Текст книги "Развод в 45. Я не вернусь (СИ)"

Автор книги: Яна Невинная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 14

Я застыла, онемела, будто рот залепило скотчем. Даже не моргала. Казалось, в ушах звенит. Я не могла дышать. Не слышала ни звука. Куда-то провалилась. Только стук крови в висках, оглушающая пульсация – и больше ничего.

– Что? Что ты сказала? – прошептала я, очнувшись, но голос меня не слушался.

Онемевшие губы едва шевелились.

Сердце билось с перерывами, а грудь сдавило. Я отшатнулась, сделала шаг назад, потом еще один. И не поняла, как оказалась у стены.

Пальцы соскальзывали по гладкой краске. Я хваталась за нее, как утопающий за соломинку, пытаясь удержаться на плаву. Найти равновесие, чтобы осознать, что сказала моя девочка.

Она правда это сказала? Избавилась? От ребенка? Но как?

Я вспоминала, как пару месяцев назад Алина вернулась со стажировки. Вся какая-то бледная, замкнутая, будто поникшая. Конечно же, я забеспокоилась. Подошла к ней вечером на кухне и спросила, всё ли в порядке. Она дернулась, как будто я застала ее за чем-то постыдным, потом махнула рукой: мол, мам, просто устала, но ничего страшного.

Сказала, что на стажировке много работы и нервов. Помню, я еще посоветовала ей попить витамины и больше отдыхать, а она кивнула, поцеловала меня в щеку и ушла в свою комнату. А я, глупая, подумала, что дело действительно в работе. Не стала докапываться. Ничего не заметила.

Сжавшись на стуле, я сидела с таким ощущением, будто получила удар кулаком в живот. Она меня просто убила. Руки, лежащие на коленях, тряслись, и дышала я как чахоточная, всё еще не в силах поверить.

Осознать.

Беременна. Моя дочь была беременна. И избавилась от ребенка. А мне сказать не удосужилась. Бросила в лицо как обвинение. Наслаждаясь тем, как мне больно от осознания своей вины.

Да, я винила себя, и она дала понять, что я виновата.

Но и она! Алина! Тоже разве не была виновата?

Разве имела она право скрывать от меня, от своей матери?

Она, моя кровиночка, моя доченька. После всех бессонных ночей, вытирания слез, школьных утренников, болезней, после всех забот – разве не заслужила я это право?

Почему она меня его лишила?

Я медленно подняла на нее больные глаза. Посмотрела на нее. Такой красивой она была всегда, даже в своей злости. Особенно в злости – настоящей, настоящей до боли. Черты лица заострились, стали изящнее. А ведь она похудела. Я это тоже заметила. Но не считала нужным придавать этому значение.

Кто из молодежи сейчас не худеет? Кто не носится с диетами, не хочет выглядеть как идеальная модель с картинки из соцсети? И я, может, думала, что эта погоня за красотой и стройностью чрезмерна, но разве могла я вмешиваться в жизнь своей взрослой дочери? Разве она стала бы меня слушать?

Я не давила. Я старалась мягко ее поддерживать, и что же?

Кажется, я совершила ошибку – я ее упустила.

Об этом говорила вся ее поза. Чужая, враждебная. Чужие глаза на родном лице пугали. Казалось, передо мной стоит не Алина, не моя дочь, а какая-то посторонняя девочка, которая непонятно за что меня ненавидит. Она стиснула побелевшие губы, держала прямую как струна спину. И только это выдавало в ней хоть какие-то чувства.

– Алиночка… – голос мой сорвался, он был жалким, я сипела, но мне надо было знать. – Пожалуйста… Расскажи мне. Кто отец? Ты… Почему не сказала? Зачем ты это сделала? Почему не пришла ко мне?.. Я бы помогла, мы бы справились вместе…

Дочь отвернулась, постояла так какое-то время, а потом снова взглянула на меня. Спокойно. Даже не холодно, а скорее, равнодушно. И от этого мне стало только хуже.

– Потому что я тебе больше не доверяю, мама, – произнесла она ровно. – Не важно, кто отец. Какая тебе разница? Я сама по себе, уже взрослая. И не хочу, чтобы ты вмешивалась. Я не хотела этого ребенка, и я бы не стала его оставлять, а ты бы начала уговаривать, разве не так?

– Конечно, – прокаркала я, – конечно. Это же ребенок, живая плоть, твой малыш…

– Мама! – стиснула она зубы и посмотрела на меня зло. – Прекрати. Это не ребенок еще, а сгусток клеток. Я всё сделала правильно. Да, ты бы уговорила меня его оставить, а потом бы попрекала, что я загубила карьеру! Скажи еще, что не так?

Мотнув головой, я наконец поднялась, встала напротив дочки. Протянула руки и тут же их опустила, не желая снова видеть, как она меня отталкивает. Немного пришла в себя, поведение дочки взрастило во мне злость, которая рождалась в ответ на ее враждебную и такую несправедливую агрессию.

– Ты не дала мне права что-то сказать до того, как избавилась от ребенка. Так зачем спрашиваешь сейчас? Что ты хочешь услышать? Хочешь переложить на меня вину за принятие своего решения?

Она побледнела, видимо не ожидая, что я так быстро оправлюсь. Но что мне оставалось? Родные не жалели меня, подкидывая всё новых и новых шокирующих заявлений, будто кидали в меня камни, желая моего падения. Желая, чтобы я упала на землю, прикрылась руками и лежала, рыдая, захлебываясь солеными слезами. Но я отчего-то всё вставала и шла прямо. Им назло.

– Ты сказала, ты взрослая, – говорила я ей, – ты сама приняла это решение. Ты сама приняла решение не говорить мне. Принять помощь от отца и его любовницы. Сама решила поддержать их и выбрать их. Они же лучше, доченька, то есть, переводя на твой язык, свободнее в нравах, не такие строгие, не такие приставучие с заботой. Да, Алина, ты принимала всё, что я делала, как должное, и решила, что через меня можно переступить. Но только ты забыла, что я живая, что у меня есть чувства. Как ты сказала? Не важно, кто представит работу? Отец сделал всё быстрее? Да, он добрый, понимающий, лучше меня. Так что, хочешь жить с ним и Верой? А что вы решили насчет меня?

Дочка чуть смутилась, во мне забрезжила робкая надежда, что я до нее достучалась. И возможно, это было так, только она снова закрылась. Вскинула голову. Ничего не сказала в ответ на мои слова. Только заявила:

– Нет, я не останусь с вами. Я поеду жить к бабушке.

– К бабушке? Значит, ей ты доверяешь? Доверяешь больше, чем мне? Она в курсе?

Алина чуть нахмурила брови.

– Нет. Бабушка ничего не знает, – бросила коротко. – И не узнает. Зачем это надо? Я просто не хочу больше жить с тобой. То есть с вами. Тем более сейчас, когда вы с папой разойдетесь. Мне хватает своей драмы.

Я прикрыла глаза, чтобы осознать ее слова. Она швыряла меня без жалости, рвала на части, от одной страшной новости – к другой. Казалось, еще чуть-чуть, и я просто не выдержу.

– Ясно. Значит, папа сказал тебе, что разведется со мной?

– Мама, не впутывайте меня. Мне бы со своими проблемами разобраться! Говорите с папой!

Я хотела предложить ей помощь. Первый порыв был таким. Спросить, что у нее случилось, как я могу помочь. Но я себя осадила. Хватит. Дочка явно дала понять, что моя помощь ей не требуется. Она выросла. Стала взрослой. Не нуждается во мне. Не доверяет. А папочка – лучше!

Тот самый, который вытер о меня ноги, вел двойную жизнь.

Строил долгоиграющие планы, в которых меня не было.

Вернее была, только на вторых ролях. Кажется, так.

Но этот папа ей был дороже, его она не осудила. А меня – да.

– Хорошо, дочь. Мы поговорим с ним, раз ты так хочешь. Что ж, выходит, ты решила, что я не нужна. Ни тебе, ни отцу. Ни на кафедре, ни дома, – произнесла я почти шепотом, но каждое слово четко слышалось в тишине коридора. – Решила, что лучше жить с бабушкой, которая никогда не скрывала, как относится ко мне. Отлично. Хорошо.

Алина отвела глаза, втянула в себя воздух и резко выплюнула:

– Вот только не надо делать вид, что мы все такие плохие. Одна ты хорошая, да?

– Я не сказала, что я хорошая, – тихо ответила я, чувствуя, будто готова рассыпаться на осколки, как стекло. – Я всё поняла, Алина. Вы с папой всё решили за моей спиной…

Сзади меня вдруг послышались шаги, я обернулась и увидела Наталью Викторовну, мать Алексея. В пальто нараспашку, с перекошенным от тревоги лицом. Она бросилась к Алине, минуя меня, прижала ее к себе, гладила по спине.

– Бедная моя девочка… Как же вы тут без меня?

А потом подняла глаза на меня. Сузила глаза и сжала губы, цедя обвинения:

– Мне кто-нибудь объяснит, как стандартный приступ довел моего сына до больничной койки? Почему мой сын лежит под кислородом? Ты снова недоглядела, Лидия? Или тебе, как обычно, было некогда? Всё своими великими делами занята?

Глава 15

Алина прижалась к бабушке, будто маленькая, и уткнулась в ее плечо.

При виде этой картины боль тут же пронзила грудную клетку. Колющая, саднящая, как заноза в сердце. И я, как ни старалась, не могла избавиться от горечи. Пыталась не показывать, как мне больно. Но внутри всё сжалось.

Нет, я не ревновала. Это было не про ревность. Это было про предательство.

Дочка предавала меня. Она бросилась сейчас к бабушке нарочно. Назло мне. Демонстративно. Чтобы сделать больнее.

Наталья Викторовна гладила ее по спине, покровительственно, не отрывая от меня тяжелого взгляда.

У нас с всегда были ровные, уважительные, но прохладные отношения. Мы не ругались, да и не скандалили, но и настоящей близости между нами не было.

Она давала понять, что считает мою семью – моих родителей, нашу фамилию, наше место в университете – той громоздкой тенью, в которой ее сыночке не хватает воздуха. Она всегда говорила, что мы не даем ему развиваться в полной мере. Вырасти так, как он этого достоин.

И, что бы он ни сделал, к этому всегда примешивается наша династия. Как будто он сам по себе ничего не значит.

“Послушай моего совета. Ты слишком важничаешь, Лидочка, – говорила она в первые годы брака, с мягкой улыбкой, но жестким прищуром. – Ты его затмеваешь. Женщина должна вдохновлять, а не конкурировать. Подумай о моих словах, пока не стало слишком поздно”.

Я молчала. А что я могла сказать?

Что уважаю мужа, но не обязана отказываться от своей профессии, чтобы он почувствовал себя выше и лучше меня?

Ничего не говорила и тогда, когда она снисходительно качала головой со словами: “Лёшенька давно был бы деканом, если бы ему не пришлось соревноваться с собственной женой”.

То есть она считала, что я должна была уступить место и не отсвечивать. Засунуть свои амбиции, чаяния, свои успехи, свою образованность куда подальше, чтобы, не дай бог, не выглядеть умнее мужа.

Я слушала. И молчала. Несмотря на то, что знала, как всё обстоит на самом деле. Он со мной не соревновался.

Я помогала ему, направляла, прикрывала, когда надо.

Тянула. Вдохновляла!

А теперь свекровь бросает мне в лицо, что я только давила и конкурировала.

Что ж, удобно.

А еще была астма. С самого детства. И кто, как не мать, был тому виной? Только Наталья Викторовна этого признавать не хотела. Но я-то знала, что она когда-то настояла, чтобы его с семи лет отправили в спортивный лагерь, хотя он с детства обладал слабым здоровьем.

“Хватит его беречь, –говорила она и даже возражений мужа не слушала. – Пусть закаляется. Мужик же растет!”

И вроде как она была права. Будь он обычным ребенком. Но в случае его частых болезней было легко переборщить с закаливанием и спортом. После того лета он впервые попал в реанимацию. Потом ему поставили астму.

С тех пор он носил ингалятор в кармане, а приступы случались при стрессах.

В общем, у нас со свекровью всегда были прохладные отношения, но внуков она любила. Особенно Алину. Брала на выходные, водила ее на выставки, концерты – свекровь была той еще богемной дамой. Так что неудивительно, что и сейчас дочка побежала к любимой бабушке.

– Так что, Лида? – бросила она с холодной отчужденностью. – Как так вышло?

– У Лёши случился приступ. Я сделала всё, что могла, – проговорила я ровно. – Я спасла его.

– Ах, спасла… – усмехнулась Наталья Викторовна, чуть отстраняясь от Алины. – Ты его до этого состояния и довела.

И повернув голову к внучке, она драматично спросила:

– Я же верно поняла, Алиночка? Ты говорила, что твоя мать устроила скандал в ресторане? А Лёшеньке от этого стало плохо?

Лёшенька.

Сыночка-корзиночка.

Бедный мальчик, которого жена-мегера довела до приступа.

Чуть не угробила.

И ее явно не интересовало, почему я устроила тот “скандал”.

Алина подняла глаза. Уже не пряталась. И не отводила глаз.

– Маме было жалко свою работу, – хлестнула она холодной интонацией. – И она устроила скандал. Прямо перед меценатом. Унизила папу при всех. Выставила его вором. Ей было всё равно, как он выглядел в глазах спонсора! Главное, чтобы ее не забыли упомянуть!

Я сглотнула. Боль за грудиной разрасталась всё сильнее. Но я не могла позволить дочери врать дальше.

– То есть ты так это видишь? – спросила я спокойно, чувствуя, как внутри накапливается глухой гнев. – Как удобно для вас с папой ты перевернула правду. А может, расскажешь бабушке, как всё было на самом деле? Или тебе выгоднее при ней прикинуться жертвой, а меня изобразить злом?

Алина прикусила губу. Дернулась в сторону бабушки и уже хотела что-то сказать. Но Наталья Викторовна вскинула ладонь, будто перекрывая поток слов.

– Не надо. Не надо тут разборок. Я не буду в это влезать. Мне всё равно. Кто, что, у кого…

Она покачала головой, глядя на меня с презрением.

– Я верю Алине. Она не стала бы врать. Раз она сказала, так оно и было… А ты, Лида… Ты всегда задавалась. Всегда старалась поставить себя выше всех, с этой своей династией, с этими своими научными замашками. Что толку с этой твоей правды, если из-за нее твоему мужу стало плохо? Какая разница, кто презентовал проект? Главное – гранты. Чтобы деньги пришли в университет. Что ты носишься с этим авторством?

Она пожала плечами, как будто и правда не понимала суть проблемы. Или делала вид. Ведь, судя по тому, как именно она оформила свою претензию, она прекрасно знала, в чем дело.

Кто у кого что украл и как. И видимо, потворствовала сыну.

Приняла его сторону. Впрочем, я не удивлялась.

– То есть мне отказано в том, чтобы защищать свое? Так? Я верно вас понимаю, Наталья Алексеевна?

Она вскинула голову и поджала свои тонкие, накрашенные темно-красной помадой губы.

– Ну почему же? Ты можешь бороться. Но надо понимать, насколько это уместно. Ты, как всегда, пошла на принцип и ради него чуть не погубила моего сына. Не слишком ли высокая цена? – еще раз покачала она головой.

Обняла Алину за плечи.

– Пойдем, моя дорогая, посмотрим, как там папа.

У меня вдруг появилось четкое ощущение, что никто меня не понимает. Выдворяют из семьи, говорят, что я лишняя, неудобная. Изгоняют из своей жизни. И я пыталась понять, когда всё так стремительно полетело под откос.

Разве я сделала что-то не так? Разве можно было меня судить за то, что я защищала свой труд? Меня обворовали, предали, размазали, а я должна была молча смотреть и даже не бороться?

– Что ты стоишь, Лидия? – кинула мне свекровь через плечо. – Ты что, не собираешься заботиться о муже?

– А разве вам Алина не рассказала, что есть кому о нем заботиться?

Дочь вжала голову в плечи, ее взгляд забегал, и стало ясно, что эту небольшую “деталь” она упустила из виду, когда создавала для бабушки портрет нашей семьи. Портрет, в котором идеальный муж страдает от руки кошмарной жены.

– Как это понимать, Лидия? Ты отказываешься пойти к собственному мужу? Я тебя верно понимаю?

– Нет, неверно, – холодно произнесла я, – кажется, ни ваш сын, ни ваша внучка не упомянули, что мой муж, помимо того, что украл мою работу и презентовал ее перед всем университетом и меценатом, также на досуге увел у этого же мецената супругу. Имя Вера вам ничего не говорит?

– Вера? Какая еще Вера? – промямлила свекровь, прикладывая руку к груди и качая головой в неверии. – Я не понимаю, про что ты говоришь… Какая Вера? Он не мог… С замужней, да еще коллегой? Какая пошлость! Он не такой… Что ты мне голову морочишь?

– Бабушка, да не слушай ее, пойдем к папе…

Алина хотела утащить бабушку, даже за руку ее взяла, но та осадила ее одним только взглядом и посмотрела на меня.

– Нет, пусть она говорит, я должна знать, что происходит у вас в семье.

– Конечно, лучше бы вам было спросить у своего сына, – сказала я, – но я думаю, уже нет смысла ничего скрывать…

– Еще бы не было смысла! – взвилась дочь, пронзая меня гневным взглядом и глядя потом на бабушку. – Она и про это намекнула в ресторане!

– Да господи, про что? – распереживалась свекровь. – Лида!

– Ваш сын завел связь на стороне, и он не нашел никого лучше, чем коллегу и жену мецената. Замужнюю женщину с ребенком. Вера помогала ему подготавливать презентацию проекта, а также, видимо, уговорила своего мужа спонсировать проект любовника.

– Боже, какой ужас ты говоришь! Какие-то мерзости, – фыркнула свекровь. – Я не верю! Я не верю тебе, Лидия. Ты это придумала. С чего ты это вообще взяла?

– С того. Вера призналась мне сама, – проговорила я, видя в глазах свекрови шок, а у дочери – изумление. – Просила не выдавать ее перед мужем. Сказала, что не хотела этого, но любовь была сильнее их, – пропела я, закатывая глаза, не показывая, как сильно меня ранит их содержание.

Наталья Викторовна побледнела. Она посмотрела на дверь палаты, в которой лежал ее сын, втянула щеки, пожевала задумчиво губы. Видимо, какие-то подозрения у нее по поводу похождений сына всё-таки были. По крайней мере, мне так показалось. То есть она выглядела изумленной, да.

Но вроде бы признавала саму вероятность этой измены.

Знала, что ее сын может в принципе ходить налево.

– Так, – выдала свекровь, нахмурившись, – если это так… Если это правда, то ты, Лидия… Знаешь что, ты сама виновата!

– Виновата? В чем же я виновата, интересно спросить? – удивленно взглянула я на свекровь.

Быстро же она оправилась и перешла в оборонительную позицию.

– Да. Лида. Лёшенька жаловался мне, скажу тебе по секрету. Я не хотела вмешиваться! Да ты бы и слушать не стала.

– И на что же он жаловался? – поинтересовалась я, хотя прекрасно знала, что она скажет.

Вряд ли бы ее обвинения отличались бы от тех, что бросила мне в лицо родная дочь.

– А что? Ты сама не знаешь? Ходишь как тень! Вся в себя ушла! И при этом смела обвинять моего сына, что тащишь на себе деканат!

Я покачнулась, но удержалась, хотя ее слова звучали обидно. Она перекрутила. Я ничего такого не говорила. Скорее, это просто была правда, которую Алексей не хотел признавать.

Свекровь не останавливалась:

– Вот и результат, – не унималась она. – Ты всё время вся в науке, а он – вечно на втором плане. А он же мужчина, ему поддержка нужна, настоящая женщина, а не такая ледышка, как ты! Я хоть и не живу с вами, но знаю, как ты отстранилась. Семьей надо было заниматься, Лидия, а не корпеть ночами над работой. Лёшенька пахал за двоих. Он же выручил тебя, когда ты вместо мамы не захотела стать деканом. А ты и рада! Засела дома и всё пустила на самотек! А теперь тебе все виноваты?

Я посмотрела на Алину. Та отвела глаза. Но я не сомневалась, что она рассказывала бабушке про нашу жизнь. Жаловалась, как и Алексей. По коже побежал холодок, а хребет будто переломился. Я держалась только за одну мысль. За одну-единственную. Что мой сын ни в чем этом не участвовал. Что он не знал. Не потворствовал. Если еще и Егор…

Я просто не выдержу.

– Я не ждала от вас сочувствия, Наталья Викторовна, – произнесла я спокойно, – но давайте по фактам. Семью мою попрошу вас не трогать. Ваш сын украл работу, приписал себе авторство и не упомянул мое имя. Он хотел получить грант за мой счет. А наша дочь знала об этом и ничего не сказала мне. И скрыла его любовницу. Вот вам факты. Она подружилась с ней и сказала, что та лучше…

– Мама, – пискнула Алина, видимо опасаясь, что я выдам ее секрет об аборте, и она так сильно впилась бабушке в руку пальцами, что та поморщилась.

На часы посмотрела. На палату. И я поняла, что зря сотрясаю воздух.

Это жестокая женщина уже вынесла мне свой вердикт. И то время, которое она отмерила на наш разговор, уже истекло. Она получила свою правду и больше ничего слушать не будет, сторону она выбрала и теперь хотела, чтобы я ушла. Она хотела от меня избавиться, а потом пойти по жизни с той правдой, которая была ей более удобна.

– Хватит, Лидия, – оборвала она меня. – Знаешь, я совсем не удивлена, если Лёшенька искал сочувствия в чужих объятиях. Что ему делать, когда дома ждет холодный прием? Если ты не давала ему того, что нужно. Мужчине, знаешь ли, внимание надо. А ты вроде из университета ушла, чтобы заниматься семьей, а сама погрязла в своих бумажках! Что ты вцепилась в них? Они тебе стали дороже мужа! Какой мужчина это потерпит?

Я помолчала, глядя ей в глаза. Разговор был бесполезен и зашел в тупик.

– Я всего лишь хотела, чтобы меня уважали, – произнесла я наконец. – Чтобы не предавали.

Наталья Викторовна лишь фыркнула.

– Кто тебя предавал? Ты сама отдалилась. Пошла по стопам своего отца, который уехал в деревню, бросил карьеру. Слабак! Но он хоть один. Имел право хоть на Северный Полюс уехать. А ты? Ты же женщина! Мать! Забыла, что мужику нужно внимание, тепло? А ты то над бумажками сидишь, то на кладбище катаешься. А теперь строишь из себя жертву? Нет, Лида. Ты сама виновата.

Слова резанули по живому. Словно шрамы, которые никогда не затянутся. Хотелось ответить. Закричать. Защититься. Но я только выдохнула.

– Спасибо за честность, Наталья Викторовна, – проговорила я, медленно прикрыв веки. – Мне теперь многое ясно.

Вернее, мне стало ясно всё.

– Бабушка, – вмешалась Алина, глядя в пол, но та уже разошлась.

– Нет, милая, пусть услышит! Она же думает, что вся такая идеальная. Только вот сын чуть не умер из-за того, что она пошла на принцип! А спросить его, почему он так поступил, она не удосужилась! Сразу пошла и всё разрушила!

Меня передернуло. Я подняла на нее взгляд.

– То есть я всё разрушила? Вот так? Я должна его выслушать, а кто выслушает меня?

– Не передергивай! – сжала губы Наталья Викторовна. – Кому нужно твое мнение? Я знаю одно. От нормальной жены муж не гуляет. Если гуляет, она виновата. Плохо старалась, недоглядела, недодала. Дочь вот тоже сказала, что ты их бросила! Вот и получай. Пожинай плоды, Лида!

Она била в меня точными ударами. Не жалея. А я стояла и глотала эти слова, чувствуя, как она безжалостно проезжает катком. Моя дочь незаметно кивала в такт словам бабушки. Будто хотела подтвердить, что согласна. И не видит, сколько сил я отдала семье.

Сколько я старалась ради них.

Никто этого не видит.

В их глазах только одна правда.

Я сама виновата.