Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Сборка началась на следующий день. Я почти перестал появляться на приисках, свалив текучку на Степана и бригадиров. Мой мир сузился до размеров чердака.

Первым делом – питание. Гальванические элементы. Я расставил на полках стеклянные банки, нарезал цинк и медь, залил всё это раствором кислоты. Запах стоял едкий, кислый, щипал нос. Сорок банок, соединённых последовательно. Это была моя электростанция. Примитивная, опасная, но дающая стабильный ток.

Затем – катушка Румкорфа. Сердце передатчика.

Я сидел часами, наматывая тончайшую проволоку на картонный цилиндр, пропитанный парафином. Виток к витку. Тысячи витков. Шелковая изоляция скользила под пальцами, глаза слезились от напряжения. Одно неверное движение, один обрыв или замыкание – и всё насмарку.

Архип занимался «тяжелым железом». Он притащил на чердак свои детали – разрядник с латунными шарами и массивный ключ.

– Андрей Петрович, – гудел он, прикручивая разрядник к основанию из сухой дубовой доски. – Я вот всё думаю… Зачем шары-то полировать? Искра – она ж дура, ей всё равно, откуда прыгать.

– Искра не дура, Архип, – бормотал я, не отрываясь от катушки. – Ей нужен чистый пробой. Если будет заусенец – энергия уйдет в тепло, в коронный разряд. А нам нужен удар. Резкий, как выстрел.

Мы собрали лейденские банки – конденсаторы. Обычные стеклянные банки для солений, обклеенные изнутри и снаружи свинцовой фольгой, которую мы раскатали из дроби. В крышки вставили латунные стержни с цепочками, касающимися дна. Выглядело это сооружение как декорация к фильму про Франкенштейна. Громоздко, грубо, но по науке.

На третий день всё было готово к первому запуску.

На столе стояла катушка, соединенная с батареей банок и разрядником. От них шли провода к массивному ключу. В соседней комнате, за стеной, я поставил приёмник – тот самый когерер с опилками, который я мучил неделю назад, батарейку и электрический звонок, снятый со старых часов.

– Ну что, Архип, – я вытер потные ладони о штаны. – Момент истины.

Архип отошел подальше, перекрестившись.

– Не бахнет?

– Не должно. Только треснет.

Я замкнул рубильник батареи. Катушка тихо загудела – прерыватель заработал, вибрируя как рассерженный шмель.

Я положил руку на ключ. Вдохнул. И нажал.

ТРРАК!

Звук был такой, словно в комнате сломали спичку. Между полированными шарами Архипа вспыхнула искра. Небольшая, но в полумраке чердака её было отчетливо видно.

– Матерь Божья… – выдохнул Архип, закрывая глаза рукой.

Я отпустил ключ. Искра погасла. В ушах звенело.

– Работает… – прошептал я, чувствуя, как дрожат колени. Искра была. И энергии в ней было не мало.

Я бросился в соседнюю комнату, к приёмнику.

Тишина.

Звонок молчал. Молоточек не бил. Когерер оставался глух к моим усилиям.

– Не может быть, – я постучал пальцем по стеклянной трубке. Опилки чуть сдвинулись.

Я вернулся в «лабораторию».

– Архип, нажми на ключ, когда я крикну. Только не держи долго, короткими ударами.

Я встал у приёмника.

– Давай!

Щелк! Щелк! – донеслось из-за стены. Архип значит все делает правильно.

Но приёмник молчал.

Я крутил винты настройки, менял натяжение пружины реле, встряхивал трубку. Ничего. Ноль реакции. Потом вдруг, когда Архип случайно уронил плоскогубцы на пол, звонок звякнул. Один раз, жалко и неуверенно.

Я вернулся на чердак, злой как чёрт.

– Ну что? – спросил Архип с надеждой.

– Ничего, – отрезал я, падая на стул. – Глухо. Искра есть, щелчки слышны из-за стены, а толку – чуть.

– Может, опилки не те? – предположил кузнец.

– Опилки те. Физика не та.

Я смотрел на свою конструкцию. Мощная катушка, отличный разрядник, ёмкие конденсаторы. Почему же сигнал не проходит даже сквозь стену?

И тут меня осенило. Я ударил себя ладонью по лбу.

– Идиот. Какой же я идиот.

– Кто? – не понял Архип.

– Я. Архип, мы построили глотку, которая орет, но забыли приделать к ней язык. Мы создали искру, но не дали ей пути наружу.

Антенна. Заземление.

Я так увлёкся генерацией разряда, что совершенно забыл о колебательном контуре. Искра в разряднике – это просто короткое замыкание эфира. Она создает хаос, широкополосный шум, который затухает через два метра. Чтобы волна пошла дальше, ей нужен вибратор. Ей нужны «усы», которые оттолкнут электромагнитное поле от себя.

Я забыл про Герца. Я забыл про Попова. Я пытался кричать с закрытым ртом.

– Что делать будем? – спросил Архип, видя, что я не сошел с ума, а просто зол на себя.

– Переделывать, – я встал и подошел к окну. За стеклом была ночь и бескрайняя тайга. – Нам нужны крылья, Архип. Медные крылья.

Следующие трое суток я не спал. Днем я мотался между приисками, а ночью сидел при свете лампы, исписывая листы бумаги формулами.

Длина волны. Частота. Скорость света.

Я не мог знать точную частоту своей искры – у меня не было осциллографа. Но я мог прикинуть. Катушка, ёмкость банок, индуктивность проводов… Это давало примерный диапазон. Длина волны получалась огромной – десятки, может, сотни метров.

Чтобы передать такую волну, нужна антенна сопоставимого размера. Четверть волны. Или хотя бы диполь Герца, настроенный в резонанс.

Я рисовал схемы вибраторов. Классический диполь – два стержня с шарами на концах. В лаборатории Герца они были по метру. Но мне нужно пробить не пять метров лаборатории, а двадцать вёрст тайги.

– Значит, нужно поднимать выше, – бормотал я себе под нос, грызя кончик пера. – И заземлять глубже.

Заземление. Зимой. В вечной мерзлоте. Это была отдельная песня. Сухой мёрзлый грунт – изолятор. Он не проводит ток. Чтобы получить «землю», мне нужно добраться до талой воды или хотя бы до влажного слоя. А это значит – долбить шурф прямо под домом, в подвале. Или тащить шину к колодцу.

Я посмотрел на чертеж крыши. Деревянная дранка. Это хорошо, радиопрозрачно.

– Сделаем так, – сказал я сам себе, проводя жирную линию на бумаге. —

Я решил растянуть медные листы прямо по стропилам, под самой крышей. Два больших квадрата из меди или цинка, соединенных проводами с разрядником. Это будет ёмкостная нагрузка антенны. А сам разрядник поднять как можно выше.

Если надо, я опутаю весь дом проводами, как паутиной. Но я заставлю этот проклятый звонок зазвенеть на другом конце стола. А потом – и на другом конце леса.

– Архип! – крикнул я, хотя было три часа ночи. Потом вспомнил, что кузнец спит у себя в избе.

* * *

Физика – дама капризная. Особенно, когда пытаешься ухаживать за ней в тайге, имея под рукой лишь кузнечный молот и аптечные склянки.

Первая неделя экспериментов превратилась в ад. Теория, гладкая на бумаге, разбивалась о суровую реальность девятнадцатого века. Изоляция, та самая «шелковая», которой так гордился Степан, оказалась никудышной. При напряжении, которое выдавала моя самодельная катушка Румкорфа, искра плевала на шелк. Она пробивала его, как бумагу.

– Опять пробой! – рявкнул я, когда вместо сочного треска в разряднике внутри катушки что-то глухо чвакнуло, и пошел едкий дым горящего лака.

Архип, сидевший в углу на табурете, лишь тяжело вздохнул.

– Говорил я, Андрей Петрович, хлипкое оно. Тут бы кожу, или резину…

– Нет у нас резины, Архип! – огрызнулся я, сдергивая клеммы с батареи. – Значит, будем варить.

Мы варили. Не суп, а катушки. Я приказал растопить в большом чане парафин – благо свечей было в достатке. Мы погружали готовые обмотки в кипящий воск, наблюдая, как выходят пузырьки воздуха. Это было грязно, опасно (парафин мог вспыхнуть в любую секунду), но необходимо. Пропитанная воском бумага и шелк держали удар лучше.

Но стоило победить изоляцию, как взбунтовались батареи. Гальванические элементы, мои сорок банок с кислотой, оказались прожорливыми и нестабильными. Ток падал через полчаса работы. Кислота кипела, цинк разъедало с невероятной скоростью. Приходилось постоянно менять пластины, доливать раствор, проветривать чердак, чтобы не задохнуться от паров. Мои руки покрылись мелкими химическими ожогами, одежда пропиталась запахом серы так, что Марфа, подавая обед, морщила нос.

Но самым подлым предателем оказался когерер.

Когда мы, наконец, добились стабильной искры и настроили антенну под крышей, приемник ожил. Звонок звякнул! Это был момент триумфа.

– Есть! – заорал я.

Я нажал на ключ снова. И тишина.

Звонок молчал.

Я бросился к приемнику. Опилки в трубке спеклись. Мощный электромагнитный импульс заставил их слипнуться в один проводящий комок, и они остались в таком состоянии даже после того, как сигнал исчез. Цепь замкнулась намертво, но реле почему-то залипло.

Я щелкнул по трубке ногтем. Опилки встряхнулись, цепь разомкнулась.

– Работает, – пробормотал я. – Но одноразово.

Чтобы принять следующий сигнал – точку или тире – нужно было встряхнуть трубку. Восстановить хаос. Иначе это не телеграф, а одноразовая пищалка.

– И что теперь? – спросил Архип, глядя на мои мучения. – Приставим к ней мужика, чтоб пальцем стучал?

– Мужик устанет, – буркнул я. – И уснет. Нам нужен автомат. Декогерер.

Попов использовал молоточек самого звонка, который бил по трубке. Маркони ставил отдельный механизм. У меня звонок был хлипким, часовым, его молоточек едва касался чашечки. Если заставить его бить по стеклянной трубке – разобьет к чертям.

– Архип, тащи часы.

– Какие часы? – опешил кузнец.

– Те, сломанные, что Степан привез с города.

Через час мы сидели над разобранным механизмом настенных часов. Шестеренки, пружины, анкерная вилка – все это было сделано добротно, из латуни и стали.

– Смотри, – я подцепил отверткой зубчатое колесо. – Нам не нужно, чтобы они показывали время. Нам нужно, чтобы при подаче тока вот этот рычаг делал «тук». Один раз. Нежно.

Глаза Архипа загорелись. Механика была его стихией. Если электричество он воспринимал как бесовскую магию, то шестеренки были понятны, осязаемы и логичны.

– Так это ж можно… – он взял механизм в свои огромные, но удивительно ловкие руки. – Если пружину ослабить, а на анкер поставить противовес… И вот сюда тягу приладить… Андрей Петрович, да это ж песня будет!

Мы провозились два дня. Архип выточил новый молоточек – крошечный, с кожаной нашлепкой (кусок подошвы старого сапога), чтобы не разбить стекло. Мы приспособили электромагнит от старого реле, чтобы он спускал пружину часового механизма.

Получился франкенштейн. Громоздкий, тикающий, опутанный проводами, но живой.

– Ну, запускай, – скомандовал я.

Я нажал на ключ передатчика.

Щелк! – ударила искра.

На другом конце стола произошло маленькое чудо. Когерер поймал волну, замкнул цепь. Сработал электромагнит. Освобожденная пружина крутнула шестерню. Молоточек – ТУК! – легонько ударил по трубке снизу. Опилки встряхнулись, разрывая цепь.

Система вернулась в исходное состояние. Готовая к новому сигналу.

– Ай, красота! – восхищенно выдохнул Архип. – Сама себя лечит!

– Сама себя, – подтвердил я, чувствуя, как отпускает напряжение последних дней. – Это называется обратная связь, Архип. Автоматика.

Но радоваться было рано. Начался этап, который инженеры называют «отладкой», а нормальные люди – «бессмысленной долбежкой».

Сотни тестов.

Нажми. Щелк. Дзынь-тук.

Нажми. Щелк. Дзынь-тук.

Нажми. Щелк. Дзынь… тишина.

– Залипло! – комментировал я. – Пружина слабая. Подтяни.

Архип крутил винты, матерясь сквозь зубы.

Нажми. Щелк. ХРЯСЬ!

– Стекло треснуло! – простонал я. – Слишком сильно ударил. Меняй трубку. Насыпай опилки заново.

Мы меняли пропорции смеси. Больше никеля – чувствительность падает, но не залипает. Больше серебра – ловит даже чих, но спекается намертво. Мы меняли зазор в разряднике. Мы меняли длину антенны, ползая под стропилами в паутине и пыли.

– Андрей Петрович, третий час ночи, – жаловался Архип, у которого слипались глаза. – Может, завтра?

– Нет. Пока десять раз подряд без сбоя не сработает – спать не пойдем. Давай, еще серию.

Щелк. Дзынь-тук.

Щелк. Дзынь-тук.

На пятидесятой попытке, когда за окном уже начинало сереть, система заработала как часы. Я давал серию быстрых точек – морзянку.

Пи-пи-пи.

И механизм на другом столе послушно отзывался:

Дзынь-тук, дзынь-тук, дзынь-тук.

Четко. Ритмично. Без пропусков. Без залипаний.

Я сел на стул, чувствуя невероятную усталость и такое же невероятное счастье. Мы сделали это. Мы заставили невидимую силу плясать под нашу дудку.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Степан. Вид у него был встревоженный. Он повел носом, втягивая запах кислоты, химикатов и горелой изоляции.

– Андрей Петрович, Архип… Вы тут живы? Марфа говорит, у вас тут трещит что-то всю ночь. Рабочие крестятся, говорят – нечистая сила шалит.

– Заходи, Степан, – устало махнул я рукой. – Закрывай дверь. И смотри.

Степан вошел, опасливо косясь на нагромождение приборов, банок и проводов.

– Что это? – спросил он, указывая на катушку.

– Это – голос, – ответил я. – А вон то, – я кивнул на приемник в углу, – уши. Архип, давай.

Архип, сияющий как медный таз, положил руку на ключ.

– Смотри, Степан Ильич. Внимательно смотри. Проводов меж ними нет. Видишь?

– Вижу, – настороженно кивнул Степан.

Архип нажал ключ.

Щелк!

Степан вздрогнул от резкого звука разряда.

И тут же, в дальнем углу, за пять шагов от нас, звонок отозвался веселым: Дзынь! И сразу за ним сухой щелчок молоточка: Тук!

Архип нажал трижды.

Щелк-Щелк-Щелк.

Дзынь-тук, дзынь-тук, дзынь-тук.

Степан переводил взгляд с ключа на звонок и обратно. Он прошел между столами, провел рукой по воздуху, словно пытаясь нащупать невидимую нить. Заглянул под стол.

– Как? – спросил он наконец, и голос его дрогнул. – Это… фокус? Магнит под полом?

– Нет магнитов, – я встал, разминая затекшую спину. – Это волны, Степан.

– Волны? Здесь нет воды, Андрей Петрович.

– Представь себе пруд, – начал я объяснять, используя ту самую аналогию, которую готовил заранее. – Гладкий, спокойный пруд. Если ты бросишь в него камень, пойдут круги. Так?

– Так.

– И если на другом конце пруда плавает щепка, она качнется, когда до нее дойдет волна. Верно?

– Верно, – кивнул Степан, все еще глядя на приборы с недоверием.

– Так вот. Воздух вокруг нас, пустота – это и есть пруд. Мы называем это эфиром. Искра – это камень, который я бросаю. Она создает волну. Невидимую, неслышимую, но мощную. Она летит во все стороны, проходит сквозь стены, сквозь дерево, сквозь туман.

Я подошел к приемнику.

– А это – щепка. Она чувствует волну. И когда волна ударяет в нее, она замыкает контакт и звонит в колокольчик.

Степан молчал долго. Он был умным человеком, начитанным для своего времени, но это выходило за рамки его понимания мира. Это было слишком близко к магии.

– И как далеко… как далеко может улететь этот «камень»? – спросил он тихо.

– Пока – на пару комнат, – честно признался я. – Но если сделать «камень» побольше, а «щепку» поднять повыше… До «Змеиного» добьет. А может, и до города.

Глаза Степана расширились. В них исчез испуг и загорелся холодный расчетливый огонь управляющего.

– До «Змеиного»? Мгновенно?

– Мгновенно. Быстрее, чем пуля.

– Это значит… – он начал расхаживать по чердаку, огибая ящики. – Если там прорыв воды – мы узнаем через минуту. Если нападение – мы знаем сразу. Если золото нашли – мы знаем раньше, чем кто-то успеет украсть.

– Все так и будет, – кивнул я. – Информация – это оружие, Степан. И мы только что выковали самый острый меч в губернии.

Степан остановился перед приемником, глядя на него уже не как на дьявольскую игрушку, а как на сундук с золотом.

– Андрей Петрович, – голос его стал жестким. – Об этом никто не должен знать. Никто. Если попы узнают – анафеме предадут. Если конкуренты пронюхают – сожгут нас вместе с этим чердаком.

– Архип знает, – сказал я.

Кузнец выпрямился, уперев руки в бока.

– Могила, Степан Ильич. Я ж понимаю. Это наше дело, артельное.

– Хорошо, – Степан потер переносицу. – Нужно ставить охрану. Игната я предупрежу. Скажу, что вы тут химические опыты ставите, взрывоопасные. Чтоб ни одна живая душа на чердак не совалась. Ключ у кого?

– У меня, – я похлопал по карману.

– Вот пусть у вас и остается. И… Андрей Петрович, когда вы сможете сделать так, чтобы это работало на версту?

Я посмотрел на свою «лабораторию». На обожженные руки, на пустые банки из-под кислоты, на мотки проволоки.

– Скоро, Степан. Теперь, когда мы научили эту штуку говорить, осталось только дать ей голос погромче.

Глава 16

Лаборатория на чердаке – это тепличные условия. Здесь сухо, тепло, нет вибраций, а если что-то отвалится, паяльник (точнее, массивное медное жало, греемое на спиртовке) всегда под рукой. Тайга же ошибок не прощает. Тайга – это сырость, пыль, перепады температур от оттепели до трескучего мороза и постоянная тряска.

Если я хотел, чтобы моя «нервная система» работала не только в пределах одного дома, мне нужно было упаковать её в броню.

Я стоял в столярной мастерской, глядя на то, что сотворил Архип по моим чертежам.

– Гроб, – констатировал я. – Натуральный детский гроб. Только креста сверху не хватает.

Архип обиженно шмыгнул носом, оглаживая гладко оструганную дубовую доску.

– Ну зачем сразу гроб, Андрей Петрович? Добротный ящик. Дуб мореный, шип в паз, клеем промазано. Хоть в реку кидай – не протечет.

– Тяжелый, зараза, – я попробовал приподнять крышку. Массивная, на кованых петлях. – Но надежный. Это верно. Теперь внутрянка.

Мы перешли к самому важному. Электрическая часть боится тряски. Когерер – стеклянная трубка с металлическим порошком – вещь нежная. Если его тряхнуть посильнее без надобности, опилки уплотнятся, и чувствительность пропадет. Или, наоборот, контакт исчезнет.

– Войлок принес? – спросил я.

Архип кивнул на рулон серого, грубого войлока, который обычно шел на валенки или подкладку под хомуты.

– Самый плотный выбрал.

– Режь полосами. Будем обшивать изнутри. В два слоя. И дно, и стенки, и крышку. Прибор должен лежать там, как младенец в люльке. Никакого жесткого крепления к корпусу. Всё на подвесах или на подушках.

Мы провозились весь день. Ящик превращался в термос. Снаружи – дуб, пропитанный горячей олифой до черноты. Стыки промазаны смолой. Внутри – мягкое войлочное гнездо.

Для батарей я спроектировал отдельный отсек, изолированный от основного, чтобы пары кислоты, если вдруг банка треснет или пробка ослабнет, не сожрали медные контакты приемника.

– А дырки под провода? – спросил Архип, держа в руках коловорот.

– Сверли сбоку, под углом вверх. Чтобы вода не затекала. И пробки резиновые… то есть, кожаные, салом пропитанные, туда загоним. Провода пропустим, а щели зальем варом. Герметичность, Архип. Абсолютная герметичность. Мышь не пролезет, сырость не просочится.

Когда первый «полевой комплект» был готов, он выглядел внушительно. Тяжелый черный сундук, от которого пахло смолой и химией. Внутри, в мягком ложе, покоился приемник с часовым механизмом встряхивания, а рядом, за перегородкой – батарея банок.

Оставалась вторая задача. Антенна.

На чердаке я использовал провода под крышей. Но на приисках крыши бараков низкие, крытые дранкой или землей. Сигнал там завязнет. Нужно поднимать выше. Насколько возможно выше.

– Нам нужны мачты, – сказал я Степану, когда тот зашел проверить, не спалил ли я мастерскую. – Высокие. Саженей десять, не меньше.

– Десять саженей? – Степан присвистнул. – Это ж корабельная сосна нужна. И как вы её ставить будете? И главное – зачем? Чтоб все видели?

– Да. Чтоб все видели. Легенда у нас готова.

Я развернул на столе схему.

– Громоотводы.

Степан недоуменно моргнул.

– Громоотводы? Андрей Петрович, у нас грозы-то сильные раз в год бывают.

– А пожары от них бывают? Бывают. Мы – предприятие передовое. Мы бережем имущество. Поэтому на каждом прииске, над конторой и складами, мы ставим высоченные шпили с медными наконечниками. Чтобы молнию ловить и в землю уводить.

Степан задумался, потом медленно расплылся в улыбке.

– А ведь складно. И мужики поверят. Они грозы боятся, считают карой небесной. А тут – наука. Защита.

– Вот. Защита. Только на верхушке будет не просто штырь, а «метелка» из медной проволоки. Для лучшего… кхм… сбора электричества.

На самом деле «метелка» нужна была для увеличения емкости антенны. Чем больше площадь наверху, тем лучше мы ловим волну.

– Архип! – крикнул я кузнецу, который уже собирался уходить. – Готовь бригаду. Завтра едем в лес, выбирать лесины. Лиственницу ищем. Прямую, как стрела, и звонкую.

* * *

Подготовка заняла неделю. Мы нашли две идеальные лиственницы, свалили их, очистили от коры и сучьев. Архип выковал крепления для растяжек – стальные хомуты, которые должны были держать мачту, чтобы её не свалило ветром.

На верхушки мы водрузили странные конструкции, напоминающие каркас зонтика без ткани – медные прутья, расходящиеся веером.

– Чудно, – чесали затылки рабочие, грузя эти бревна на сани-волокуши. – Барин совсем с наукой свихнулся. Молнию ловить собрался.

– Не ваше дело рассуждать, – цыкал на них Игнат, которого я посвятил в часть плана (версию про громоотвод, конечно). – Сказано – для безопасности, значит, для безопасности. Или хотите, чтобы пожар полыхнул?

Мужики замолчали. Пожар – аргумент весомый.

Первой точкой мы выбрали «Виширский». Там командовал Михей. Он был человеком исполнительным, дотошным и, после своего спасения, верил мне безоговорочно. Если я скажу, что нужно покрасить траву в зеленый цвет для повышения урожайности золота, он пойдет разводить краску.

Дорога до «Виширского» была уже накатана – мои обозы ходили регулярно. Но мы ехали медленно. Я сидел в санях рядом с драгоценным ящиком, укутанным в тулуп, и чувствовал каждую кочку своей спиной.

– Потише, Ванька! – кричал я возчику на ухабах. – Дрова везешь, что ли? Яйца фаберже везем!

– Кого? – не понимал Ванька, но лошадей придерживал.

Михей встретил нас у ворот прииска. Он выглядел озабоченным – весна вступала в права, вода в реке поднималась, работы прибавлялось.

– Андрей Петрович! С проверкой? Или случилось чего?

– С обновкой, Михей. Будем твое хозяйство от небесного огня защищать.

Я показал на длинные сани, где лежала мачта, и на ящик.

– Громоотвод ставить будем. Самый мощный в губернии.

Михей посмотрел на конструкцию с уважением.

– Дело нужное. А то в прошлом году в старую сосну у реки ударило – щепки на сто шагов разлетелись. Если б в склад да там был порох… страшно подумать.

– Вот и я о том же. Показывай, где у тебя контора. Ящик этот там стоять будет.

– В конторе? – удивился Михей. – А зачем громоотводу ящик в конторе?

– Там приборы, – я понизил голос, делая вид, что доверяю ему страшную тайну. – Измерительные. Они показывают напряжение в атмосфере. Если стрелка скакнет – значит, гроза близко, надо людей из воды выводить и работы сворачивать. Техника безопасности, Михей. Ты же у нас главный по ней.

Глаза Михея загорелись. Прибор! Техника безопасности! Это было попадание в десятку.

– Понял, Андрей Петрович. Всё сделаем. Куда ставить?

– Рядом со столом твоим. И чтоб никто, слышишь, никто к нему не прикасался. Ключ только у меня и у тебя будет.

Установка мачты стала целым представлением. Собралась половина артели. Мужики тянули канаты, кряхтели, матерились, когда тяжелое, смолистое бревно медленно поднималось в серое весеннее небо.

– Тяни! Раз-два, взяли! Еще немного! Крепи растяжку!

Я бегал вокруг, командуя парадом. Главное было – не повредить провод снижения. Толстый медный кабель шел от «метелки» вниз, по стволу, на изоляторах (фарфоровых роликах, которые Степан чудом нашел в городе).

– Заземление! – орал я. – Яму глубже копайте! До воды дошли?

– Дошли, Андрей Петрович! Глина мокрая пошла!

– Сыпь соль! Ведро соли туда! И лист медный клади!

Заземление для громоотвода и для радио – вещи родственные. Хорошая «земля» – залог успеха. Соль нужна была, чтобы улучшить проводимость грунта.

Когда мачта встала, возвышаясь над прииском, рабочие одобрительно загудели. Медная верхушка тускло блестела. Выглядело солидно. Надежно.

Теперь самое сложное. Подключение.

Мы занесли ящик в контору Михея. Это была небольшая изба, чисто выметенная (влияние моих санитарных норм), с печкой в углу и массивным столом.

– Ставь сюда, в угол, – скомандовал я Архипу. – На лавку. И прикрути к стене, чтоб не сдвинули.

Мы открыли крышку. Внутри всё было цело. Войлок сработал. Банки с кислотой не пролились, когерер не разбился.

Я начал колдовать с проводами. Ввод антенны через окно, через костяную втулку. Провод заземления – к мощному болту на корпусе.

Михей стоял в дверях, наблюдая за моими манипуляциями с благоговейным трепетом. Для него это было сродни шаманству, только научному.

– Андрей Петрович, – шепотом спросил он. – А оно… гудеть будет?

– Нет, Михей. Оно будет молчать. И слушать.

Я подключил батареи. Проверил контакты. Встряхнул когерер вручную, чтобы привести опилки в готовность. Взвел пружину часового механизма декогерера.

– Всё, – я выпрямился, вытирая руки тряпкой. – Система готова.

Теперь оставалось самое главное. Проверка. Но проверить я мог только половину – прием. Передатчика здесь не было, он остался на «Лисьем хвосте».

– Михей, – сказал я строго. – Ящик закрываю на ключ. Ключ у меня. Если вдруг услышишь, что внутри что-то щелкает или звонит звоночек – не пугайся. Это прибор атмосферу щупает. Твоя задача – просто следить, чтобы ящик был сухой и чистый. Понял?

– Понял, Андрей Петрович.

Я запер массивный замок на ящике. Теперь это был просто черный сундук с проводами, уходящими в стену. Черный ящик Пандоры, который пока молчал.

Обратный путь на «Лисий хвост» показался мне вечностью. Я оставил на «Виширском» уши, но у меня пока не было голоса, чтобы в них крикнуть.

Второй комплект – передатчик – был еще более громоздким. Катушка Румкорфа, огромные лейденские банки, ключ… Всё это я решил пока не возить. Сначала нужно убедиться, что приемник на «Виширском» вообще что-то ловит.

Вернувшись домой, я первым делом побежал на чердак.

– Архип! – крикнул я снизу. – Запускай машину!

Архип как будто только и ждал сигнала.

– Готово всё, Андрей Петрович. Батареи свежие залил.

Я подошел к ключу передатчика. Мощного, стационарного, который мы собрали первым. Антенна на «Лисьем хвосте» была пока подкрышной, но я надеялся, что мощности искры хватит хотя бы на десять верст.

– Ну, Господи благослови, – прошептал я.

Я положил руку на костяную рукоятку.

Уже ночь. Михей, наверное, спит. В конторе тихо А в соседней комнате… черный ящик стоит в углу.

Я нажал ключ.

Щелк!

Синяя змея искры метнулась между шарами.

Щелк! Щелк!

Три коротких. Три длинных. Три коротких.

SOS. Сигнал бедствия. Самый простой и узнаваемый ритм. Конечно, Михей не знает азбуки Морзе. Для него это будет просто странный перезвон в ящике, если он вообще проснется. Но мне важно было не передать смысл, а передать факт.

Я долбил ключом минут пять. Посылал серии точек. Тире. Просто хаотичные разряды.

Я представлял, как невидимая волна срывается с проводов под моей крышей, летит над тайгой, сквозь заснеженные ели, над замерзшей рекой, ударяется в медную «метелку» на «Виширском», стекает по проводу вниз, в черный ящик, и заставляет крошечные металлические опилки сцепиться в объятии.

Дзынь-тук.

Звонит ли он там? Срабатывает ли молоточек?

Я не мог этого знать. Обратной связи не было. Я был как человек, кидающий бутылку с запиской в океан.

Я отпустил ключ. В ушах звенело от треска разрядов.

– Думаете, услышали? – спросил Архип тихо.

– Не знаю, Архип. Не знаю. Завтра пошлем гонца к Михею. Спросим, не слышал ли он ночью «барабашку» в конторе.

Но гонца посылать не пришлось.

На следующий день, с самого утра, на двор «Лисьего хвоста» галопом влетел всадник. Лошадь была в мыле. Это был Прошка, один из молодых парней с «Виширского».

Я выскочил на крыльцо, сердце упало в пятки. Неужели авария? Неужели я накаркал своим SOS?

– Андрей Петрович! – закричал Прошка, спрыгивая с коня. – Беда! То есть… не беда, а чудо! Или чертовщина!

– Говори толком! – рявкнул я, хватая его за плечи. – Что стряслось?

– Михей Игнатьич прислал! Говорит, ночью, почитай сразу как вы уехали, ящик ваш… заговорил!

– Что⁈

– Зазвенел! Сначала тихо так, дзынь… А потом как начал щелкать! Так-так-так! Михей со страху чуть берданку не схватил. Думал, мыши, или воры замок ломают. Зажег свет – а там внутри стучит! Само! Минут пять стучало, потом затихло.

Я почувствовал, как улыбка растягивает мое лицо до ушей. Дикая, безумная улыбка триумфатора.

– Стучало, говоришь?

– Стучало! Михей велел скакать к вам, спрашивать – это так и надо? Или это знак, что гроза идет? Он людей в шахту боится пускать, говорит – прибор беду чует!

Я расхохотался. Громко, на весь двор. Степан, вышедший из конторы, смотрел на меня как на умалишенного.

– Так и надо, Прошка! – крикнул я. – Передай Михею – пусть работает спокойно. Это… проверка связи была. Прибор исправен. Грозы нет.

Я повернулся к Степану и Архипу.

– Слышали? Десять верст. Сквозь лес. Работает.

Степан побледнел, осознавая масштаб произошедшего. Архип перекрестился.

– Теперь, – сказал я, глядя на мачту, которую мы собирались ставить на «Лисьем хвосте» завтра. – Теперь мы построим настоящую сеть. И никто в этой тайге больше не чихнет без моего ведома.

* * *

Утро выдалось серым, низким, словно небо решило придавить тайгу свинцовой плитой. Снег не падал, но в воздухе висела мелкая ледяная взвесь, от которой мгновенно дубели щеки.

Мы стояли у саней во дворе «Лисьего хвоста». Лошадь, рыжая кобыла, недовольно перебирала ногами, косясь на тяжелый дубовый ящик, который Архип с осторожностью, достойной ювелира, укладывал в сено.

– Не растряси, Архип, – в сотый раз повторил я, чувствуя, как нервы натягиваются, подобно струнам. – Там внутри стекло и химия. Если трубка сдвинется или кислота плеснет – всё зря.

Кузнец выпрямился, отирая рукавицей иней с бороды. Лицо у него было торжественное и немного испуганное, как у человека, которому доверили нести ковчег Завета.

– Да я ж понимаю, Андрей Петрович. Как дитя малое повезу. Шагом пойдем, никаких рысей.

– Времени у тебя – два часа, – я достал свои часы, щелкнул крышкой. – Сейчас десять. До «Змеинного» по зимнику верст восемь будет. Успеешь, даже если гнать не будешь.

– Успею, – кивнул он. – Семен предупрежден?

– Предупрежден. Он тебе контору освободит. Поставишь ящик на стол, откроешь крышку. Проверь, чтобы молоточек свободно ходил, пружину взведи. И жди.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Ровно в полдень, Архип. Как только тень от косяка на половицу упадет, или как ты там время меряешь… В общем, смотри на часы, я тебе свои вторые дал. В двенадцать ноль-ноль я начинаю передачу. Когда обе стрелки сойдутся в одну – жди сигнал!

– А если… не зазвенит? – тихо спросил он, озвучивая мой собственный главный страх.

– Значит, будем переделывать. Значит, антенна низкая, или искра слабая, или лес глушит. Но мы должны знать точно. Твоя задача – слушать. Слушать и считать. Я буду бить сериями. Три коротких, три длинных. Пауза. И снова.