355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ян Дрда » Однажды в мае » Текст книги (страница 4)
Однажды в мае
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 14:10

Текст книги "Однажды в мае"


Автор книги: Ян Дрда



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

ТРЕВОГИ МАРИИ ГОШЕКОВОЙ

Работа с самого утра валилась из рук Марии Гошековой. Все эти шесть лет она мечтала о будущем освобождении. Оно не могло не прийти. Но сейчас, когда стало очевидно, что Прагу могут освободить с минуты на минуту, на Марию напал страх. За себя она не боялась. Если бы ей сказали: «Прага будет освобождена, но ради этого ты должна пожертвовать жизнью», – она бы не колебалась.

Но душа у нее была не на месте, когда она думала о Пепике, стремительном и своенравном, как молодой жеребенок. Она горячо и нежно любила этого пятнадцатилетнего подростка, как может любить только мать. Боялась она, конечно, и за мужа, понимая, что он не останется в стороне от борьбы, но по-другому, не так, как за Пепика. Гошек тверд, настойчив, умеет быстро и правильно разбираться в событиях, готов пожертвовать собой в случае необходимости, но не станет рисковать жизнью без крайней нужды. В этом она была твердо уверена. Она хорошо знала опытность и рассудительность мужа.

Другое дело Пепик, не признающий никакой узды. Она не могла быть спокойна за него. Пепик, как и его родители, ненавидел гитлеровцев с детских лет, со дня прихода оккупантов в Прагу. Он был воспитан в этой ненависти. В то время и нельзя было воспитывать детей по-другому. Как можно было скрыть от детей зверства оккупантов в Праге и по всей стране? Фашисты расстреляли учителя Дастиха. Для всего класса, в котором учился Пепик, это было живой страшной действительностью. Мальчики считали, что они обязаны отомстить за своего учителя, отплатить за этого добросердечного веселого человека, к которому они были так привязаны и который платил им тем же.

Пани Гошекова отлично понимала, почему Пепик вдруг увлекся стрельбой из духового ружья и всегда так взволнованно рассказывал ей, как он десять раз подряд попал в яблочко. Она понимала, почему Пепик и все его товарищи не пропускали ни одного тира…

Раньше она, может быть, в душе одобряла это увлечение. Тогда ей казалось, что если мальчики, даже самые маленькие, понимают свой долг перед порабощенной родиной и готовы бороться против захватчиков, то это хорошо. Ведь без мечты о свободе невозможно было бы жить. Но сейчас от одной мысли, что Пепик с ружьем в руках бежит по улице, где идет перестрелка, у пани Гошековой в тревоге замирало сердце, и ей становилось нехорошо. Она прекрасно знала восторженность Пепика, его горячность и мальчишескую жажду отличиться, свершить великий, замечательный подвиг. Как легко все это могло довести Пепика до беды!

– Ведь это сущий ребенок, – шептала она, не находя себе места. – Разве можно ребенку давать в руки ружье!

Но, несмотря на все свое беспокойство, она не смогла удержать Пепика дома. Он исчез, словно сквозь землю провалился, в одно время с отцом. Когда Мария Гошекова увидела винтовку в руках у мужа, у нее подкосились ноги. А ведь она знала, что все эти шесть лет винтовка была спрятана где-то у них в доме…

Справившись со своей мгновенной слабостью, она выскочила следом за мужем и сыном во дворик, но Пепика уже и след простыл. Мария увидела полуоткрытую калитку и поняла, что случилось именно то, чего она так боялась. Сначала Мария решила, что отец все-таки взял Пепика с собой, и ухватилась за эту слабую надежду, как утопающий за соломинку, но скоро утратила и ее. С моста прибежал долговязый Ярда Мареш, который был старше Пепика на два года.

– Пан Гошек прислал меня за дорожной сумкой. Он просит чего-нибудь съестного… – сказал он.

– А где он сам? Что с ним? – взволнованно спросила Мария, нарезая хлеб.

– Он командир! Самый главный на нашей баррикаде! Мы построили ее у моста! – ответил запыхавшийся Ярда и важно объяснил: – Если вам что-нибудь понадобится, так командный пункт у нас в доме, на чердаке!

– Пепик с отцом?

– Ваш Пепик? Вот тебе и раз! Пан Гошек сказал, что вы его не должны отпускать от себя ни на шаг! Да где же… – Ярда вопросительно огляделся. Он недоумевал: почему Пепик, хотя бы из любопытства, не прибежал расспросить его, Ярду?

– Убежал… – удрученно прошептала Мария Гошекова: она сразу поняла недоумение Ярды.

– Понимаете ли, пани Гошекова, – очень серьезно начал утешать ее Ярда, перекидывая через плечо дорожную сумку Гошека, – нашей маме, наверное, тоже не больно-то по душе, что… Только ничего уж тут не поделаешь, нынче все мужчины обязаны бороться!

В другой раз подобное мальчишеское хвастовство, конечно, рассмешило бы пани Гошекову, но сейчас она прямо похолодела.

Да, все мужчины обязаны… Это их долг… Но ведь Пепик еще подросток, а не взрослый мужчина! Он совсем еще мальчик, и она страстно хотела бы укрыть его в своих объятиях, уберечь от всего дурного.

По привычке она сварила обед – сегодня он никому не был нужен. Сама она даже не прикоснулась к еде. Суп и картошка остывали на плите. Мария Гошекова не находила себе места. В доме, где всегда звучали веселые мужские голоса, сейчас было необычайно тихо. В половине первого кто-то с улицы постучал в окно. Это оказалась испуганная и взволнованная соседка.

– Вы уже знаете, пани Гошекова? Наши отбили на вокзале поезд! А сколько людей из неволи освободили – французов, поляков, голландцев! И Пепик ваш, говорят, там был. Наши захватили оружие и поехали на помощь к радио. Мне это мой парень передал, он с ними, как и ваш!

Гошекова молча кивнула головой. Казалось, она уже была готова к такой вести. Ей было больно, что сын участвует в таких важных событиях, а она должна только ждать его возвращения и не может ничем помочь.

Секунды стали казаться ей длинными, как часы. Гошекова включила радиоприемник – ей подумалось, что хотя бы таким путем она, быть может, получит какую-нибудь весточку о Пепике. Но по радио передавали лишь песенки и ни словечка о том, что делается в городе. Словно там не стреляли, не было убитых, а в здании радиостанции не пролилась кровь повстанцев.

Она выключила приемник. Беззаботные марши, записанные на граммофонные пластинки, терзали ее слух. Казалось, эта музыка должна была скрыть какие-то ужасные события в центре города.

В половине второго соседка прибежала снова, на этот раз бледная, с испуганными глазами:

– Может, и говорить не стоит об этом… но вы мать, как и я… На тот грузовик, что к радио ехал, эсэсовцы напали. Моего пар ня товарищи домой привели. У него рука прострелена выше локтя. Слава богу, что только это… По крайней мере, больше никуда не полезет!

– А Пепик? – вскрикнула Гошекова не своим голосом.

– Про Пепика ничего не сказали…

Когда в окно постучали в третий раз – резко, так, что задребезжали стекла, – Гошекову оставили последние силы. Она еле добрела от кухонного стола до форточки в комнате. Она не сомневалась, что теперь, в третий раз, непременно придет страшная весть и томительная неизвестность превратится в страшную действительность.

За окном ей улыбалось веселое, беззаботное лицо Пепика.

– Мамочка, если бы ты знала, как я проголодался! Я к тебе и гостью привел, вот ты сейчас увидишь!

Обрадованная, все еще не веря своим глазам, Гошекова, словно во сне, подошла с ключом к калитке. Рядом с Пепиком стояла незнакомая девушка в грязном полосатом платье, примерно такого же роста, как Пепик. Лихорадочными глазами она смотрела на Гошекову. В девушке было что-то тихое, привлекательное, но взгляд ее был настороженным. По всему было видно, что ей пришлось пережить много тяжелого.

Как только Гошекова отворила калитку, Пепик ласково, по-детски схватил мать за руку.

– Это Галина, мамочка. Она из концлагеря ехала… в том поезде, что на вокзале… наши отбили! Видишь ли, ей придется побыть пока у нас!

– Входите, входите! – сказала пани Гошекова, радушно протягивая руку Галине, точно так, как и предполагал Пепик.

– Спасибо, – прошептала Галина по-польски.

– А вы не чешка?

– Нет, я из Варшавы. Но по-чешски умею немного, от чешек научилась в лагере…

– Бедняжка… И мамочка у вас там?

– Нет, – печально прошептала Галина.

Ее покидали последние силы, она почти засыпала, и все плыло перед ней в каком-то тумане. Девушка изо всех сил цеплялась за одну-единственную мысль: хорошо бы остаться в этом доме, чуточку согреться – она ведь продрогла до костей, – свернуться в уголке, забыть все страшное, что она пережила в последние дни и часы между живыми и мертвецами. Только это может ее спасти, иначе она сойдет с ума от усталости и ужаса. А что, если ее не примут? Галина не могла представить, что тогда с ней будет… Ей казалось, что в голове у нее шумит мутный поток, смывает все мысли и влечет ее куда-то вниз… вниз…

Словно во сне, она увидела себя за столом в комнате, полной забытых, но приятных запахов. Перед ней стоит дымящаяся тарелка горячего густого супа, незнакомая светловолосая женщина стелет белую в синих полосках перину и ловко взбивает пышную подушку… и Галина вспоминает свою мать, опускает ложку в тарелку, но тут ей кажется, что все это она видит в бреду. Внезапно она чувствует, что обожгла губы горячим супом, и это несколько приводит девушку в себя. Да, это все правда, хотя и фантастическая. Вот светловолосая женщина подходит с караваем в руке, и Галина жалобно лепечет:

– Может… может… у меня вши есть… – и тут же, прямо за столом, окунув волосы в тарелку, погружается в глубокий сон…

Тем временем Пепик с беззаботной уверенностью, что все невыясненные между ним и матерью вопросы уже забыты, намял себе вареной картошки, добавив в нее гуляшу с подливкой. Облегчение, которое его охватило, как только он спрятал фауст-патрон под листьями ревеня, вдруг сменилось неутолимым, прямо волчьим голодом.

А мать, легко, как перышко, подняла Галину и осторожно отнесла на руках в постель. Оказалось, что под лохмотьями у Галины решительно ничего не было надето, и руки и ноги у нее совсем посинели от холода. Мария Гошекова прогнала Пепика во двор, осторожно раздела девушку, вымыла ее теплой водой – на глубокий сон Галины это никак не повлияло, – осмотрела ее волосы и убедилась, что девушка напрасно беспокоилась насчет насекомых.

Когда Пепик вернулся в комнату, Галина спала в маминой ночной рубашке глубоким, похожим на обморок сном. Пепик благодарно улыбнулся матери. Золотая у него мама! Она всегда знает, что нужно сделать. Все утренние события – трамвай, поезд, бегство из дому – казались ему очень далекими, как и встреча с эсэсовцем и взрыв ручной гранаты, который решил судьбу Пепика и Галины.

И он очень удивился, поняв, что мать совсем другого мнения обо всех этих делах.

– Где ты был? – строго спросила она, отходя от Галины.

По всему было видно, что мать приступает к следующему пункту программы. Не ожидая ответа, она влепила Пепику пощечину, вложив в нее всю силу, на какую была способна ее материнская любовь. У Пепика посыпались искры из глаз.

* * *

Было около трех часов дня, когда в садике Здерадичков, в двух шагах от Тройского моста, объявился угольщик Лойза Адам. На плече он тащил какую-то диковину – это был станковый пулемет, и Лойза лишь тихонько покряхтывал под его тяжестью.

Большая часть бойцов, которые окружали Гошека и Испанца, своими глазами видели, как угольщик Адам бросился к эсэсовскому автомобилю на мосту и перевернул его с такой быстротой, что гитлеровец не успел даже выстрелить. Запомнить Лойзу вообще было не трудно. Это был высокий, широкоплечий, как кряжистый дуб, большеголовый человек с ясными голубыми глазами, которые резко выделялись на смуглом лице, изрезанном мелкими морщинками. В них прочно въелась угольная пыль. Могучие руки напоминали толстые дубовые сучья у самого ствола. Раскрытая ладонь походила на лопату, а сжатый кулак – на молот, «самые необходимые угольщику орудия», – как шутили товарищи Лойзы. Но сейчас, пока он не подошел совсем близко, его не узнала бы и родная мать. Лойза был не черный, как обычно, а совершенно белый с ног до головы. Он сверкал белизной, словно ожившая гипсовая статуя Геркулеса.

– Хорошо еще, что я свою воскресную пару не надел! – весело закричал он и опустил на землю перед Испанцем, который разговаривал с Гошеком, вполне исправный станковый пулемет.

– Вот тебе ружьецо от деда-мороза! – дружелюбно захохотал он.

– Где это ты достал? И кто тебя выбелил?

– В эсэсовском госпитале. Мальчики там с ним баловаться вздумали. Ну, я и отобрал у них, пока они глупость какую-нибудь не выкинули. Кто тут пулеметчик? Пусть вычистит машину как следует. А меня в гипс положить попробовали, будто у меня руки-ноги поломаны!

Лойза нагнулся, и над ним поднялась туча белой пыли. Но угольщик невозмутимо продолжал снимать с себя пулеметные ленты, которые были намотаны крест-накрест на его груди и спине.

Оказывается, Лойза с десятью парнями смело ворвался в госпиталь эсэсовцев и вихрем взлетел на третий этаж, откуда стрелял пулемет. С помощью автомата и кулаков они расправились с коварным стрелком и отбили сначала ручной, а потом и станковый пулеметы.

При обыске больничных палат медицинские сестры страшно визжали, поднимая руки вверх. При этом немки яростно протестовали: они, мол, находятся под охраной Красного Креста, и их никто не смеет обижать.

– Не орите! – успокаивал их Лойза. – Я под охраной четырех великих держав, да и то не кричу. Однако надо подумать, – сказал он старшей, самой противной сестре, – может, вас сдать в комиссию по охране памятников старины?

Хотя сестры и ссылались на международный Красный Крест, это не помешало им сбросить с третьего этажа на угольщика, когда тот по лестнице спускался с пулеметом, два мешка с медицинским гипсом. Один из них ударился о перила, лопнул и осыпал Лойзу Адама толстым слоем белой пыли. Угольщик чуть не задохнулся.

– Зря стараетесь! – крикнул он наверх. – Можете меня с головы до пят выбелить – «нейтрала» из меня все равно не получится!

Франта Испанец готов был расцеловать Лойзу за подарок, который тот поднес защитникам моста, но угольщик только рукой махнул:

– Это еще не все. Ребята сейчас привезут на двуколке ручные гранаты и винтовки.

Подарок угольщика резко изменил положение на баррикаде у моста. Правда, Лойза Адам еще с вокзала послал сюда пятнадцать человек с винтовками, но, как ни старался Иозеф Стршельба, его отряд почти весь распался. Он так и не успел добраться до моста, и не потому, что люди струсили, – ведь они жаждали свободы и нетерпеливо рвались в бой, однако на пути к мосту почти в каждом доме просили помочь: в доме, мол, забаррикадировался гитлеровский офицер или гестаповец, и грозит стрелять, голыми руками его не возьмешь.

Иозеф Стршельба сначала не отказывал и отпускал одного-двух вооруженных людей – пусть наведут порядок, а потом быстрее добираются до моста. Но стоило помочь одним, как уже нельзя было отказать и другим. Отряд растаял, как снег на солнышке. И к поваленному трамваю, за которым сидели Испанец с Гошеком, Стршельба привел с собой лишь троих бойцов. И своевольный Микат, который так радовался предстоящему фейерверку, тоже куда-то исчез. С четырьмя-пятью. винтовками можно было отбить лишь незначительные атаки. А что, если вздумает прорываться большой отряд гитлеровцев?

У Гошека от всех этих забот голова пошла кругом. В то время, когда он прибежал на зов Испанца, у моста находилось человек двадцать пять, но ни у кого не было оружия. Винтовка была только у одного Гошека. Уже одно это придавало ему вес в глазах остальных.

Испанец пожал Гошеку руку и сказал громко, так, чтобы вокруг все слышали:

– Гошек, ты назначен командиром на мосту. Революционный национальный комитет приказывает тебе не пропускать немцев через мост в Прагу, чего бы это ни стоило!

Толпа загудела, поддержав Испанца: от спокойной коренастой фигуры Гошека веяло необыкновенной уверенностью. Даже тем, кто его не знал, было ясно, что он человек вполне надежный.

Гошек перевел дух и тихо сказал Испанцу:

– Может, лучше ты, Франта?..

– Тебя здесь знают, Гошек. Тебе доверяют. Это очень важно. И солдат ты тоже хороший.

А ты куда?

– Понятно, при тебе останусь. Буду помогать.

Они больше ничего не сказали друг другу. Да и зачем? Без всяких слов их объединяла общая вера в победу.

Где-то там, за рекой, был враг. Он скрывался в кудрявых рощицах, среди безобидной зелени садов вокруг вилл. Иногда, словно железный дятел, оттуда тюкал невидимый пулемет, и с высоких мачт на мост сыпались осколки фонарей. Пули били и по бетонным перилам, откалывали от них мелкие кусочки, которые летели в разные стороны, барабанили по грязному днищу трамвая.

Мост нужно было превратить в неприступную крепость. Но сейчас, пока было светло, всякий шаг по широкой проезжей части моста грозил смертью. Нацисты сами дали знать об этом: полчаса назад через мост пытался пройти из Голешовиц в Пельц-Тирольку какой-то человек. Он шел с портфелем под мышкой, словно на прогулку.

– Лучше вернитесь, приятель! На мосту вас нацисты убьют! – предупредили его.

– Это почему же? – обозлился он. – Я человек нейтральный, в политику не лезу! – И он вынул из портфеля белый, должно быть парикмахерский, халат, подчеркивая свой нейтралитет.

– Они тут уже застрелили одну кондукторшу… за здорово живешь!

– А вы не трогайте их! Не дразните винтовками! – И он прошел мимо поваленных вагонов, размахивая белым халатом вместо флага, потом ступил на мост.

Он не сделал и сотни шагов, как с противоположного берега залаял станковый пулемет. «Нейтрал» упал на асфальт, словно подкошенный. Он так и остался неподвижно лежать на мосту, прикрытый белым халатом. В трех шагах от него валялся портфель.

Гошек запретил переходить через мост. Надо было дождаться темноты и только тогда укреплять баррикаду.

Наблюдательный пункт Гошек устроил на чердаке двухэтажного дома Марешей, который выходил узким фасадом на улицу, а со стороны реки был прикрыт насыпью предмостья, так что с другого берега Влтавы виднелась лишь крыша. Из круглого слухового окна открывался вид на противоположную сторону реки, и проезжая часть моста была как на ладони.

Через два дома, во дворе трактира «У Здерадичков», был штаб. Гошек и Испанец как раз совещались, где раздобыть хоть несколько винтовок, когда прибежал угольщик с пулеметом. Что могло быть лучше этого неожиданного подарка!

Лойза Адам еще вытряхивал гипс из своей куртки, а на дворе уже дребезжали колеса обещанной двуколки. На ней лежали винтовки, жестяные ящики с патронами и ручными гранатами; кроме того, привезли два ручных пулемета. Всем бросилась в глаза необыкновенная упряжка: тележку с тяжелым грузом тащил полицейский Бручек, а сзади ее толкали два дюжих молодца. Лямка врезалась в необъятное брюхо Бручека, он пыхтел, по жирной физиономии текли грязные струйки пота, но глаза его блестели, как на гулянке.

– Господа, – тут же гаркнул он на весь двор, – полиция прибыла, можно начинать представление!

Гошек поморщился – он не любил полиции.

– Обойдется сегодня и без полицейских, – огрызнулся он, – лучше притаитесь где-нибудь в уголке. Еще наживете неприятности по службе!

Мужчины громко захохотали, а пан Бручек испуганно выкатил глаза.

– Что вы, пан Гошек! Неужто вы меня домой отсылаете? Ведь сейчас все бурлит! Думаете мне нацисты не надоели?

Гошеку очень хотелось как следует отчитать полицейского, но Испанец остановил его:

– Брось, Гошек! Ну и пусть его воюет, что за беда! Сидеть сложа руки мы ему не дадим!

– Раздать оружие! – приказал Гошек.

Бойцы начали хватать винтовки прямо из тележки, вырывать их друг у друга из рук. Тут и ободренный Бручек показал свое усердие и вмешался.

– Отставить! – крикнул он, вытащил из кармана записную книжку, вырвал из нее несколько листочков, присел у садового столика и принялся аккуратно линовать страничку.

– Фамилия, имя, год рождения! – обратился он к человеку, который в это время взял винтовку из двуколки.

– Какие еще фамилии! Мне винтовку нужно!

Бручек строго взглянул и спросил:

– Значит, по-вашему, порядок не нужен? Повторяю: фамилия, имя!

Угольщик Адам громко расхохотался:

– Вот чего нам не хватало – бухгалтерии! Теперь можно не задумываясь начинать сражение!

Человек, которого остановил Бручек, недовольно пробормотал:

– Швец Франтишек… – и протянул руку за ружьем.

– Номер винтовки! – неумолимо потребовал Бручек.

– Тридцать четыре тысячи восемьсот двадцать шесть…

Бручек облизал кончик карандаша, потом записал все сведения в свою книжку.

Гошек молча наблюдал за ним. Он скрепя сердце смирился с тем, что делал полицейский. В конце концов, такой список не повредит. А тут еще и Франта Испанец, лукаво улыбнувшись Гошеку, стал в очередь к столу Бручека.

– Следующий! – официальным тоном крикнул Бручек.

– Кроупа Франтишек! – по-солдатски отрапортовал Испанец.

Бручеку это имя, очевидно, что-то напомнило. Он быстро поднял голову и ошеломленно уставился Франте в лицо.

– Ну-ну, ты не… вы не… тот старый коммунист, а? Не вы это от нас в Испанию махнули в тридцать шестом?

– У вас хорошая память, пан Бручек, – растроганно сказал Испанец. – Немало вы за мной гонялись по Голешовицам.

– Да что старое вспоминать! – смущенно засмеялся полицейский и покосился на палку с резиновым наконечником в руках Франты. – В то время ты еще бегал как заяц! Сколько мне демонстраций приходилось разгонять! И получал-то я гроши! – Бручек с довольным видом послюнил чернильный карандаш и испачкал всю нижнюю губу фиолетовой краской. Тут, словно вспомнив что-то очень важное, он озабоченно хлопнул себя ладонью по лбу. – Дружище, а тебя гестапо не разыскивает?

Франта Кроупа рассмеялся:

– Да шестой уж год, пан Бручек, разве вам в участок не сообщали? – И он загремел затвором автомата, который ему протянули с тележки.

Бручек почтительно отдал ему честь:

– Старый солдат! Сразу видно.

За Испанцем в очереди оказался длинный безусый подросток.

– Властимил Неволе! – назвался он запинаясь.

Пан Бручек оглядел его с головы до пят и невольно сплюнул.

– Тьфу, да ты просто молокосос! Знаешь хоть, с какого конца ружье-то стреляет?

– Не беспокойтесь! – попытался ответить тот мужским басом, но голос у него сорвался, как у молодого петушка. При этом кровь кинулась ему в лицо, и он покраснел как маков цвет.

Гошек пристально смотрел на парня. И вдруг он необыкновенно живо представил себе собственного сына. Да, да, ведь Ярда Мареш, когда принес дорожную сумку, говорил ему что-то насчет Пепика. Кажется, Пепик сбежал. Будто бесследно исчез. И Гошеку показалось, что кто-то безжалостной рукой грубо стиснул его сердце. «И как я пропустил мимо ушей то, что сказал Ярда?» – рассердился на себя Гошек.

Правда, Ярда принес известие в самую неподходящую минуту, как раз в то время, когда эсэсовский пулемет скосил на мосту «нейтрала» с белым халатом. И все же… Гошеку представилось лицо жены, ее невыносимо укоризненные глаза…

– Ничего этому мальчишке не давайте! – приказал он Бручеку.

– Правильно! – согласился полицейский и жирной чертой зачеркнул одну из фамилий.



Подросток, потеряв надежду получить оружие, покраснел еще больше и сказал по-детски жалобным голосом:

– Между прочим, в сентябре мне исполнится уже шестнадцать… Я учился в школе вместе с вашим Пепиком, пан Гошек!

– Сопляки! – сердито сказал Гошек, не желая показать, что он растроган.

Подросток вздохнул и остался стоять неподалеку от столика Бручека, словно надеясь, что очередь все-таки дойдет и до него.

Встревоженный Гошек схватил за рукав Франту Кроупу и попросил:

– Прими командование на полчасика… Надо бы узнать… насчет моего парня…

Но тут прибежали двое из патруля, который стоял под мостом на другом берегу. Тяжело дыша, они обеспокоенно спросили:

– Гошек, это ты распорядился взорвать мост?

– Я? Что за вздор! – удивился Гошек.

– Там какие-то два парня открыли камеру в мостовой опоре и закладывают взрывчатку!

Такой скверный оборот дела заставил Гошека отложить заботы о сыне. Вместе с патрульными он сел в лодку и под защитой мостовых опор переправился на другой берег реки. Действительно, какие-то неизвестные парни в резиновых плащах укладывали в камеры блестящие жестяные банки с тринитротолуолом.

– Что вы тут делаете? – крикнул разозленный Гошек.

Один из парней оказался Минатом, тем самым, что сцепился с угольщиком перед вокзалом.

– Фью-у-у! Фейерверк! – захохотал он. – Мы взорвем мост.

– Вы что, спятили? Кто вам дал приказ?

– По собственному почину, начальник! Всякий делает что может для родины! – ухмыльнулся товарищ Миката, отворачиваясь от Гошека.

Гошек сдернул винтовку с плеча:

– Ни с места, или я буду стрелять! Я отвечаю за мост!

Парни увидели, что дело плохо, но сразу уступить им не хотелось.

– Хорошо, повстанец, – усмехнулся Микат. – Мост взлетит на воздух, и баста! Или ты сначала собираешься подать городскому начальству заявление да еще гербовую марку на него налепишь?

Гошек, хоть и был вспыльчив, понял, что в разговоре с этими зелеными юнцами, охваченными паникой, нужно сохранить самообладание.

Он опустил винтовку, улыбнулся и высказал вслух то, о чем думал с самого утра:

– А что, если наши с севера-то как раз и придут?

– О ком это ты? – в недоумении спросил Микат.

– О ком? А кого мы ждем?

– Не верь ты, ерунда это все! – недовольно сказал второй парень. – В Кбелах никаких американцев нет! Нас за нос водили… Кто его знает, где их черти носят!

Гошек невольно расхохотался:

– Стало быть, ты в отчаянии, что не пришли американцы, и потому хочешь взорвать мост? А что, если по нему пожалуют более надежные друзья?

– Русские? Откуда им взяться? У них под Берлином и без нас хлопот хватит.

– Ну, долой с опоры, ребята! – спокойно сказал Гошек. – Толуол сдайте в штаб за мостом. – И он чуть-чуть приподнял винтовку, показывая, что говорит вполне серьезно.

Двое патрульных также держали свои винтовки наперевес.

– Что же мы будем делать, если на нас нацисты налетят? – упрямо спросил с отчаянием в голосе парень и стал складывать толуол в жестянки.

– Баррикады! Как только стемнеет. Здесь будет стоять первая.

– Баррикадами их не удержать! Чепуха! Баррикады давно устарели!

– Удержим! – с уверенным спокойствием сказал Гошек, прыгнув в плоскодонку. – За этими баррикадами мы!

* * *

Как и думал Пепик, мать кончила все счеты с ним одной крепкой пощечиной. А что будет, когда вернется домой отец? Придется расхлебывать кашу куда хуже.

Мысль об отце приводила Пепика в трепет. Но это не помешало ему в первую же удобную минуту, пока мать снимала на чердаке высохшее белье, выскочить на огород и достать из-под ревеня спрятанные сокровища.

И это было как раз вовремя: даже широкие листья ревеня не могли спасти оружие от мелкого моросящего дождя, более похожего на туман.

Пепик напряженно прислушался к слабому звуку шагов матери над головой и досуха вытер собственным беретом автомат и фауст-патрон, потом засунул их подальше под кровать, на которой спала Галина. Теперь, когда все было спрятано в надежном и сухом месте, Пепику было наплевать на все страхи.

– Почисть картошку! – приказала мать, когда пришла с чердака.

Она еще «глядела букой», как говорил Пепик: глаза хмурые, холодные, губы поджаты – одна узенькая полоска. Может, мама что-нибудь подозревает? Может, она видела в слуховое окошко, как он перетаскивал оружие? У Пепика душа ушла в пятки. Нет, нет, из-за этого разразилась бы настоящая гроза!

А мать невольно остановилась около спящей Галины. При взгляде на эту бездомную, усталую девушку исчез весь ее гнев. Рука Галины, соскользнувшая во время сна, беспомощно свешивалась с кровати. Мать с нежностью положила руку на перину и при этом заметила номер, вытатуированный на запястье девушки.

– Как на скотину, тавро поставили! – тяжело вздохнула она, сразу догадываясь, откуда взялся этот номер, и занялась чем-то у плиты.

Быстро спускались сумерки, огромная шапка дыма и облаков нависла над городом. На улицах стояла тишина: ни выстрелов, ни взрывов, и все же в этой тишине чувствовалась какая-то напряженность.

Изредка гудел в облаках невидимый самолет, будто желал воскресить легенду о помощи Праге с воздуха. Никто не знал, чей это самолет. Скорей всего, немецкий. Вероятно, он просто сбился с курса.

Пепик принес котелок старой, полугнилой картошки с обломанными ростками. Он старался изо всех сил показать матери, что искренне раскаивается, и поэтому тут же усердно принялся за дело, словно не было занятия веселее, чем чистить картошку. Только он справился с первой картофелиной, как на крыльце затопал Гошек.

– Наконец-то ты идешь, отец!.. – сказала мать, не отходя от плиты.

Но в ее голосе звучала не укоризна, а самое неподдельное счастье: отец ведь был жив и здоров. Она обняла его, даже не дав ему снять с плеча винтовку, и чмокнула в заросшую щеку. И глаза ее опять стали голубыми.

А отец уже пристально смотрел на Пепика.

– Где ты шатался? – спросил он отрывисто.

– Ой, папа, что было! – Пепик не находил подходящих слов. – Что на вокзале делалось, если бы ты видел! Мы напали на поезд, они и опомниться не успели!

– Слышал, слышал!.. – сурово сказал Гошек. – Во что это ты там впутался?

– Как – впутался? Нужно же, чтобы все… – сбивчиво начал было убеждать отца Пепик.

Но он сейчас же осекся, поняв, что говорит не то, что следует. Отец – как стена, от которой все слова отскакивают словно горох. И, кроме того, отец очень хорошо знает, что следует и чего не следует делать.

– А ты что мне обещал? Что ни на шаг от матери не отойдешь!..

Гневный голос отца загремел на всю кухню, но мать взяла отца за плечо:

– Отец, тише… не разбуди ее!..

Для Пепика это была очень опасная минута. Но внимание отца отвлекла спящая Галина. Он наклонился к ней, пристально вглядываясь в исхудалое лицо.

– Откуда она?

– Пепик с вокзала привел… из этого проклятого поезда. Из Варшавы она…

– Совсем ребенок…

– Да, папа, ребенок! Она уже в восстании участвовала! Если бы ты видел, как она бросает гранаты! В эсэсовца попала, он и рот не успел открыть! – вырвалось у Пепика против его воли.

Но разве легко промолчать о таком деле, особенно если им переполнено сердце…

– У школы, что ли? Вы и там были? – грозно задал отец неожиданный и не очень-то приятный вопрос.

Он уже слышал от угольщика Адама, как при нападении на эсэсовский госпиталь им помогла девушка, одетая как узница концлагеря.

– И из автомата тоже она стреляла, да? По окнам школы?

Пепику казалось, что он сидит на горячих угольях.

– Тоже… Я только смотрел, – прошептал он смущенно, будто речь шла о том, кто будет платить за разбитые окна.

Сейчас не хватало только еще одного, последнего вопроса отца: где же автомат, из которого стреляла Галина… У Пепика задрожал нож в руке. Такой вопрос был бы вполне законным… Но, прежде чем такая мысль успела возникнуть в голове у отца – а что она непременно возникнет, Пепик не сомневался, – раздался сильный стук в окно.

– Все к мосту! На постройку баррикад! – крикнул голос из темноты.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю