355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ян Дрда » Однажды в мае » Текст книги (страница 14)
Однажды в мае
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 14:10

Текст книги "Однажды в мае"


Автор книги: Ян Дрда



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

БЕЗМОЛВНАЯ БАРРИКАДА

В понедельник до сумерек не случилось ничего нового. Дома, загоревшиеся при недолгом утреннем обстреле, удалось отстоять, кроме одного. Сгорела дотла лишь старая лачуга с прогнившей крышей, которая стояла у самого моста. От нее остался только каменный фундамент. Человеческих жертв не было. В доме Марешей треснуло несколько черепиц и полопались оконные стекла. Но люди, даже те, кто не участвовал в обороне моста, стали другими. Лица нахмурились, взгляд стал суровее. Стихла пустая болтовня между соседями, никто не выглядывал с любопытством из дверей. Все были охвачены страшной, неукротимой ненавистью к убийцам.

– Примите и нас в свой отряд, Гошек! Куда-нибудь и нас пошлите! – настаивали даже старики. – Не можем мы сидеть сложа руки!

– Мы все на фронте, – подбодрял их Гошек. – Понадобитесь – и вас позовем. А пока дома караульте, за порядком следите, тушите пожары, если где-нибудь загорится!

– А вдруг они все-таки через мост прорвутся?

– Не бойтесь, не прорвутся!

Он пытался внушить окружающим спокойствие. Но у него самого было тревожно на душе. Разведку за мост теперь не пошлешь. Мост до самой трамвайной баррикады стал «ничейной землей», а либенский берег попал в руки врага. До темноты там не было заметно никакого движения. Хищник, получив отпор, убрался в свое логово. Кто-то принес известие, будто бы все эсэсовские танки направились из Либени по Приматорской и через Пальмовку в сторону Карлина. Гошек не поверил. Кратчайший путь на запад лежит по левому влтавскому берегу. Этим путем танки могут миновать центр города, где построены сотни баррикад, и будут пробиваться через мост во что бы то ни стало. Зверь ждет подходящего момента для нового прыжка.

К вечеру события подтвердили, что Гошек не ошибся. В половине девятого, когда уже смеркалось, на либенском берегу послышался гул не одного и не двух танков. К реке спускалось целое стадо зеленых бегемотов. Близился решающий час… В конце концов, не был ли прав этот сорвиголова Микат, собираясь в субботу взорвать мост? Разве можно остановить танковую колонну голыми руками? Чем вообще располагают чехи? Винтовки да горсточка патронов… а от танков пули отскакивают, как горох. Мучительные сомнения овладевали сердцем Гошека, и лишь образ Пепика в ту минуту, когда он подорвал танк и над железным чудищем взвилось жадное пламя, сдерживал их. Имеет ли право он, взрослый человек, солдат, приходить в отчаяние, когда его собственный сын доказал, что с танками можно бороться? Но как? Что следует предпринять?

Гошек отправился на мост к защитникам трамвайной баррикады. После падения первой баррикады группа Испанца не захотела покинуть трамвайную баррикаду. Бойцы видели вблизи, как взорвалась преграда из бочек. Когда Гошек хотел в шесть часов вечера прислать ночную смену, все наотрез отказались уйти отдыхать.

– Здесь у нас свои счеты. Мы не хотим отсрочить расплату и останемся тут до тех пор, пока…

Все были молчаливы и спокойны. Гошек не видел в темноте лица бойцов, но чувствовал, что тут все благополучно. Он присел рядом с Испанцем.

– А что, если они все враз ударят? – шепотом тревожно спросил он. – Как мы их отразим? Я послал за фауст-патронами, но ответили, что больше нет…

– Не бойся, не ударят! Их тут уже два раза проучили. Они рисковать не станут.

– Куда же они, в таком случае, направятся?

– Увидим. Опять гадость какую-нибудь готовят. Я бы ни капельки не удивился…

Франта не успел закончить начатую фразу. Тьму за рекой разорвали десятки огневых вспышек. Вправо и влево от моста тапки начали бить из своих орудий, н немного спустя на голешовицкой стороне вспыхнул первый огненный язычок пожара. За ним, как блуждающие огоньки над болотом, стали загораться всё новые и новые. В двухстах метрах под мостом, в тупике, недалеко от порта, запылал товарный поезд.

– Что делать?

– Держаться. Ничего не изменилось. Путь в Прагу проходит через мост!

* * *

Маленькая, подслеповатая лампочка на блоке, под зеленым абажуром медленно угасла. Еще несколько секунд светилась красноватая нить, потом и она потухла, словно уголек в догорающем костре, и в комнате воцарилась полная тьма. Кто-то тяжело вздохнул.

– Конец… Значит, они и электростанцию захватили…

– Не каркай, болван! – прикрикнул на него грубый голос от окна. – Через мост-то они не перешли!

– Ну так что ж, разве только по мосту дорога? Может, со Стромовки… или на лодках…

– Замолчи ты, проклятый! Тебе…

Темная комната ожила от шорохов. Один за другим просыпались легко раненные – на десяти сенниках их лежало человек пятнадцать. Ночная дежурная, молоденькая студентка в белом халате, сидевшая на стуле у двери, чиркнула спичкой, и в слабом свете на мгновение появилось ее бледное, усталое лицо.

– Спите, прошу вас! Спите… ведь ничего не случилось, – слабым голосом стала просить она и снова исчезла в темноте.

– Сигарету бы… – жалобно сказал кто-то басом.

– Ты в своем уме? Курить здесь?

– Глупый, было бы что! – смиренно сказал тот же бас, потом зашуршала солома– человек переворачивался на другой бок.

В это время канонада загремела совсем близко, так что задребезжали стекла.

Кто-то испуганно закричал:

– Дайте свет! Свет!

Снова зашуршала солома – кто-то пытался вскочить.

– Лежи ты, ради бога, или как дам!..

– Спите, прошу вас! – Сонная девушка неожиданно всхлипнула.

Но тут, словно по приказу, лампочка вспыхнула, разгоняя мрак. Казалось, она горит теперь вдвое ярче – так больно стало глазам от внезапного света.

Мужчины, жмурясь, несколько пристыженно оглядывали бедную кухню, превращенную в госпиталь. Кроме стула, на котором сидела сестра, здесь остался только маленький столик со старомодным радиоприемником. Все уставились на него.

– Включите, может, скажут, что там новенького…

Кто-то из лежавших рядом с приемником протянул руку, он щелкнул, и сквозь отрывистые очереди автоматов послышался голос, настойчиво повторявший по-русски:

– Немецкие танки окружают Прагу. Нам нужна ваша помощь! Пришлите танки, пришлите самолеты!

– Выключи! Как раз то, что надо, чтобы дух поднять!..

– Не сходите вы с ума, лежите!

Молоденькая сестра больше не скрывала бессильные слезы.

– Да, легко сказать – лежите! – огрызнулся кто-то с сердитой иронией, словно во всем была виновата эта беспомощная девушка.

Сестра совершенно по-детски залилась слезами и прикрыла лицо ладонями.

– Идиоты! – басом выругался раненый боец, которому недавно хотелось закурить.

Всем стало стыдно, и большая часть раненых завернулась с головой в одеяла. Яростная канонада гремела, как барабан, прямо над ними.

Только бледный светловолосый паренек с забинтованной левой рукой, лежавший на сеннике неподалеку от медсестры, не проснулся даже при этом обстреле. Сестра, которую пугал необыкновенно крепкий сон подростка, уже дважды щупала пульс на его здоровой руке. Но пульс бился ровно, хотя и слабо.

– Он из тех, кому на мосту досталось, – объяснял портной, которому при утреннем артиллерийском обстреле в икру попал осколок.

– Проклятый мальчишка, и винтовку-то не поднимет, а туда же, во все нос сует! – сердито заметил тощий верзила, раненный шальной пулей, когда он, подгоняемый любопытством, неосторожно высунулся из дому.

Пепик Гошек – это был именно он – ничего не знал о том, что делалось вокруг. Напряжение во время либенской разведки, бессонная ночь, волнение после того, как ему удалось подбить танк, ужасный обстрел баррикады и, наконец, ранение и потеря крови – все вместе взятое исчерпало его, казалось бы, неиссякаемую юную энергию. Он заснул по-ребячьи крепко, без сновидений, словно провалился в яму, как только его после перевязки уложили на сенник. Он даже не заметил, что тут нет никого из его друзей с баррикады. Он не помнил, как санитарки довели его от моста до амбулатории. Когда он несколько приходил в себя, единственная мысль мелькала в его голове: «С отцом все хорошо… с отцом все хорошо…».

В амбулаторию он пришел последним, и доктор, перегруженный работой, отослал его в «филиал», который устроили на соседней улице. Там были люди, не принимавшие участия в бою и раненные лишь случайно. Никто вовремя не записал фамилии Пепика, и он крепко уснул, так и не сообщив ее никому.

И потому Мария Гошекова, которая вскоре после взрыва бочек на мосту все узнала от мужа, весь день до самых сумерек напрасно искала своего сына. В амбулатории невыспавшиеся, усталые люди, замученные тяжелой работой, нервничали и мало что помнили.

– Нет, тут такого не было… как будто не было… – растерянно говорили ей.

Уцелевшие защитники первой баррикады тоже смущенно переглядывались и бормотали, пожимая плечами:

– Пепик… конечно, через реку-то… вернулся… А вот куда девался…

Мария пришла домой в полном отчаянии. Сейчас, когда ее силы были уже почти на исходе, ей казалось, что все, начиная с мужа, что-то скрывают от нее, замалчивают несчастье с ее мальчиком.

До полуночи на либенском берегу лаяли танковые орудия. Они били куда попало: по крышам домов, по складам и деревянным пакгаузам на берегу Влтавы. Пожаров становилось все больше, нечего было и думать потушить их. В паузах между громовыми пушечными выстрелами справа и слева от моста стрекотали пулеметы, обстреливавшие берег.

Гошек остался на трамвайной баррикаде с Испанцем и его командой. И сюда били орудия с танков, снаряды попадали в днище трамвая, но гранитные кубики, которыми были наполнены вагоны, не поддавались. Иногда пулеметные очереди били с грохотом в бетонные парапеты моста, которые, однако, стояли прочно.

– Вот взбесились! – усмехнулся Франта Кроупа.

Угольщик поднял голову:

– Как же не беситься! Не будь нас, они бы уж давно где-нибудь в Баварии отсиживались!

– Или в Праге за баррикадами закрепились бы. Лишили мы Прагу чести быть последним гитлеровским оплотом, – с улыбкой сказал Франта.

Вагоновожатый поднял голову и произнес дрожащим голосом:

– Одного я не понимаю – где же американцы? В субботу они в Плзне были, это факт.

– А если им выгодно, чтобы мы тут в собственной крови захлебнулись?

Вагоновожатый изумленно уставился на Франту.

– Объясни, пожалуйста, что это за сумасшедшая тактика – взяли да и бросили нас здесь одних?

– То-то и есть, что тактика! – повысил Франта голос. – Они отлично соображают, у кого теперь винтовки в руках. Дельцы и фабриканты не пойдут на баррикады, это у них не в обычае. А если немцы нам кровь пустят, американцы плакать не станут!

– Но почему? Почему? – Вагоновожатый стиснул виски, словно стараясь умерить резкую головную боль. – Разве нам другое надо, чем американцам?

– Правильно, нам другое надо, дружище. Для них в этом вся загвоздка.

– Как это? Мне надо свободу, республику, работу!

– Какую республику?

– Нашу, разумеется! Такую, какая у нас была раньше.

Лойза Адам, до сих пор слушавший молча, хмуро усмехнулся.

– Точно такую же, как была? Ну нет, дружище, не обижайся… мне такой не надо! И Испанцу тоже – его первым делом посадят!

Вагоновожатый опустил руки на колени, в недоумении глядя на угольщика.

– Я не говорю, что такую же до последней мелочи. Я три года без работы ходил… объедки в кафе подбирал. Безработицы и всякие там ночлежки да трущобы никому не нужны. И полицейские тоже! Я раз в жизни пошел на демонстрацию – они на нас так с дубинками наскочили, я еле ноги унес. В то время я был социал-демократом.

Пан Бручек, услыхав о полицейских, беспокойно заерзал.

– Да у нас, у полицейских, – сказал он вдруг, – хлеб тоже не сладкий был. Из-за демонстраций этих сколько я неприятностей натерпелся, а получал гроши. Надо вам сказать – не будь социал-демократов, я бы и в полицейские-то не попал. Меня в полицию сразу после войны социал-демократы сунули.

Лойза Адам громко расхохотался и злобно сказал:

– Э, черт побери, хороша же была демократия! Выходит, по приказу свыше социал-демократы избивали друг дружку. Может, тебе хочется повторить? «Прошло с огромным успехом», как пишут в афишах кинобоевиков.

Вагоновожатый только вздохнул.

Испанец усмехнулся и дружески шлепнул его по колену:

– А что ты думаешь, республика без ночлежек и трущоб нам с неба свалится? Ну нет, чтобы создать республику без них, без фабрикантов и полицейских, надо еще много усилий приложить! И очень важно, чтобы мы в этом деле участвовали.

– Ну, я до этого не доживу! – с непоколебимой уверенностью воскликнул Лойза Адам. – Об заклад бьюсь!

– Доживешь, Лойза! Я на тебя надеюсь! – на этот раз вполне серьезно сказал Испанец. – Да и вагоновожатый тоже доживет, вот увидишь!

На голешовицком конце моста на фоне багрового зарева пожаров вынырнули два черных силуэта. Впереди бежала Галина, за ней стучали тяжелые сапоги плечистого человека в мундире поручика чехословацкой армии. Голова его была обмотана окровавленным бинтом, из раскрытой кобуры выглядывал тяжелый пистолет.

– Гошек, это к вам! – закричала Галина.

Тот встал и подал поручику руку:

– Начальник обороны моста Гошек.

– Я начальник обороны берега Малек… – еле переводя дыхание, хрипло сказал поручик. – Немцы переправляются на лодках. Они уже пытались высадиться в порту, но мы их там… ликвидировали. А внизу под мостом… – Он замолчал, притрагиваясь рукой к повязке. – Они…

– Переправились? – быстро перебил его Лойза Адам.

– Ведут бой… у меня нет бойцов… И патронов нехватка…

Гошек решительно сказал:

– Есть резерв. Двенадцать человек спят в доме Марешей. Возьмите их.

– Эти бойцы… уже… там. Без них я бы пропал у порта… – устало признался Малек. – Сейчас они удерживают позиции под мостом.

– Как же быть?

Поручик снова прикоснулся к повязке, словно собирая в горсть разбегающиеся мысли. Голос его окреп.

– Как быть? Оборонять берега ниже по течению. Немцы там уже переправились… на двух лодках. Наши пока их не пускают… держат у самого берега…

– Сколько у тебя там народу? – неожиданно для себя перешел Гошек на «ты».

– Было шестеро… Минут десять назад оставалось трое… Сейчас… не знаю.

– Что ты предлагаешь?

– Бросить эту баррикаду. Иначе они вам зайдут в тыл с берега…

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Воцарилась тишина. Но в следующее же мгновение разъяренный Лойза Адам вскочил и схватил поручика за ворот:

– Что ты сказал, негодяй? Еще одно слово…

Но поручик вырвался из рук угольщика и повторил с мрачной решимостью:

– Надо оставить баррикаду и защищать берег ниже по течению. Нам ничего другого не остается!

– Трус! Капитулянт! – наперебой закричали бойцы. – Они не вступят на мост! Вот что главное! Ясно?

– Они обойдутся… и без моста!.. У вас здесь в домах жены и дети! Вы развяжете эсэсовцам руки!

– А танки?.. Танки могут только по мосту пройти!

– Вы хотите, чтобы вас всех с тыла перестреляли? Через час фашисты будут у вас в тылу, если мы не сумеем их отбросить за реку.

Атмосфера накалялась. У мужчин дрожали руки, державшие винтовки. Может быть, это дурной сон? Может быть, обман? Предательство?

Может, лучше расстрелять на месте этого труса, который выманивает их отсюда?

– Именем революции… приказываю! – закричал поручик неестественно тонким голосом и вытащил пистолет из кобуры.

Он словно не понимал, что его самого держат на прицеле человек пять. Франта Кроупа, который до сих пор сидел молча, вскочил и быстро подошел к поручику. Надо предупредить назревающую катастрофу.

– Перестань кричать! Не командуй! – сказал Франта, крепко сжав у запястья руку с пистолетом, и прикрыл поручика своим телом. – Ты прав… не кричи, не надо… – продолжал он сдавленным голосом, – как военный ты прав. Гошек, вы должны уйти! Распорядись, живо! Нужно сбросить их в реку!

Гошек почувствовал головокружение. Сдать без единого выстрела самую прочную баррикаду!.. Но он понял Испанца.

– Пошли, ребята! Нас одиннадцать человек – это кой-чего стоит!

Все один за другим очень неохотно, потрясенные, как и Гошек, стали готовиться к отходу. Только один Испанец мог принудить бойцов к этому. Если бы не его авторитет, они, вероятно, не послушались бы и Гошека… Франта Кроупа отступил на шаг от поручика и, желая показать, кто тут начальник, отдал честь Гошеку.

– Я остаюсь на баррикаде. Кто-то ведь должен остаться здесь, – сказал он решительно.

– Понапрасну погибнешь… – устало вздохнул поручик, поправляя повязку на лбу.

Гошек обнял Франту:

– Я понимаю, что кто-то должен остаться… Но один? Не нужно ли тебе… хоть еще одного бойца? Вдвоем все веселее! Хочешь Адама?

– Нет! Лойза стоит троих… он пригодится там, на берегу.

Пан Бручек подскочил к Гошеку:

– Можно мне, пан Гошек? Нас ведь с Испанцем вроде как черт веревочкой связал…

Никто не улыбнулся, только Лойза не вытерпел и в сердцах язвительно воскликнул:

– Сколько раз ведь в демонстрациях вместе участвовали, так, что ли?

– Ну, а если и так? – обозлился Бручек, но его маленькие глазки, как всегда, когда он внезапно попадал в затруднительное положение, забегали по сторонам.

Однако Гошек прочитал в глазах Франты согласие и кивнул Бручеку:

– Держите баррикаду! Честь…

«Честь героям», – подумал поручик, уходя вместе с Гошеком.

* * *

Галина продолжала стоять возле Кроупы. Поручик, который мысленно уже решил, что она очень расторопная связная, остановился и поманил ее:

– Идем с нами, девушка! Ты мне еще понадобишься…

– Нет! – отрезала Галина, повернулась к нему спиной и уселась на ящичек.

Пан Бручек расположился на своем старом месте, вытащил из кармана запасной магазин и начал удивительно ловко для своих толстых пальцев наполнять его патронами. При этом он заговорщически улыбнулся Франте:

– Где уж там по кустам мне ползать! Еще ноги-руки поломаешь. А здесь если и прихлопнут, так зато со всеми удобствами…

В его словах не было логики, но Франта отлично понимал, почему этот старый полицейский служака решил остаться именно с ним, несмотря на всю опасность. Пан Бручек мучительно искал отпущения своих старых полицейских грехов, и кто другой, кроме Франты, мог дать ему это отпущение, – ведь он был его старый поднадзорный! Ну, так сражайся, полицейская шкура, впервые в жизни – за правое дело. Посмотрим, может, и у тебя глаза откроются!

В одном Франта был почти уверен: Бручек не сбежит, если дело примет скверный оборот, – именно присутствие Франты заставит его держаться до конца… А Галина? Счастье сражаться плечом к плечу с таким человеком в трудную минуту! Испанец подсел к польской девушке, улыбнулся и дружески погладил ее маленькую руку.

– Я рад, что ты тут осталась… – сказал он просто.

В памяти мелькнули имена темноглазых девушек-героинь, с которыми он познакомился на фронте под Мадридом. Долорес, Консоласион, Мануэла… Скольких друзей он нашел и сколько их потерял в этой непрестанной борьбе в течение девяти последних лет! Но борьба продолжается, и это самое главное!

– За Освенцим! – сказала Галина, посмотрев на Франту широко открытыми глазами, и прижала автомат к груди, как близкое ей живое существо.

* * *

В порту пробило четыре. Ночной мрак, пронизанный багровыми отсветами пожаров, стал серым, словно все покрылось пеплом. Танковые орудия перестали стрелять. Но пулеметные очереди вверх по течению Влтавы н еще более яростные – вниз по течению – свидетельствовали о невидимой, но упорной борьбе за речной берег. Мост, как и предполагал Франта, до сих пор оставался свободен. Остов танка на том месте, где стояла баррикада из бочек, черной глыбой высился посреди мостовой. Перед трамвайной баррикадой все было неподвижно.

Но Франта Испанец всем своим существом ощущал, что именно сейчас скорее всего можно ждать нападения – ведь на рассвете часовых больше всего одолевает усталость, а у тех, кто спит, самый крепкий сон. Фашисты подкрадутся неслышно, словно ночные хищники, подберутся ползком, как преступники. Он знал это твердо, будто читал мысли эсэсовцев. Так нападали несколько лет назад в Испании мавры… И он ждал этой минуты со спокойной уверенностью.

Пан Бручек, закутавшись в шинель, звучно похрапывал. Галине, вероятно, было холодно в спецовке. Она, стараясь сохранить в теле каждую частицу тепла, съежилась в комочек, обхватила руками колени и прижалась к ним подбородком. Но она не спала и в любую минуту могла схватить автомат, лежавший перед ней. Когда Франте показалось, что Галину все-таки одолела усталость, он снял с себя пальто и осторожно накинул ей на плечи. Она мгновенно вскочила, словно разъяренная кошка, и отшвырнула пальто.

– Нет, мне не надо! – строго сказала девушка и, словно желая смягчить эту ненужную резкость, добавила с улыбкой: – Выдержу и так, я привыкла… ко всему!

Выражение, с каким она произнесла последние слова, будто приподняло покров над чем-то куда более страшным, нежели предутренний холод.

И час спустя они не обменялись ни единым словом. Все трое замерли на своих местах, и лишь по дыханию и бьющемуся сердцу можно было догадаться, что они живы. Напряженный взгляд ни на секунду не отрывался от мушки, наведенной в безмолвную тьму.

В пятом часу утра рассвело настолько, что стало видно, как клубится под мостом густой туман. Он стлался у самой поверхности воды, неприметно плыл по течению. Туман помогал эсэсовцам скрыть переправу даже лучше, чем озаренная пожарами ночная темнота. Франта прижался к отверстию в парапете и не спускал глаз с реки. Враги ведь непременно воспользуются такой подходящей минутой! Ждать пришлось недолго. На середине реки на мгновение, будто сказочный сом, вынырнула лодка с четырьмя эсэсовцами и тут же снова исчезла в тумане. Но с голешовицкого берега вдруг раздалась короткая очередь. Франта улыбнулся – он готов был поклясться, что это автомат Лойзы Адама. Мгновенно проснувшийся пан Бручек метнулся к Франте и припал к отверстию рядом с ним. Автомат полицейского нащупывал смутную, сливающуюся с туманом цель.

Но Франта замахал рукой перед глазами Вручена. Нет, нет, ясно говорил жест Испанца, это дело не наше! Там, впереди! И Франта выразительно ткнул указательным пальцем в сторону моста. Оттуда мы ждем свою цель. Неслышно, как кошка, подбежала Галина и тоже взглянула на реку. Лодка ловко лавировала, стараясь прятаться в самых густых клубах тумана. Галине очень хотелось пустить меткую очередь, но, как и ожидал Франта, она сдержалась: нельзя выдавать себя. Девушка тоже инстинктивно чувствовала, что ее цель появится на мосту. Так пусть же врага ожидает… безмолвная баррикада!

Это случилось двадцать минут пятого. Эсэсовцев ввела в заблуждение тишина на мосту. На другом его конце, у сгоревшей баррикады, появились, словно сказочные водяные, парашютисты в коричнево-зеленых плащ-палатках. Один за другим, с автоматами на изготовку, они ползли по асфальту. Пять… Десять… Потом вдруг словно развязался мешок: между сгоревшей баррикадой и остовом танка на середине моста оказалось сорок или пятьдесят парашютистов. Они ползли и перебегали к громаде обгоревшего танка, некоторые тащили жестянки со взрывчаткой.

Намерения парашютистов сразу стали ясны Франте. Командир эсэсовцев, не желая терять третий танк, решил подложить заряд под остов танка, загородившего дорогу, и еще несколько зарядов – в основание трамвайной баррикады, которую иначе не взять, и тогда путь будет расчищен. Только после этого он и пошлет танки…

За обгоревшим танком парашютисты, ползшие впереди, на несколько секунд остановились. Очевидно, они проверяли, в самом ли деле оставлена трамвайная баррикада. Один из них перебежал дорогу перед танком.

Тишина. Она заманивает фашистов. Вот перед танком их уже десяток, вот они расползаются, как тараканы, по всей проезжей части моста.

Пан Бручек занимает свою позицию, выставив автомат. Теперь ползущие чудища в коричнево-зеленых плащ-палатках перед ним как на ладони. От волнения в носу щекочет, руки ходят ходуном. Ну когда же, когда? Чего еще ждать? Он тревожно оглядывается на Франту и встречает его спокойные, холодные, как сталь, глаза. Палец Франты покачивается, предупреждая: «Нет, нет, еще не сейчас!» Будь это кто-нибудь другой, пан Бручек как следует проучил бы его за такую тактику. Но перед Франтой он смиряется.

Франта немного успокаивается и смотрит на Галину. Отлично! Она совершенно точно поняла, что произойдет, и не спускает ненавидящего взгляда с наступающих эсэсовцев. Теперь перед танком все пятьдесят, весь отряд на мосту. И им некуда укрыться. Ну, ближе! Ну, еще ближе! У Галины не дрогнет рука. Пусть никто из тех, кто под ее прицелом, не ждет пощады!

Странно, уже второй раз, глядя на эту девушку, Франта вспоминает Мадрид. Он жмурит глаза, и перед ним не трамвайная баррикада, а берег Мансанареса в Каса де Кампо и мелкий окоп в гравии среди пробковых дубов. Погибшие товарищи вдруг воскресают – головы их не прострелены, на теле нет ран, они веселы и полны жизни, как тогда… Они здесь, вместе с Франтой, они участвуют в этой битве. Франта невольно тянется к карману за портновским мелком, его рука тихо поднимается к черной крыше опрокинутого трамвая и, не колеблясь, выводит букву за буквой:

N0 РА…

Пан Бручек следит прищуренными глазами за рукой Франты. Ну, ей-богу, старому пройдохе сразу становится ясно, что на уме у этого Испанца! Ведь это самое очень часто писали в тридцать седьмом на заборах и на стенах домов. И за это часто, очень часто полицейские били писак резиновыми дубинками! Вдруг сердце пана Вручена учащенно забилось. Черт возьми, да ведь он сам, помнится, однажды чуть не избил какого-то Франту! Нет, нет, это ошибка! В то время Франта Кроупа был уже там, в Испании! И с сердца пана Бручека словно спадает камень, он чувствует, что искупление близко. Впервые в жизни полицейскому хочется сказать что-то свое, личное. Его короткие, толстые пальцы следуют за движениями руки Франты с мелком. Пусти, товарищ, Бручек дела не испортит, будто молит он жалобным взглядом прищуренных глаз. Взволнованный Бручек вырывает мелок из пальцев Франты и начинает выводить буквы:

NO PASARAM!

Теперь лицо пана Бручека, сияющее счастьем, обращается к Франте. Франта отвечает ему улыбкой, но, в свою очередь, он выхватывает мел, стирает «М» и пишет «N». Вот так, все в порядке:

NO PASARAN! [37]37
  Они не пройдут! (исп.).


[Закрыть]

Парашютисты в тридцати шагах. Они больше не боятся немой баррикады, им ясно, что чехи покинули ее. Они забывают об опасности. Настороженность исчезает. Они идут к баррикаде во весь рост. «Gott mit uns!»[38]38
  С нами бог! (нем.).


[Закрыть]
выбито на пряжках их поясов, за голенища засунуты гранаты. Фашисты наступают шаг за шагом… Глаза пана Бручека горят нетерпением. Взгляд Галины твердеет, как клинок смертоносного кинжала. Фашисты уже шагах в пятнадцати. Франта подает команду:

– За Прагу! За Мадрид! За Варшаву! Огонь!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю