Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Идея школы пришла ко мне давно. С тех пор, как я осознал, что застрял здесь всерьёз и надолго. Но между «было бы неплохо» и «делаю» всегда пролегает пропасть из сотни причин отложить это на потом. То золото мыть надо было, то с Рябовым воевать, то насосы проектировать, то руду искать. Всегда находилось что-то более срочное, более жизненно важное.

Переломным моментом стал случай с Михеем.

Я сидел у его постели, меняя повязки, и смотрел, как он морщится от боли, стискивая зубы, чтобы не застонать. Крепкий, здоровенный мужик. И вот лежит, беспомощный, потому что машина, моя машина, чуть его не сожрала. Да, он спас мальчишку. Да, это был его выбор, героический поступок. Но ведь если подумать глубже…

Тот пацан, Васька, семи лет от роду, увивался возле насоса не потому, что был дурачком. Дети любопытны – это нормально. Но его никто не научил, что машины опасны. Что к движущимся механизмам нельзя подходить близко. Его отец, работяга неграмотный, сам этого не понимал. Для него машина – это что-то вроде чуда, которое делает барин. Непонятное, но полезное.

А ведь если бы тот мальчишка умел читать? Если бы я повесил табличку: «Опасно! Не подходить!» – он бы прочитал и не полез. Если бы его учили в школе, рассказывали про механизмы, про безопасность, про элементарную логику – он бы понял, что вращающаяся цепь может затянуть.

И дело не только в безопасности.

Я вспоминал, как объяснял Архипу про редукцию, про передаточные числа, про силу и скорость. Сколько времени ушло на то, чтобы он хоть что-то понял! А всё почему? Потому что базовых знаний нет. Ни физики, ни математики. Даже представления о том, что мир подчиняется законам, которые можно понять и использовать.

Семён, Ванька, Петруха, Михей – все мои бригадиры были толковыми мужиками. Но грамотными? Еле-еле. Степан их азбуке учил, они научились подписи ставить и цифры складывать. А читать? Читать они могли разве что по слогам, мучительно медленно. О том, чтобы они сами что-то изучили по книге – речи не шло.

А мне нужны были не просто здоровые спины с лопатами. Мне нужны были инженеры, техники, мастера. Люди, которые смогут не просто выполнять мои указания, а сами придумывать, улучшать, развивать.

И откуда их взять? Из столицы выписывать? Дорого, ненадёжно, да и не поедут они в глушь добровольно. Значит, нужно растить своих. С нуля. С детства.

Вот тогда я и принял окончательное решение. Школа. Не для галочки, не для красивого слова. А настоящая, работающая школа, где детей рабочих будут учить грамоте, счёту, основам того, что в будущем назовут естественными науками.

Это инвестиция. Долгосрочная, окупаемость через годы. Но без неё моя империя упрётся в потолок. Можно построить хоть сто заводов, но если некому ими управлять разумно – всё развалится.

* * *

Первым делом я позвал Степана. Он, как всегда, явился с папкой под мышкой и в вычищенном сюртуке.

– Садись, Степан Михайлович. Разговор серьёзный.

Он сел, положив папку на колени, и вопросительно посмотрел на меня поверх пенсне.

– Слушаю вас, Андрей Петрович.

– Возвращаюсь к нашему разговору. Школа нужна, – сказал я без прелюдий. – Для детей. Здесь, на приисках. Ты, перед тем как Михея помяло, как раз собирался за дьячком каким-то ехать да по деревням близлежащим слух пустить, что у нас на приисках детей обучать будут.

– Помню, Андрей Петрович. Как не помнить. Да только вот думаю я – зачем все это? Это же лишние траты, лишнее время на всё это…

– Степан, ты умный человек. Скажи честно: сколько времени ты потратил на то, чтобы научить Семёна и остальных хотя бы подписи ставить?

Он задумался.

– Месяца три, наверное. Может, четыре. Они туго схватывали.

– А если бы их учили с детства? С семи лет, как положено? Сколько бы времени заняло?

– Ну… В приходской школе за два года и читать, и писать учат.

– Вот! А теперь представь: эти дети вырастают. Им пятнадцать, шестнадцать лет. Они грамотные, умеют считать, читать чертежи. Я ставлю их не в забой, а помощниками к Архипу, к бригадирам, к тебе в контору. Они быстро учатся, потому что база есть. Через пять лет у меня целая команда квалифицированных работников, которые выросли здесь, преданны мне, знают дело изнутри. Понимаешь?

Степан медленно надел пенсне обратно. Глаза за стёклами сузились – он считал.

– Инвестиция в кадры, – произнёс он наконец. – Долгосрочная.

– Так и есть. Плюс ещё один момент. Грамотный рабочий меньше калечится. Он может прочитать предупреждение, понять инструкцию. Он не сунется туда, куда не надо, потому что ему объяснили почему это опасно, а не просто приказали. Это экономия на медицине, на простоях, на похоронах.

Степан кивнул, уже записывая что-то в своём блокноте.

– Разумно. Очень разумно. Но, Андрей Петрович, это потребует ресурсов. Учителей нужно найти, платить им. Помещения построить или выделить. Учебники, бумагу, перья закупить. Это всё деньги.

– Деньги у нас есть, Степан. Золото для того и нужно, чтобы вкладывать его в то, что принесёт прибыль потом. Вот это и будет такой вклад.

Он дописал последнюю строчку и посмотрел на меня.

– Сколько детей вы планируете учить?

Я задумался. На всех четырёх приисках и в самом лагере работало сейчас больше трёхсот человек. Семейных среди них – примерно половина. У семейных, в среднем, по двое-трое детей. Значит, детей школьного возраста – от семи до двенадцати – должно быть человек пятьдесят, может, шестьдесят.

– Начнём с пятидесяти, – сказал я. – Если пойдёт – расширим.

– Пятьдесят детей… – Степан что-то считал в уме. – Нужно минимум два учителя. Лучше три, чтобы делить по возрастам. Помещение большое, светлое. Парты, доски. Учебники, тетради. Плюс питание – детей надо кормить, иначе родители не отпустят.

– Кормить будем, – кивнул я. – За счёт артели. Горячий обед. Это тоже вклад. Сытые дети лучше учатся.

Степан посмотрел на меня с каким-то странным выражением – смесью уважения и лёгкого недоумения.

– Вы, Андрей Петрович… Вы не такой, как другие промышленники. Они бы скорее кнутом работников гоняли, чем школы для их детей открывали.

– Они дураки, Степан. Недальновидные дураки. Кнутом ты заставишь копать. Но думать, изобретать, улучшать – кнутом не заставишь. Для этого нужны мозги. А мозги надо растить.

Он усмехнулся.

– Не поспоришь. Хорошо, Андрей Петрович. Я займусь поиском учителей. Найду. В городе полно обедневших дьячков и студентов, которые за хорошую плату готовы хоть к чёрту на рога поехать. Тем более, что один уже есть на примете, я говорил вам о нем.

– Ищи толковых. Не пьяниц и не дураков. Тех, кто действительно учить умеет, а не просто розгой махать.

– Постараюсь.

– И ещё. Свяжись с отцом Пименом. Пусть он Закон Божий преподаёт. Это успокоит родителей – увидят, что дело богоугодное, не бесовщина какая-то.

Степан записал.

– Отец Пимен – хороший выбор. Он вас уважает. Согласится.

– Тогда действуй. Время не ждёт. Хочу к осени первые занятия начать.

Степан поднялся, забирая свою папку.

– К осени успеем, Андрей Петрович. Обещаю.

Он вышел, а я остался сидеть, глядя в окно. За стеклом виднелись бараки, дымы из труб, снующие фигуры рабочих. Где-то там, среди них, бегали дети – грязные, оборванные, предоставленные сами себе. Скоро они сядут за парты. Будут учить буквы, цифры, молитвы. И через десять лет, может, кто-то из них станет инженером, кто-то – учителем для следующего поколения, кто-то – управляющим.

Это было правильно. Я это чувствовал.

* * *

Следующим вопросом было убедить родителей. И вот тут я понимал, что будет сложно.

Перед разговором с народом я решил заручиться поддержкой того, чьё мнение имело вес. Игнат был не просто моей правой рукой – он был голосом здравого смысла, мостом между мной и простыми работягами. Если он сомневается, значит, и остальные засомневаются.

– Андрей Петрович, ты это серьезно? – Игнат сидел напротив меня в конторе, крутя в руках глиняную кружку. В его взгляде читалось искреннее непонимание. – Мы когда в прошлый раз собирались со Степаном ехать, я не шибко верил то в эту затею, думал, ты уже передумал… Грамоте учить? Их?

Он кивнул в сторону окна, где суетились рабочие.

– Их детей, Игнат. Их детей.

– Да на кой-ляд им это сдалось? – Игнат стукнул кружкой по столу, расплескав квас. – Мужик должен уметь топор в руках держать, кайлом махать, лошадь запрячь. А буквы… Это барская забава. Вы их только испортите. Зазнаются, работать руками не захотят. Будут нос воротить от навоза.

– А мне и не нужно, чтобы они навоз всю жизнь месили, – жестко ответил я. – Мне нужны мастера. Мне нужны люди, которые смогут прочитать чертеж и не перепутать сажени с вершками. Мне нужны учетчики, которые не будут воровать просто потому, что не умеют считать и думают, что их не поймают. Мне нужны механики для паровых машин, которые мы скоро поставим. Ты понимаешь, Игнат? Будущее – оно не за мускулами. Оно за головой.

Игнат помолчал, хмуря брови.

– Оно-то, может, и так, командир. Ты голова, тебе виднее. Только вот мужики не поймут. Не отдадут детей.

– Отдадут, – усмехнулся я. – У меня есть аргумент, против которого ни один мужик не устоит.

– Какой? Кнутом загонишь?

– Нет, Игнат. Рублем.

Крестьяне и рабочие в этом мире относились к грамоте настороженно. Для большинства из них книжная учёность была чем-то барским, ненужным, даже опасным. «Много будешь знать – скоро состаришься», – говорили они. Дети для них – рабочие руки. Пускай маленькие, но руки. Мальчишка в семь лет уже мог воду носить, дрова колоть, за скотиной смотреть. Девчонка – помогать матери по хозяйству. А тут барин хочет их в школу загнать, вместо того чтобы пользу приносили.

Я созвал общее собрание. Велел Игнату обойти все прииски и сказать: кто имеет детей от семи до двенадцати лет – явиться в конторе на следующий день. Обязательно.

Они пришли неохотно, хмурые, настороженные. Человек сорок, может, пятьдесят. Мужики и бабы, кто в чём – кто в латаных рубахах, кто в потёртых сарафанах. Стояли кучками, переговаривались вполголоса, бросали на меня косые взгляды.

Я вышел на крыльцо конторы, чтобы всех было видно и слышно. Игнат встал рядом, скрестив руки на груди – молчаливая поддержка и напоминание, что я здесь хозяин.

– Слушайте сюда! – начал я громко. – Собрал вас по важному делу. Решил я открыть школу. Для ваших детей.

Толпа зашевелилась. Послышались удивлённые возгласы, кто-то хмыкнул недоверчиво.

– Школу? – переспросил один из мужиков, здоровенный детина с рыжей бородой. – Это ещё зачем?

– Затем, чтобы дети ваши грамоте обучались. Читать, писать, считать. Закону Божьему. Чтобы людьми становились толковыми, а не скотами безграмотными.

Рыжий нахмурился ещё сильнее.

– Нам грамота ни к чему, Андрей Петрович. Мы и так живём. Отцы наши не учены были, и мы выросли. Дети наши тоже проживут.

Послышался одобрительный гул.

Я ожидал этого.

– Проживут, – согласился я. – Как вы. В бараке, на казённых харчах, без копейки за душой. А хотите, чтобы они жили лучше?

Рыжий замолчал, сопя.

– Слушайте, что скажу, – продолжил я. – Кто у меня больше получает? Простой землекоп или бригадир?

– Бригадир, – буркнул кто-то из толпы.

– Правильно. А почему? Потому что бригадир не просто лопатой машет. Он людей организует, отчёты ведёт, за работой следит. А для этого грамота нужна. Семён, Михей, Фёдор – они потому и бригадиры, что голова на плечах есть и хоть немного читать-писать умеют.

Я обвёл толпу взглядом.

– Ваши дети пойдут в школу. Научатся грамоте. К пятнадцати годам они будут читать, писать, считать. Я их не в забой отправлю, а к мастерам. К Архипу в подмастерья, к Степану в контору, к бригадирам в помощники. Они будут получать не рубль в месяц, как землекоп, а три, пять. Может, и больше, если головастые окажутся.

Это их зацепило. Я видел, как загорелись глаза у некоторых. Деньги – аргумент, который понятен всем.

– А если не пойдут в школу? – спросила одна из баб, худая, с впалыми щеками. – Если мы их дома оставим?

Я посмотрел на неё холодно.

– Если не пойдут – вырастут такими же, как вы. Безграмотными. Будут пахать до седых волос за гроши. И их дети – тоже. И внуки. Хотите так?

Она опустила глаза.

– Не хотим, Андрей Петрович. Только… боязно как-то. Книжная учёность – она не для нас. Это барам надобно, а мы люди простые.

– Были простые, – поправил я. – А теперь у вас есть шанс стать не такими простыми. Я даю вам этот шанс. Бесплатно. Более того – дети в школе будут получать горячий обед. За мой счёт.

Толпа загудела. Горячий обед – это серьёзно. Многие семьи еле сводили концы с концами, экономили на всём. Лишний рот накормить – проблема. А тут кормить будут, да ещё и учить.

– И ещё, – добавил я, повышая голос. – Пока дети учатся, я буду платить семье. Не много, но буду. Пять копеек в день на ребёнка. Это полтора рубля в месяц. Считайте, что ребёнок работает – только не лопатой, а головой.

Это был козырь. Я знал, что деньги решат дело. Крестьянин и рабочий – он прагматик. Ему нужна выгода, ощутимая, в рублях и копейках. И я ему эту выгоду давал.

Рыжий бородач почесал затылок.

– Пять копеек в день, говоришь? И обед? И потом работу хорошую обещаешь?

– Обещаю. И выполню. Я когда обещаю – всегда выполняю. Вы это знаете.

Он кивнул медленно. Остальные тоже закивали. Моя репутация работала на меня. За год они убедились: Воронов слово держит.

– А учителя кто будут? – спросил кто-то. – Не басурманы какие?

– Учителя будут свои, православные. Степан Михайлович найдёт. Плюс отец Пимен сам Закону Божьему учить будет. Батюшка! Чем не порядок?

При упоминании отца Пимена атмосфера разрядилась окончательно. Священник был авторитетом. Если он участвует – значит, дело чистое, не бесовское.

– Ну, коли батюшка… – пробормотала одна из баб. – Может, и правда оно к лучшему.

– К лучшему, – подтвердил я. – Поверьте мне. Через десять лет вы мне спасибо скажете, когда дети ваши приличную работу получат и деньги домой приносить начнут.

Я сделал паузу, потом добавил жёстче:

– Но слушайте сюда. Это не просьба. Это моё решение. Все дети от семи до двенадцати лет идут в школу. Обязательно. Кто откажется – тому долю понижу. На десятую часть. Потому что я вкладываю деньги в ваших детей, в будущее артели. А кто против будущего – тот против меня. Понятно?

Толпа притихла. Угроза была ясна. Никто не хотел терять даже десятой части заработка.

– Понятно, Андрей Петрович, – пробурчал рыжий. – Коли так… пущай учатся.

Остальные закивали, хоть и неохотно.

– Вот и славно, – я смягчил тон. – Дети ваши будут учиться. Жить будут лучше. Вы сами увидите. А теперь расходитесь. Завтра Степан Михайлович обойдёт бараки, переписывать детей будет. Всех, кому от семи до двенадцати. Чтобы никто не скрывался.

Они разошлись, переговариваясь. Настроение было смешанное – кто-то явно одобрял, кто-то ворчал, но открыто возражать никто не рискнул.

Игнат, стоявший рядом, усмехнулся.

– Кнутом и пряником, командир. Классика.

– А как ещё? – пожал я плечами. – Добром их не убедишь. Им нужна выгода. Я её дал. Теперь дело за малым – школу построить и учителей найти.

– Думаешь, выгорит?

– Выгорит, Игнат. Обязательно выгорит. Потому что это нужно. Мне, им, всем нам.

Глава 8

Степан нашёл учителей быстрее, чем я ожидал. Он вернулся из города через две недели, привезя с собой троих человек.

Первый – отставной дьячок Тихон Савельевич, лет пятидесяти, с седой бородой и добрыми, усталыми глазами. Говорил тихо, вкрадчиво, но в глазах читался ум. Степан сказал, что он двадцать лет учил детей в приходской школе, пока церковь не сгорела, а новую строить не стали – денег не было. С тех пор он перебивался случайными заработками.

Второй – Вениамин, студент-недоучка семинарии, лет двадцати пяти. Худой, как жердь, с горящими, немного нервными глазами и вечно всклокоченными волосами. Степан предупредил, что его выгнали за «вольнодумство» и пристрастие к горячительным напиткам – читал запрещённые книги, спорил с начальством. Но грамотный, знает латынь и даже немного французский. Степан сказал, что он обещал завязать с выпивкой, если работа будет.

Третья – неожиданность. Женщина. Молодая, лет двадцати восьми, может, тридцати. Звали её Анна Григорьевна. Дочь обедневшего чиновника, сама вдова. Муж умер от чахотки, оставив её без гроша. Она умела читать, писать, знала арифметику, французский и немного рисовала. Степан сказал, что она давала уроки детям купцов, но заработков не хватало, чтобы свести концы с концами. Когда он предложил ей переехать в глушь учить детей золотопромышленника за приличную плату и кров – согласилась не раздумывая.

Я смотрел на них троих, стоящих в моей конторе, и прикидывал, справятся ли.

Тихон Савельевич – надёжный, опытный. Будет учить младших, азбуке и счёту. Вениамин – для старших, тех, кто уже освоил базу. Анна Григорьевна… Женщина-учитель в этом мире была редкостью, особенно в такой глуши. Но Степан говорил, что она толковая, терпеливая, умеет ладить с детьми.

– Хорошо, – сказал я. – Вы приняты. Условия такие: жильё предоставляю, еда за мой счёт, жалованье – три рубля серебром в месяц каждому. Плюс премии, если дети будут учиться хорошо. Работа не лёгкая – детей много, разного возраста, некоторые дикие, как волчата. Справитесь?

Тихон Савельевич кивнул спокойно.

– Справимся, Андрей Петрович. Я не таких видел. Были бы дети, а научить можно кого угодно.

Вениамин нервно сглотнул, но тоже кивнул.

– Постараемся, Андрей Петрович. Я очень благодарен вам за эту возможность.

Анна Григорьевна посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд твёрдый, без заискивания.

– Я не подведу, Андрей Петрович. Обещаю.

Мне понравился её тон. Не робкий, не униженный. Человек, который знает себе цену и готов работать честно.

– Верю, Анна Григорьевна. Степан, устрой их в отдельных комнатах. Пусть обживаются. Как всё готово будет – начинаем.

* * *

Помещение под школу я велел строить новое. Старый барак не годился – низкий, тёмный, душный. Нужно было светлое, просторное здание, с большими окнами и печами, чтобы зимой тепло было.

Архип с плотниками поставили сруб за десять дней. Длинный, с отдельными комнатами – для разных возрастов. Окна сделали большие, стёкла привезли из города. Печи сложили добротные, с дымоходами. Внутри побелили стены, настелили деревянные полы. Архип с плотниками сколотили длинные столы и лавки – простые, но крепкие. Повесили черные доски, которые Степан раздобыл где-то в городе.

Внутри пахло свежей сосновой стружкой и печным теплом. Когда я зашел проверить готовность, Вениамин раскладывал на столах буквари.

– Невероятно, – бормотал он, гладя корешки книг. – Андрей Петрович, вы понимаете, что делаете? Это же… это же свет в царстве тьмы. Эти дети, они же ничего слаще репы не видели, а вы им – Азбуку.

– Главное, Вениамин, чтобы они эту Азбуку не скурили, – усмехнулся я. – Ваша задача – заинтересовать. Не зубрежкой, а интересом. Покажите им мир. Расскажите, что земля круглая, что есть моря и океаны, что есть машины, которые ездят без лошадей. Зажгите их.

– Постараюсь, – его глаза блеснули. – Ей-богу, постараюсь.

Степан привёз из города учебники. «Азбуку» и «Арифметику», несколько Псалтырей, даже пару книжек с картинками для самых маленьких. Бумагу закупили, мел, перья, чернила.

Когда всё было готово, я пригласил отца Пимена освятить школу.

* * *

Открытие школы мы обставили торжественно. Я понимал: для крестьян важен ритуал. Если просто загнать детей в избу – это одно. А если это благословит батюшка – совсем другое. Это легитимность.

Отец Пимен приехал по моей просьбе в сопровождении дьячка, в полном облачении. Народ собрался – и рабочие, и дети, и учителя. Он был мудрым человеком и сразу понял суть моей затеи.

– Благое дело, Андрей Петрович, – сказал он, осматривая класс. – Ученье – свет, а неученье – тьма. Господь дал человеку разум, чтобы он познавал мир Божий.

Батюшка прошёл по классам, окропляя святой водой, читая молитвы. Потом обратился к собравшимся:

– Братья и сёстры! Сегодня день радостный. Андрей Петрович, человек благочестивый и праведный, открывает школу для детей ваших. Это дело богоугодное, угодное Господу нашему Иисусу Христу, который сказал: «Пустите детей приходить ко Мне». Учение грамоте – это не грех, не бесовство, как некоторые тёмные люди говорят. Это свет! Свет разума, который Бог дал человеку. Читать Священное Писание, понимать слово Божие – разве это плохо? Нет, братья! Это благо!

Он говорил просто, доходчиво, и люди слушали, кивая. Авторитет священника делал своё дело.

– Я сам буду приходить сюда, – продолжил отец Пимен, – учить детей ваших Закону Божьему. Чтобы росли они не только грамотными, но и благочестивыми. Благословляю сие начинание. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

– Аминь, – эхом откликнулась толпа.

Детей намыли, одели в чистое (насколько это было возможно). Они стояли кучкой, испуганные, жались друг к другу, глядя на школу как на эшафот.

Это сработало лучше любых моих угроз. Матери, стоявшие поодаль, утирали слезы умиления. Отцы важно кивали – мол, дело серьезное, церковное.

После этого сомнений уже не было ни у кого. Если батюшка благословил – значит, дело чистое.

* * *

Первый урок начался сразу после молебна. Я остался понаблюдать, стоя у двери.

Дети пришли неохотно, с опаской. Некоторых матери тащили за руку, чуть ли не силком. Мальчишки и девчонки от семи до двенадцати лет, человек пятьдесят, как я и рассчитывал.

Я стоял у входа в школу, наблюдая, как они заходят внутрь. Тихон Савельевич встречал младших, Анна Григорьевна – девочек, Вениамин – старших мальчишек.

Игнат, стоявший рядом, хмыкнул.

– Похоже на загон овец, а не на школу.

– Пока похоже, – согласился я. – Но через пару месяцев увидишь разницу.

Внутри раздались голоса учителей, призывающие к порядку. Кто-то из детей заплакал, кто-то захихикал. Но постепенно шум стих.

Я зашёл внутрь, когда все уже расселись. Младшие – на лавках в первой комнате, старшие – во второй. Тихон Савельевич стоял у доски, держа в руках указку. Анна Григорьевна ходила между лавками, поправляя детей, которые сидели неправильно. Вениамин что-то писал мелом на доске.

Я прошёл в первую комнату, где сидели самые маленькие – семилетки и восьмилетки. Они уставились на меня огромными глазами, как на чудо или на монстра.

– Здравствуйте, дети, – сказал я.

Они молчали. Некоторые опустили глаза.

– Ну же, отвечайте, – подсказал Тихон Савельевич. – «Здравствуйте, Андрей Петрович».

– Здравствуйте, Андрей Петрович, – пробубнили они хором, неуверенно.

– Вот и молодцы, – улыбнулся я. – Вы знаете, кто я?

– Барин, – ответил один мальчишка, щуплый, с белёсыми волосами.

– Я не барин. Я хозяин артели. Но для вас я просто Андрей Петрович. И я хочу, чтобы вы учились. Знаете, зачем?

Они мотнули головами.

– Чтобы выросли умными. Чтобы жили лучше, чем родители ваши. Чтобы не в грязи ковыряться, а дело настоящее делать. Будете стараться?

– Будем, – неуверенно ответили они.

– Тогда слушайте учителя. Он вас всему научит. А кто будет баловаться или лениться – пеняйте на себя. Я буду проверять. Понятно?

– Понятно, – чуть бодрее откликнулись они.

Я вышел, оставив Тихона Савельевича начинать урок. Зашёл во вторую комнату, где сидели старшие. Здесь дети были посерьёзнее, но также настороженные.

– Вы, – обратился я к ним, – уже не малыши. Вам по десять, одиннадцать, двенадцать лет. Вы понимаете, что здесь происходит?

Они переглянулись. Один парень, крепкий, с тёмными волосами, кивнул.

– Вы нас учить будете, Андрей Петрович.

– Правильно. И не просто учить. Я готовлю вас к настоящей работе. Через год-два лучшие из вас пойдут не в забой, а в подмастерья к Архипу, к Степану, к бригадирам. Будете получать в три раза больше, чем простой землекоп. Но для этого нужно работать. Головой. Здесь, в школе. Готовы?

– Готовы, – сказали они уже увереннее.

– Тогда слушайте Вениамина. Он вас всему научит, что нужно знать. И помните: это ваш шанс. Не упустите его.

Я вышел из школы, чувствуя странное удовлетворение. Да, это было начало. Всего лишь начало. Но правильное.

Я смотрел на них и чувствовал, как комок подступает к горлу.

За окном была тайга. Грязь, комары, тяжелый труд, суровые мужики с кистенями за пазухой. А здесь, за стеклом, в теплом срубе, пятьдесят маленьких человечков впервые в жизни видели букву «А».

Это было больше, чем золото. Больше, чем завод.

Я вышел на крыльцо. Степан стоял рядом, протирая пенсне.

– Ну как? – спросил он.

– Процесс пошел, Степан. Мы только что заложили фундамент, который переживет нас всех.

– Мужики все еще ворчат, – заметил он. – Говорят, баловство. Но детей привели всех. Пять копеек – аргумент железный.

– Пусть ворчат. Через год, когда их Васька или Петька прочитает им письмо из города или пересчитает сдачу в лавке, чтобы их не обманули, они по-другому запоют.

* * *

Первые недели были тяжёлыми. Дети не привыкли сидеть смирно, слушать, запоминать. Они вертелись, шушукались, отвлекались. Учителя жаловались, что половина класса не понимает даже простейших вещей, что приходится по десять раз повторять одно и то же.

Но постепенно дело пошло.

Тихон Савельевич оказался мастером своего дела. Он терпеливо, по буквам, учил малышей азбуке. «А» – аз, «Б» – буки, «В» – веди. Они повторяли за ним хором, выводили буквы на грифельных досках кривыми, неумелыми пальцами. Но учились.

Анна Григорьевна работала с девочками. Она не только учила их грамоте, но и манерам, опрятности. «Чистые руки, чистое лицо, – говорила она. – Иначе за парту не сядешь». Девчонки, поначалу дикие и грязные, начали умываться, причёсываться. Анна Григорьевна хвалила их, и они расцветали от похвалы.

Вениамин учил старших. Он был строже, требовательнее. Задавал сложные задачи, заставлял думать. Некоторые мальчишки ворчали, но он не уступал. «Хочешь быть мастером – работай головой. Не хочешь – иди в забой, там думать не надо». Это работало – никто не хотел в забой.

Отец Пимен приезжал раз в неделю, по воскресеньям. Учил Закону Божьему, рассказывал притчи, объяснял заповеди. Дети слушали его с благоговением – батюшка для них был фигурой почти святой.

Я заглядывал в школу регулярно, каждые несколько дней. Проверял, как идут дела, разговаривал с учителями, иногда – с детьми. Хвалил тех, кто старался, строго смотрел на тех, кто ленился.

Через месяц первые результаты стали заметны.

Малыши уже могли читать по слогам. «Ма-ма мы-ла ра-му». Коряво, медленно, но читали. Писали буквы – кривые, но узнаваемые.

Старшие начали решать простые задачи. «Если артель за день намывает два фунта песка, а в фунте десять золотников, сколько золотников они намоют за неделю?» Они морщили лбы, загибали пальцы, но решали.

Девочки научились писать своё имя. Анна Григорьевна учила их шить, вышивать простые узоры. «Это тоже учёба, – говорила она мне. – Развивает пальцы, внимание».

Родители начали меняться. Поначалу они ворчали, что дети «балду гоняют» вместо того, чтобы дома помогать. Но когда увидели, что дети приходят домой сытые, чистые, и даже могут что-то прочитать или посчитать – ворчание стихло.

Один из мужиков, тот самый рыжий бородач, подошёл ко мне как-то вечером.

– Андрей Петрович, прости, что тогда ворчал. Думал, блажь барская. А оно вон как… Сын мой, Ванька, уже читать начал. Вчера мне страницу из Псалтыря прочитал. Я аж прослезился. Он, видать, умнее меня будет.

– Будет, – согласился я. – Если будет стараться.

– Будет, я за него ручаюсь.

Такие разговоры стали случаться чаще. Люди видели, что школа – это не пустая затея, а реальная польза.

* * *

Михей поправлялся медленно, но верно. Каждый день я менял ему повязки, проверял температуру, следил за заживлением ран. Фрося ухаживала за ним не хуже сиделки – меняла бельё, поила отварами, кормила с ложечки, когда он был слишком слаб, чтобы держать её сам.

Я смотрел на эти перевязки, на окровавленные тряпки в тазу, на бледное лицо Михея, и в голове крутилась одна навязчивая мысль: нам просто повезло. Дико, невероятно повезло.

Случай с Михеем был не первым. До этого были другие травмы, менее серьёзные, но всё равно выбивавшие людей из работы. Порезы, которые гноились. Переломы, которые срастались криво. Простуды, перераставшие в воспаление лёгких. Дизентерия, которая косила целые бараки.

Смертность на приисках была нормой. Люди умирали от всего – от инфекций, от несчастных случаев, от истощения. Никого это не удивляло. Такова жизнь. Работяга – расходный материал. Помер один – наймёшь другого.

Но я не мог так думать. Не мог и не хотел.

Каждый умерший или покалеченный – это потеря. Потеря рабочих рук, потеря опыта, потеря денег на обучение нового человека. А главное – это потеря самого человека. Просто человека, со своей жизнью, семьёй, надеждами.

Я был фельдшером. В прошлой жизни я вытаскивал людей с того света, зашивал раны, делал искусственное дыхание, боролся за каждую чёртову секунду. И здесь я не собирался сидеть сложа руки, пока люди мрут от того, что в XXI веке лечится двумя таблетками антибиотика.

Нужна была медицина. Настоящая, работающая медицина.

Но как её организовать в этой глуши? У меня не было ни лекарств, ни инструментов, ни обученных людей. Даже базовых вещей вроде стерильных бинтов или йода было днём с огнём не сыскать.

Однако я был не из тех, кто опускает руки.

* * *

Я сидел в конторе, вертя в руках скальпель – один из немногих инструментов, что удалось заказать через Степана в городской аптеке. Сталь была так себе, не чета современной хирургической, но заточить можно. За окном привычно шумел лагерь: стук топоров, скрип телег, далекие окрики артельщиков.

– Степан, – позвал я, не поднимая головы.

Он оторвался от бумаг, поправил пенсне.

– Слушаю, Андрей Петрович.

– Пиши список для аптекаря. Будешь договариваться.

Степан послушно макнул перо в чернильницу.

– Что-то заказывать будем?

– Нет. На этот раз – медицину. Мне нужны бинты. Много. Если нет готовых – пусть закупают полотно, самое чистое, отбеленное, рулонами. Йод, карболка, спирт – пару боченков. Инструменты: пинцеты, зажимы, ножницы с загнутыми концами. И еще… – я на секунду задумался, вспоминая латынь. – Хинин. Обязательно хинин. И касторка. Камфора, нашатырь. Всё, что есть в аптеках.

Степан быстро писал, скрипя пером. Потом остановился, посмотрел на меня поверх пенсне.

– Андрей Петрович, простите за вопрос… Вы решили лазарет открыть?

– Не лазарет, Степан. Систему.

Я встал и подошел к карте. Четыре прииска. Триста человек. Триста потенциальных пациентов, которые сейчас лечатся подорожником, заговорами бабок-шептуний и водкой.

– Знаешь, от чего здесь мрут чаще всего? – спросил я, глядя на карту.

– От лихорадки? – предположил Степан. – От пьянства?

– От грязи, Степан. От элементарной, въевшейся в кожу и в мозги грязи. От того, что рану заматывают грязной тряпкой, которой до этого пот вытирали. От того, что пьют воду из той же реки, куда гадят, не смотря на мои запреты. Мы теряем людей не потому, что работа тяжелая, а потому, что они гниют заживо от невежества.