. Иногда это мешает жить.

– А мне кажется, наоборот.

– Потому что вы не пробовали с этим жить.

Матвей вдруг оперся ладонями о стол и чуть наклонился ко мне.

– Тогда расскажите.

– Что рассказать?

– Что вам мешает жить.

Вот так просто.

Без подготовки.

Без привычного мужского кружения вокруг темы.

Я подняла глаза – и зря.

Слишком близко. Слишком серьезно. Слишком не похоже на игру.

– Почему вам это интересно? – спросила я тише.

– Потому что вы не похожи на женщину, которая просто делает работу и уходит домой.

– А на кого похожа?

Он задержал взгляд на моем лице.

– На ту, которая очень старается казаться легче, чем ей есть на самом деле.

Черт.

Это было слишком точно.

Я отступила на шаг, якобы чтобы лучше видеть план.

– А вы, значит, мастер рентгена по человеческим душам?

– Нет. Просто у меня тоже есть опыт.

– Прекрасно. Тогда у каждого останется свой.

Тон вышел резче, чем следовало.

Матвей выпрямился.

И сразу снова стал тем самым – собранным, холодноватым, дистанционным.

– Как скажете, – произнес он.

Ох.

Вот и все.

Одно неловкое движение – и между нами опять выросла стена.

Я почему-то сразу почувствовала укол досады.

На себя.

На него.

На этот идиотский вечер, который зачем-то все время норовил стать не только рабочим.

– Ладно, – сказала я уже спокойнее. – Покажите комнату Лизы.

Он молча кивнул и вышел первым.

Комната девочки оказалась большой, светлой, с двумя окнами и выходом на маленький балкон. Но в ней до сих пор почти ничего не было – кровать, шкаф, временный стеллаж для книг, стол, который явно выбирали в спешке, и коробки у стены.

Не комната. Промежуточная станция.

Я медленно прошлась по пространству.

– Она здесь не живет, – сказала я.

– Я в курсе.

– Нет, я не в переносном смысле. Здесь буквально нет ее. Ни рисунков, ни мелочей, ни беспорядка, ни следов. Здесь можно поселить любого ребенка, и ничего не изменится.

Матвей стоял у двери, засунув руки в карманы.

– Я надеялся, что она сама постепенно освоится.

– Дети не осваиваются там, где им не разрешили оставить след.

Он нахмурился.

– Я ей все разрешаю.

– Нет, – покачала головой я. – Вы, возможно, так думаете. Но по дому видно другое. Здесь ничего нельзя уронить, сдвинуть, испачкать, повесить криво и забыть. Тут все под контролем. А детям в контроле тесно.

– Вы сейчас обвиняете меня в том, что я слишком стараюсь?

– Я сейчас говорю, что вы боитесь хаоса больше, чем хотите уюта.

Он шагнул в комнату.

– А вы всегда так разговариваете с заказчиками?

– Только с теми, кто способен выдержать правду.

– Самоуверенно.

– Зато эффективно.

– Или просто удобно для вас.

Я повернулась к нему.

– А для вас что удобно, Матвей? Делать вид, что проблема в мебели, а не в том, что вы оба ходите вокруг этой жизни на цыпочках, будто боитесь дотронуться?

Слова вылетели быстрее, чем я успела их остановить.

Тишина стала ледяной.

Он смотрел на меня неподвижно.

Жестко.

Опасно.

Вот теперь я действительно перебрала.

– Простите, – сказала я первой. – Это было лишнее.

Матвей молчал еще несколько секунд.

Потом очень спокойно произнес:

– Да. Лишнее.

Я стиснула пальцы.

– Я выйду на воздух.

И, не дожидаясь ответа, пошла к балконной двери.

Холод ударил в лицо почти с облегчением.

На улице уже совсем стемнело. Сосны качались в ветре, где-то далеко лаяла собака, дом за спиной дышал светом из окон. Я вцепилась в перила и выдохнула.

Ну молодец, Арина.

Просто блестяще.

Вторая встреча – и уже полезла мужчине под кожу так глубоко, будто имеешь право.

Дверь за спиной открылась.

Конечно.

Кто бы сомневался.

Матвей вышел на балкон и встал рядом. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы я чувствовала его присутствие всем телом.

– Я не хотел вас обидеть, – сказала я, не оборачиваясь.

– Я знаю.

– Но обидела.

– Да.

Честно.

Как всегда у него – если уж говорит, то без смягчающих подушек.

Я кивнула.

– Тогда извините.

Он помолчал.

– Принято.

– Спасибо.

– Но вы не совсем ошиблись.

Я резко повернула голову.

Матвей смотрел вперед, в темноту.

– Я действительно боюсь, – сказал он тихо. – Только не хаоса. Ошибиться. Сделать так, что ей здесь будет плохо. Или что она однажды посмотрит на меня и подумает, что со мной нельзя чувствовать себя дома.

Вот теперь мне стало по-настоящему стыдно.

Потому что я попала. И знала это. Но не имела права бросать человеку правду в лицо как камень.

– Она так не подумает, – сказала я мягко.

Он усмехнулся одними губами.

– Вы уверены?

– Да.

– Откуда?

Я наконец посмотрела ему прямо в лицо.

– Потому что она уже сейчас знает, что вы хороший. Просто снаружи злой.

На этот раз он рассмеялся тихо.

Совсем коротко.

И от этого смеха в груди что-то болезненно, сладко качнулось.

– Вам идет, когда вы не защищаетесь, – сказал он вдруг.

– А вам – когда не командуете.

Серые глаза задержались на моих губах. На миг. На долю секунды. Но я заметила.

И он понял, что я заметила.

Черт.

Воздух между нами вдруг стал опасным, как перед грозой.

Мне хватило ума сделать шаг назад первой.

– Завтра я приеду еще раз, – сказала быстро. – Уже работать. Мне нужны будут замеры, фото, разговор с Лизой и ваше терпение.

– С последним сложнее всего.

– Придется постараться.

– Ради вас?

– Ради дочери.

– Жаль, – тихо сказал он.

Я замерла.

– Почему?

– Потому что ради вас я бы постарался сильнее.

Вот же.

Вот же невозможный человек.

Я открыла рот, чтобы ответить чем-нибудь острым, спасительным, привычным, но в этот момент из комнаты донесся сонный детский голос:

– Пап, а вы долго еще будете там смотреть друг на друга?

Мы оба резко обернулись.

Лиза стояла в дверях, щурясь и прижимая к груди плюшевую лису.

– Я уже хочу спать дальше, – сообщила она. – А у вас тут как в кино.

Матвей прикрыл глаза рукой.

Я не выдержала и расхохоталась.

Именно так, кажется, и был окончательно разрушен остаток нашей с ним безопасной дистанции.

Глава 4

На следующее утро я проснулась раньше будильника.

Это уже было плохим признаком.

Еще более плохим было то, что первой мыслью оказался не список дел, не кофе и не срочный проект для заказчицы, которая никак не могла выбрать между “теплым бежевым” и “нежным бежевым”, а серые глаза мужчины, который вчера смотрел на меня на темном балконе так, будто между нами происходило что-то не вполне рабочее.

– Нет, – сказала я потолку. – Даже не начинай.

Потолок промолчал, как и положено хорошо воспитанным потолкам.

Я встала, сварила кофе, открыла ноутбук и час честно пыталась заниматься делом. Получалось плохо.

Перед глазами стояла Лиза в пижаме с лисами.

Ее слишком взрослый взгляд.

То, как изменился Матвей, когда она спустилась по лестнице.

То, как он признался, что боится.

И хуже всего – то, как это признание во мне отозвалось.

Потому что слабость в мужчине вроде него не отталкивала.

Она делала его опаснее.

Телефон зазвонил, когда я как раз пыталась сосредоточиться на раскладке света в кухне одного загородного дома.

Мама.

Ну конечно.

Я пару секунд смотрела на экран, потом все-таки ответила.

– Доброе утро.

– Для кого доброе? – бодро спросила мама тоном человека, у которого всегда есть свежая тревога наготове. – Ты вчера опять поздно вернулась?

– Мама, откуда ты знаешь?

– Я тебе звонила в десять. И в одиннадцать. И в полдвенадцатого.

– Это не повод делать выводы о моей нравственности.

– О твоей нравственности я давно все выводы сделала. Я о здоровье.

Я потерла переносицу.

– У меня все нормально.

– А голос у тебя какой-то странный.

– Это потому, что я только проснулась.

– В девять утра?

– У творческих людей гибкий график.

– У творческих людей потом пенсия три рубля и кошки.

Я поперхнулась кофе.

Вот спасибо.

Кошки у меня, правда, пока не было, но внутренне я все равно оскорбилась.

– Если ты звонишь только затем, чтобы снова напомнить, что я одинокая женщина на пороге старости, то давай я хотя бы сначала умоюсь.

– Я, между прочим, не это хотела сказать, – обиделась мама. – Я хотела спросить, что у тебя с тем мужчиной.

Я замерла.

– С каким мужчиной?

– А с каким у тебя сейчас может быть? С новым, конечно.

Так.

Стоп.

– Мама, откуда ты…

– Мне Лидия Петровна сказала. Видела тебя вчера вечером, как ты садилась в дорогую машину с каким-то высоким брюнетом.

Я закрыла глаза.

Лидия Петровна из соседнего подъезда была шпионской сетью районного масштаба. Если бы ее отправили работать во внешнюю разведку, полмира уже давно бы добровольно все признало.

– Это была рабочая поездка, – сказала я сквозь зубы.

– Конечно. Все так говорят.

– Мама.

– Что мама? Просто я тебя знаю. У тебя если мужчина красивый, то мозг сразу собирает чемоданы и уезжает.

– Неправда.

– Правда. Вспомни Олега.

Вот именно поэтому я и не любила утренние разговоры с матерью.

Олег.

Мой бывший муж.

Красивый, обаятельный, умный, талантливый – и абсолютно не приспособленный к реальной жизни, где любовь не спасает от предательства, если человек в какой-то момент выбирает себя одного.

– Не начинай, – тихо сказала я.

Мама замолчала.

Тоже ненадолго.

– Ты до сих пор его не простила?

Я посмотрела в окно. На чужие балконы, на серое небо, на мокрую ветку дерева, которая билась о стекло.

– Нет.

– А себя?

Вот это было уже нечестно.

– При чем тут я?

– При том, что ты всегда себя грызешь сильнее, чем других. Думаешь, я не вижу?

Я невольно усмехнулась.

– Ты только и делаешь, что видишь мои недостатки.

– Ариша, – голос у мамы вдруг стал мягче. Реже всего в мире меня обезоруживало именно это. – Я просто не хочу, чтобы тебе опять было больно.

Я прикрыла глаза.

И почти шепотом сказала правду:

– А я не хочу жить так, чтобы мне никогда не было больно. Это слишком похоже на жизнь в полсилы.

В трубке повисла пауза.

– В кого ты у меня такая упрямая? – вздохнула мама.

– В тебя.

– Не спорю.

Я улыбнулась.

Ненадолго.

– Ладно, – сказала мама уже привычнее. – Только смотри у меня. Если этот высокий брюнет окажется очередным самовлюбленным идиотом, я приеду и лично испорчу ему лицо.

– У него и без тебя характер тяжелый.

– Тем более.

Когда я отключилась, на душе почему-то стало не легче, а наоборот – будто вскрыли старый ящик, в который я давно запихнула то, что не хотела снова трогать.

Олег.

Наш брак.

Та страшная, унизительная простота, с которой все рухнуло.

Не было громкой измены, скандальной любовницы в шубе, разбитой посуды.

Была усталость.

Его вечная занятость.

Мои попытки быть удобной, понимающей, взрослой.

А потом однажды за ужином он сказал:

– Мне кажется, мы давно живем по привычке.

И дальше уже не важно, что именно говорил еще.

Важно только, что у человека, с которым ты когда-то строила “навсегда”, в голосе не было ни боли, ни борьбы. Только облегчение.

Самое унизительное в разлюбивших мужчинах – не ложь. А спокойствие.

С тех пор я терпеть не могла мужское спокойствие в болезненные моменты.

Наверное, поэтому Матвей вчера так задел меня, когда стоял на балконе и честно признавал то, чего обычно не говорят.

Это было слишком не похоже на мой прошлый опыт.

И слишком вовремя.

Телефон завибрировал сообщением.

Лиза проснулась и уже составила список того, что ее бесит. Будьте готовы.

– Муха, ты не поверишь, – сказала я пустой квартире. – Кажется, меня официально втянули в чужую семейную драму.

Если бы кошка у меня действительно была, она бы наверняка осудила.

Я улыбнулась, поставила чашку в мойку и пошла собираться.

Через час я уже снова ехала за город.

На этот раз сама.

И всю дорогу убеждала себя, что думаю только о работе.

Только о детской комнате.

Только о планировке, свете, фактурах, тканях, сценариях движения, зонировании и прочих профессиональных вещах.

А вовсе не о том, что вчера мужчина с серыми глазами сказал:

“Ради вас я бы постарался сильнее.”

Проблема была в одном.

Я ему почему-то поверила.

Глава 5

К дому я подъехала в половине одиннадцатого. Солнце наконец-то вспомнило, что существует, и добросовестно заливало светом сосны, каменную дорожку и сам особняк, который днем выглядел еще красивее – и еще безжизненнее.

Так бывает с дорогими домами, в которых пока никто не посмел жить по-настоящему. Все на месте, все со вкусом, все выверено – а души нет. Как у музейной экспозиции под названием «Здесь предположительно должны быть счастливы».

Я вышла из машины, достала сумку, папку с образцами, планшет, рулетку и уже собиралась идти к двери, как она распахнулась сама.

На крыльце стояла Лиза.

Вчерашняя пижамная принцесса сегодня выглядела иначе: джинсовый сарафан, белая футболка, хвост на макушке и выражение лица человека, которому поручили важное государственное дело.

– Ты опоздала на четыре минуты, – сообщила она, щурясь на солнце.

Я посмотрела на часы.

– Серьезно? Уже считаешь?

– Конечно. Папа говорит, время – это уважение.

Я хмыкнула.

– Учитывая, кто твой папа, не удивлена. Но я приехала не на казнь, а на творческую встречу.

– Это одно и то же, – важно сказала Лиза. – Когда папа рядом.

Я не выдержала и рассмеялась.

– А ты опасная девочка.

– Мне все так говорят.

– Тогда мы сработаемся.

Она кивнула и посторонилась.

– Проходи. Я уже все подготовила.

Ох.

Вот это было многообещающе.

В холле пахло кофе, деревом и чем-то сладким – кажется, выпечкой. Матвей стоял на кухне, разговаривая по телефону, и при виде меня только коротко кивнул. На нем была темная футболка и домашние, черт бы их побрал, брюки. Ничего криминального. Но почему-то именно в таком виде он выглядел опаснее всего. Менее официальным. Более живым. Более мужчиной, чем функцией.

Я сердито отвела взгляд.

Нет.

Не сегодня.

У меня важная миссия – завоевать доверие маленькой блондинки с лисами и составить комнату мечты.

– Доброе утро, – сказала я.

Матвей отключился и убрал телефон в карман.

– Для кого как.

– У тебя опять все человечество виновато? – поинтересовалась Лиза.

Он посмотрел на дочь с тяжелым спокойствием.

– Нет. Только подрядчик, который сорвал сроки.

– Значит, обычный вторник, – резюмировала она.

Я кашлянула, пряча улыбку.

– Простите, что вмешиваюсь, но мне кажется, в этой семье уже поздно что-то скрывать.

Матвей посмотрел на меня.

Слишком внимательно.

– Кофе будете?

– Буду, – ответила раньше, чем успела включить защитную колкость.

– Уже налила, – торжествующе сообщила Лиза. – Я знала, что ты нормальная.

– Что ж, значит, мое досье улучшается.

– Пока да, – кивнула она. – Но все зависит от комнаты.

Матвей поставил передо мной чашку.

– Сочувствую, Арина. Вас сейчас будут тестировать строже, чем меня на переговорах с инвесторами.

– Я готова, – сказала я и подмигнула Лизе. – Где наш штаб?

– Наверху!

Она схватила меня за руку и потащила к лестнице так уверенно, будто я давно была частью ее мира.

Я успела бросить через плечо:

– Если через час я не спущусь, знайте – меня захватили.

– Я слышу, – сухо ответил Матвей.

– И ничего не предпримешь?

– Пока нет. Мне интересно, кто кого.

Лиза фыркнула.

– Конечно, я.

И это прозвучало с такой спокойной убежденностью, что я мысленно согласилась.

В ее комнате действительно был организован штаб.

На полу лежал большой лист ватмана, цветные карандаши, наклейки, старые журналы, какие-то кусочки ткани, два каталога мебели и даже коробка с блестками, которые я заметила слишком поздно, чтобы успеть испугаться заранее.

– Впечатляет, – сказала я, присаживаясь на ковер.

– Я старалась, – серьезно ответила Лиза и села напротив. – Папа сказал, чтобы я не переусердствовала, но я не поняла, что это значит.

– Это значит, что ты его не послушала.

– Да.

– Правильно сделала.

Глаза у нее загорелись.

– Я знала, что ты хорошая.

– Не спеши, – предупредила я. – У меня бывают и темные стороны.

– У папы тоже.

– У твоего папы их целый архитектурный ансамбль.

Лиза снова прыснула.

– Так. Теперь главное. Какая она – твоя идеальная комната?

Она моментально посерьезнела.

– Не как в мультиках.

– Уже интересно. Почему?

– Потому что взрослые думают, что девочки любят только розовое, единорогов и вот это все. А я не люблю.

– Что любишь?

– Чтобы было похоже на лес. Но не страшный. И чтобы можно было прятаться. И читать. И рисовать. И чтобы если грустно, там становилось не так грустно.

Последнюю фразу она сказала тише.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

– Это очень хорошее пожелание, – ответила я так же тихо. – Значит, будем делать комнату, в которой можно дышать.

– И чтобы не как у всех.

– Это вообще мое профессиональное кредо.

Мы проговорили почти час.

Я узнала, что Лиза любит темно-зеленый, лис, книги про приключения, дождь за окном, гирлянды, тайники, рисовать на полу и ненавидит:

– слишком яркий свет,

– глянцевую мебель,

– “девочковые глупости”,

– балет,

– когда взрослые сюсюкают,

– и людей, которые переставляют ее вещи без спроса.

– Последнее важно, – сказала я, делая пометку. – Это про папу?

Она тяжело вздохнула.

– Иногда.

– Ясно.

– Но не потому, что он плохой, – быстро добавила Лиза. – Просто он думает, что если все правильно лежит, то ничего плохого не случится.

Я медленно подняла глаза.

Господи.

Дети видят все.

– А ты как думаешь? – осторожно спросила я.

– Я думаю, плохое все равно случается, – просто сказала она. – Даже если очень стараться.

Я сглотнула.

На секунду в комнате стало слишком тихо.

– Поэтому и нужна комната, где можно потом прятаться и приходить в себя, – добавила я.

Лиза посмотрела на меня долгим взрослым взглядом.

– Ты тоже так делаешь?

– Иногда.

– И тебе помогает?

– Иногда да.

– Тогда ладно. Будем делать.

Мы как раз принялись вырезать из журнала картинки с мягкими креслами, когда в дверях показался Матвей.

– Вы живы?

– Пап, не мешай, – отмахнулась Лиза. – У нас дизайнерская магия.

– Вижу.

Он вошел в комнату, остановился у стены и скрестил руки на груди. Взгляд его скользнул по ватману, по моим записям, по дочери, которая азартно клеила что-то криво-косо, и задержался на мне.

И вот тут случилось что-то странное.

Я вдруг увидела себя его глазами.

Сижу на полу, в деловой одежде, с закатанными рукавами, с клеем на пальцах и блесткой где-то на щеке, обсуждаю с его дочерью важность тайников и уютных углов.

Почему-то от этого стало жарко.

– Что? – спросила я, не выдержав.

– Ничего.

– У тебя вот это “ничего” на лице обычно означает целую речь.

– Просто пытаюсь понять, как вам удалось за сорок минут стать соучастницами.

Лиза гордо вскинула подбородок.

– Потому что Арина не говорит со мной как с маленькой.

– Это опасная стратегия, – заметил он.

– Зато рабочая, – парировала я.

Матвей подошел ближе и посмотрел на лист.

– “Папе запрещено заходить без стука”, – прочитал он вслух.

– Да, – сказала Лиза. – Это важное правило.

– Даже так.

– Особенно так.

Он перевел взгляд на меня.

– И вы это одобрили?

– Конечно. Детям нужна своя территория.

– А родителям, значит, нет?

– Родителям нужно мужество признать, что дети – это не их продолжение, а отдельные личности.

Лиза с восхищением посмотрела на меня.

– Можно, я тебя себе оставлю?

У Матвея дрогнул уголок рта.

– Боюсь, это не совсем так работает.

– Жаль, – вздохнула девочка. – Ты бы нам пригодилась.

Я с улыбкой ткнула ее в плечо.

– Не спеши. Я еще не видела весь список ваших семейных катастроф.

– Он длинный, – сообщила Лиза.

– Лиза, – спокойно предупредил Матвей.

– Что? Это правда.

Я подняла взгляд на него.

И поймала в его лице не раздражение, как ожидала, а… смущенную беспомощность.

Настоящую.

Едва заметную.

И от этого меня снова повело в опасную сторону сочувствия.

Надо было срочно возвращаться в профессиональное русло.

– Так, – сказала я, хлопнув в ладоши. – Теперь мне нужен полный доступ к остальному дому. Особенно к вашим цветовым решениям. Чую, там есть над чем страдать.

– Я страдал, когда это согласовывал, – отозвался Матвей.

– Тем более покажите.

– А можно я тоже? – тут же спросила Лиза.

– Нет, – одновременно сказали мы.

Она закатила глаза.

– Вы уже начинаете быть одинаково скучными.

Это было настолько несправедливо, что я даже не нашлась с ответом.

Матвей тихо хмыкнул.

– Через полчаса спустишься к нам в кабинет, договорились?

– Если будут печеньки.

– Будут.

– Тогда договорились.