Текст книги "Гуттаперчевый человек. Краткая история российских стрессов"

Автор книги: Яков Миркин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

16. Это начало – настойчивого, неторопливого преобразования – не в направлении радикального, но постепенного прогресса и закономерности»^[447].

Под этой программой можно подписаться и сегодня. Но есть еще и загадка. После смерти Столыпина из его бумаг был изъят обширный план переустройства России. Об этом есть свидетельства старшей дочери и ее мужа. В нем были идеи дальнейшей либерализации страны. Сначала «захватить» Россию «в кулак» в ее «анархическо-хаотическом состоянии», а затем «постепенно разжимать кулак»^[448].

Этот план утерян. Но в 1956 г. в Нью-Йорке появилась книга А. Зеньковского с его подробным изложением. По версии автора, план был надиктован ему Столыпиным незадолго до убийства. В нем – усиление роли правительства, реорганизация министерств, международный парламент и т. п.^[449]

Дочь Столыпина восторженно встретила эту книгу. «Я счастлива, что проект моего отца о преобразовании Государственного Управления России… становится достоянием общественности… Это означает подлинное чудо»^[450]. Тем не менее доказательств, что план подлинный, нет. Знак вопроса останется навсегда.

Можно только гадать, что случилось бы с Россией, если бы Столыпина не убили. Да и случилось ли? Он был на грани отставки. Но нам очень нужны его идеи. Личная собственность, богатеющее население, свобода, гражданственность и сильное государство, основанные на достатке миллионов семей России – разве с этим можно спорить? Правительство как нравственная, сильная личность – разве не для нас?

Да, личность. Вот письмо жене 26 апреля 1906 г.: «Оля, бесценное мое сокровище. Вчера судьба моя решилась. Я министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясенной, представляющей из себя шестую часть шара, и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет. Человеческих сил тут мало, нужна глубокая вера в Бога. Господи, помоги мне. Я чувствую, что он не оставляет меня, чувствую по тому спокойствию, которое меня не покидает.

Поддержка, помощь моя будешь Ты, моя обожаемая, моя вечно дорогая. Все сокровище любви, которое Ты отдала мне, сохранило меня до 44 лет верующим в добро и людей. Ты, чистая моя, дорогая, Ты мой ангел-хранитель»^[451].

Что ж, пусть вера, крепкая надежда и спокойствие не покидают и нас. И пусть у каждого из нас будет свой ангел-хранитель среди самых близких, сохраняющий в нас веру в добро и в людей в любые наши времена, ранние и поздние. И в двадцать лет, и в сорок с лишним, как у Столыпиных, и далеко за семьдесят, когда нам нужны будут все наши силы. Да будет так!

1917. Биться за власть. Милюков

^[452]

П. Клее

Жизнь Павла Милюкова полна фантастических скоростей. Родился в один день с Вильгельмом II (1859). Не меньше 20 тыс. страниц сочинений. За 84 года (Москва – Экс-ле-Бен, Франция) – два покушения реальных и два несостоявшихся, 13 языков (со счету сбиться), от турецкого до финского, не говоря уже о латыни и греческом, скрипач – большой любитель, пять раз в тюрьме по политическим делам (Кресты, Бутырка, Шпалерная), муж двух жен, к которым относился с неизменной радостью и уважением, и, самое главное, известнейший политик, историк и публицист, громкая речь которого («Измена – или глупость?») в Государственной Думе стала точкой отсчета Февральской революции 1917 г. Лидер парламентского большинства в 1916 г., который, казалось, может стать главой Временного правительства – но так и не стал, не избран, не назначен.

Казалось бы, а нам какое дело? Оставим все историкам, пусть они раскапывают, кто есть Витте, кто – Столыпин, а кто – Родзянко или Милюков. Пусть они погружаются в сотни имен и мемуаров, извлекая из них свои диссертации. А нам-то что?

Что нам? Зависть. Господин Милюков, сын архитектора, дитя помещицы, тяжелой на руку, внук неудачливого золотодобытчика, всю жизнь собирал библиотеки, одну за другой, по всем толкучкам Европы. Книжник – это жизнь, полная приключений. А еще? Лекции в Чикагском университете и Карнеги-холле, почетный докторат в Кембридже. Жизнь, забитая политическими путешествиями, на пол-Европы + Америку, полная перемен и встреч с теми, кто управляет миром. Да он и сам управлял. Жизнь, в которой – идеями и словом – он пытался всюду и везде защитить Россию, ее интересы, ее будущее, как ученый, политик и публицист. Соединить все политические силы и партии, мечтая о России свободной, спокойной, с равными правами для всех, о России конституционной, образованной, состоятельной – тоже для всех.

А что еще? Уроки, идеи, мифы? Не для обозрения, а для того, чтобы мы примерили их на самих себя? Да, конечно.

Линия времени. Историк, идеи для нас

1877 г. – начало 1900-х. Московский университет, историк, ученик Ключевского, магистр, приват-доцент. Оставил известнейшие книги: «Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого» (1892), «Очерки по истории русской культуры» (1896–1903).

«Государственное хозяйство России»? У любых реформ, у любых решений, принимаемых властями, есть своя человеческая цена. Пример – петровская модернизация, оставившая Россию с убылью населения и бюджета. Казалось бы, простая идея – оценивать то, что происходит в истории, именно с позиций российских семей, их достатка, их умножения или, напротив, сокращения – эта идея является фундаментальной, создает всем понятную канву истории.

Эта идея объединяет двух крупнейших российских историков, В. Ключевского и П. Милюкова, на все времена. Когда мы сегодня говорим «непопулярные, болезненные реформы», то забываем добавить, что таких реформ быть не должно. Любая реформа, за редким исключением хирургического вмешательства, чтобы спасти общество, должна быть ясным, понимаемым для всех механизмом роста, процветания, вести к тому, чтобы приращение сил народа чувствовалось не когда-нибудь, не как абстракция, а в короткое, обозримое время. Для таких реформ – абсолютный приоритет, именно ими должна быть наполнена жизнь такой развивающейся экономики, как Россия.

Три тома «Очерков по истории русской культуры»? Вот конспект: история пронизана закономерностями; они рождаются не только материальными/экономическими, но и духовны– ми/психологическими факторами. Единица истории – «национальный организм», общество; у каждого из обществ – свои особенности; общества подвержены эволюции; их эволюция (ее этапы) схожа; «национальный организм» формируется окружающей средой, другими обществами, «великими личностями»; история России – синтез европейского и самобытного; крайности, уклон в ту или другую сторону неверны; европеизация русской культуры неизбежна; национальное самосознание – не выдумка, оно существует, развивается, меняется, имеет закономерности в изменениях^[453].

«Самая коренная» черта русского национального характера – способность усваивать всевозможные черты любого национального типа^[454]. Из православия нельзя выводить ни все достоинства, ни все недостатки русской жизни^[455]. И так далее – масса идей и их доказательств на почти 2000 страниц. Мы и сегодня вокруг этих идей ожесточенно спорим. Эти споры не абстрактны – тот или иной их исход составляет основу российской политики, нашего будущего.

Линия времени. Политик и журналист

Может ли академический ученый стать успешным политиком? Победителем? Интеллигент в полном смысле этого слова – управлять миром? Казалось бы, может. С начала 1900-х Павел Милюков, полностью отказавшись от карьеры ученого, пробирался к вершинам власти и к ноябрю-декабрю 1916 г. стал лидером Государственной Думы. В 1905 г. учреждал конституционно-демократическую партию («Партию народной свободы»), неизменно находясь в ее ЦК, был одним из ключевых ее идеологов и журналистов, председателем ЦК в 1915–1918 гг., депутатом III и IV Государственных дум, де-факто лидером фракции кадетов в Государственных думах всех созывов, руководителем парламентского большинства – блока партий в 1916 – начале 1917 гг., главредом кадетской газеты «Речь» (передовица за передовицей, речь за речью). Мотался по заграницам, встречаясь с официозами, с лидерами партий, читал лекции в Чикагском университете рядом с Томашем Масариком, будущим президентом Чехословакии, публиковал книгу за книгой, на русском, на английском – всё о России, всем – о России. Ленин? «Я виделся с ним в 1903 году в Лондоне в его убогой келье»^[456].

Именно Милюков в ноябре 1916 г. в Государственной Думе произнес: «Во имя миллионов жертв и потоков пролитой крови, во имя достижения наших национальных интересов, во имя нашей ответственности перед всем народом, который нас сюда послал, мы будем бороться, пока не добьемся… настоящей ответственности правительства»^[457]. И еще он сказал – действующее правительство доверия не заслуживает. Эта речь разошлась в миллионах экземпляров, «дала отмашку» Февральской революции вместе с голодом и холодом в Петербурге.

Это была вершина политической карьеры Милюкова, лидера 100-тысячной либеральной партии (города, средний класс) – а потом, шаг за шагом, закат. Не стал премьером во Временном правительстве. Министр иностранных дел, в мае 1917 г. вынужденная отставка (твердость в «войне до победного конца»), поддержка в августе – сентябре Корнилова (спасение страны, твердая рука) и, наконец, метания в конце 1917-го между Петроградом, Крымом, Москвой и Доном, чтобы собрать хоть какую-то силу против большевиков. После Октября был выдан ордер на его арест. В 1918 г. – Киев, «за» немецкую оккупацию, «за» Скоропадского, за кого угодно, лишь бы сохранить российскую государственность без большевиков. Комитеты, заявления, речи, бессмысленность, и – эмиграция (Лондон – Париж, 1918).

Все кончено? Нет, конечно. Газета «Последние новости» в Париже (главред) + бурные общества эмигрантов + медленное, за 20 лет, движение к поддержке СССР как нового воплощения российской государственности. Книги, сотни текстов. Человек, который пытался влиять на нас до самого своего последнего дня в марте 1943 г., когда еще успел насладиться победой под Сталинградом.

И все же вопрос. Почему Милюков, сильный, обаятельный человек, политик, пользовавшийся громким успехом, интеллигентный «до мозга костей», в конце концов сам назвал себя неудачником? «Не боюсь, что в итоге моя роль окажется преувеличенной, потому что это – роль побежденного, и единственное мое оправдание в том, что я не ответственен за поражение, мной предвиденное»^[458]. Почему либералы (а кадеты – именно они) не смогли удержать власть в России? Почему российская интеллигенция не использовала свой шанс на политическую победу в 1917-м? И могла ли она вообще это сделать?

Что мешает интеллигенции удержать власть?

Ответ № 1. Схемы, мифы, жесткие представления о том, как все должно быть устроено – только так, а не иначе. Неизменность схем, даже если они плохо ложатся на действительность, подрывают ее. «Я вообще был склонен к схематизму и стройности построений»^[459]. У истории – «схематическое толкование», у исторического процесса – «философская схема»^[460]. Как сказал как-то П. Б. Струве, «если бы политика была шахматной игрой и люди были деревянными фигурками, П. Н. Милюков был бы гениальным политиком»^[461].

Ответ № 2. Уверенность в том, что если дать народу правильные «институты», то жизнь наладится сама собой. Свобода, защита прав человека, всеобщее образование, широкий парламентаризм, ответственность властей, законность, честные суды, национальная автономия, открытые рынки. А дальше народ сам себя устроит к лучшему, к росту, развитию, состоятельности.

В 1917 г. в России – голод и холод в центрах, изнурительная война, миллионы погибших. Что сказано в программе кадетов (Милюков – лидер)? Равенство прав, свобода совести, слова, собраний, неприкосновенность личности, верховенство закона, независимость суда, демократическая парламентарная республика, широкое местное самоуправление, национальная автономия, всеобщее начальное образование, 8-часовой рабочий день, защита прав рабочих и т. п.

Война? До победного конца! Земля? Частное владение в пределах трудовой/предельной нормы (за счет отчуждаемых государственных и «частновладельческих» земель). Экономика? Упорядочение бюджета, снижение косвенных налогов, рост прямых прогрессивных, налог на наследство, таможенные пошлины – стимулы^[462].

Все это замечательно, но эта программа заведомо не могла соревноваться с простыми лозунгами большевиков, обращенными к желаниям народа.

Вот эти лозунги (сентябрь 1917 г.):^[463]

Власть Советам! «Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». Из власти вычеркивается представительство имущих, средних классов. Только «трудящиеся», власть – «нам»! Будет наша власть!

Мир народам! Немедленно предложить мир. Земля трудящимся! Конфискация помещичьих земель, передача их в заведование земельных комитетов. Борьба с голодом и разрухой! Национализация банков и важнейших отраслей. Взять под рабочий контроль производство и потребление в масштабе всего государства. Все будет наше! Борьба с контрреволюцией помещиков и капиталистов! Арестовать ее главарей (Милюкова, Гучкова и т. д.). Распустить контрреволюционные союзы (Госдуму). Закрыть контрреволюционные газеты. Советы должны взять власть. Иначе – «неизбежность самой острой гражданской войны между буржуазией и пролетариатом». «За нами верная победа, ибо народ совсем уже близок к отчаянию, а мы даем всему народу верный выход»^[464].

В голод, холод и войну большевики обратились к самым простым инстинктам: не жди, бери себе, отними, возьми, отомсти. Наша земля, наши заводы, наши банки, наша власть. Не «их».

Такое не перебить правами человека и всеобщим начальным образованием. Не перепрыгнуть сложными формулами раздела земли. «Когда появились у наших врагов… слова-шибболеты^[465], зачаровавшие массы, и слова всё простые: мир, земля, право труда, классовая борьба, то нам нечего было им противопоставить. У нас отобрали наши слова: конституция, право, закон, для всех равный. Не было «конституции», пришла «революция»; «революция» была фактом, а «конституция» – только неосуществленным желанием ненавистного «класса»»^[466]. «На сложные рассуждения… большевики по-прежнему отвечали демагогическими призывами к примитивным инстинктам масс»^[467]. «Вся эта упрощенная проекция ленинских геометрических линий в политическую пустоту должна была… общедоступностью и абсолютной формой утверждений и требований гораздо сильнее подействовать на массы, нежели извилистые, полные благоразумных оговорок формулы»^[468].

Всё так, но не только. Французский посол в России Морис Палеолог сказал в 1917-м: «Хорошие люди эти Львовы, Гучковы, Милюковы: серьезные, честные, разумные, незаинтересованные». Но… «ни у кого из них нет политического кругозора, духа быстрой решительности, бесстрашия, дерзания, которых требует грозное положение!». «Нужен, по меньшей мере, Дантон!»^[469] Большевики такой решимостью обладали.

И все-таки еще раз: в чем неудача интеллигенции? Если вы строите «правильные институты», не выдвигая пунктом № 1 интересы народа (голод, холод, собственность, война, порядок), если надеетесь, что институты сами решат со временем все проблемы, то вы их или не создадите, или они будут «псевдо», а власть у вас отнимут. То же самое – если подмените народ «государством» и будете всегда ставить на первый план развитие государственности (чувствуется у Милюкова).

Значит, вы, как политическая сила, делаете не то. Вы совершаете обычную ошибку интеллигенции, взявшей власть и находящейся в прокрустовом ложе «правильных идей». Делать только так, а не иначе. Ваша политика не отвечает интересам народа – сегодняшним, главным. Вы обязательно проиграете силам, громко сулящим народу то, что он желает.

Это понял и Милюков. «После крымской катастрофы с несомненностью для меня выяснилось, что даже военное освобождение невозможно, ибо оказалось, что Россия не может быть освобождена вопреки воле народа. Я понял тогда, что народ имеет свою волю»^[470]. Невозможно удержать власть в народе против его воли, против его согласия, против его понимания, что есть хорошо и что есть плохо, пусть даже он ошибается.

Милюков – крупнейшая фигура в российской истории. Жизнь любого человека – урок. Жизнь политика – трижды урок для нас всех. Этот урок прост: любые программы, реформы, социальные изменения должны не на словах, а на деле исходить из главнейших интересов народа, непрерывно улучшая его жизнь. Политик должен понимать эти интересы. Им должна быть подчинена его жизнь. Он не может подменять их «институтами» (формой) и правильными идеями (свобода, европеизация, почвенничество и т. п.). У народа есть своя воля. Когда идеи и форма идут мимо этой воли или даже подминают ее под себя, как в 1917-м или в 1990-х – жди крайностей, жди социальных взрывов, жди политического проигрыша и жди великих потрясений, подобных большевизму, потрясшему Россию.

1927. Стоять на страже. Кони

^[471]

Обожаемый народом судья. Всеми любимый прокурор. Ничем не опороченный чиновник высшего ранга в распадающемся государстве. Разве это может быть? Да, может. А. Ф. Кони, пройдя три царствования, достигнув первого в России чина действительного тайного советника, очнулся в НЭПе, обласканный диктатурой пролетариата. Счастливый человек!

Счастливый? Карьерный! Многообещающий. Всего лишь в 33 года был назначен председателем Петербургского окружного суда – столица! – и незамедлительно, в 1878 г., попал в процесс Веры Засулич как судья, как тот, кто ведет присяжных к приговору. Кто? Никто в Российской империи, сын литератора и актрисы, выпускник юрфака Московского университета, прокрутившийся на прокурорских должностях в Сумах, Харькове, Москве и Петербурге и – приглянувшийся на курорте в Карлсбаде министру юстиции.

Выстрел по карьере

Засулич – дело выдающееся, простое. Террористка, стреляла в петербургского градоначальника Трепова, схвачена на месте, виновна, наказание неотвратимо. «Револьвер уже в руке, нажала собачку… Осечка! Екнуло сердце, опять, выстрел, крик… Посыпались удары, меня повалили и продолжали бить. – Вы убьете ее?

– Уже убили, кажется»^[472].

По твердому мнению властей Кони намеренно провалил процесс Засулич, подведя присяжных, якобы подобранных им, в самой тонкой манере к тому, чтобы они решили: «Не виновна!». Немедленно освободил Засулич (бежала за границу) до нового приказа об аресте. Его никогда больше не подпустят к политическим процессам. Только уголовные и гражданские дела. «Когда, после 9-летней опалы за то, что по делу Засулич я был слугою правосудия, а не лакеем правительства, я был, наконец, назначен обер-прокурором, Александр III в зале Аничкина дворца… в грубых и резких выражениях высказал мне о "тягостном воспоминании о неприятном впечатлении, произведенном на него моим образом действий по делу Засулич"»^[473].

Он сломал себе карьеру. Зачем? Можно смеяться, но ответ – идеализм, твердая приверженность нравственности, вера в права человека. Негибкая спина. Неспособность наклониться – в угоду, сделать против совести. И еще – любовь. Любовь к человеку попранному, человеку независимому, человеку, отстаивающему свое право на честное, самостоятельное существование. К народу, имеющему такое право. Он в 21 год, выпускаясь из Московского университета, написал диссертацию «О праве необходимой обороны» (1865). Это сочинение вызвало возмущение в цензуре. В нем признавалась возможность обороны против государства. «В справедливости и целесообразности… необходимой обороны в случае незаконных действий общественной власти нельзя сомневаться»^[474]. «Вопрос о праве необходимой обороны народа против незаконно действующего правительства в виде восстания, революции… есть вопрос государственного права». Далее – разбор признания этого права «в сочинениях средневековых публицистов и писателей XVIII века»^[475]. Позиция понятна.

Суд

По незаконному приказу Трепова был высечен розгами (не снял перед ним шапку, позорнейшее наказание, 25 ударов) политический арестант в доме предварительного заключения, с его одиночками, «душными, лишенными света камерами»^[476], смертями, самоубийствами и сумасшествием заключенных. В нем 4 года содержалось до 200 человек политических. «Отвратительная сцена насилия, ничем не оправдываемого и безусловно запрещаемого законом» среди тюремного, «болезненно чувствительного, нервно расстроенного населения» немедленно довела его «до крайнего предела»^[477] и вызвала эпидемию других расправ над заключенными. А реакция общества? Молчание, забвение, безнаказанность.

Тогда только последовал выстрел. Вот мнение защиты: Засулич совершила акт самопожертвования – не только мести, но еще и протеста «против поругания над человеческим достоинством политического преступника»^[478]. Чтобы поднять вопрос «о действительно больных сторонах этой жизни»^[479].

Кони ждал от присяжных признания ее вины «со снисхождением». «Я… желал, чтобы разум присяжных возобладал над чувством и подсказал им решение, в котором признание вины Засулич соединялось бы со всеми смягчениями»^[480]. Его заключительное слово как председателя суда – это призыв тщательно разобраться в обстоятельствах дела. «Пусть в приговоре вашем скажется. „дух правды“»^[481].

Присяжным был задан вопрос: виновна ли Засулич в том, что, «решившись отомстить», нанесла с «обдуманным заранее намерением» «рану… пулею большого калибра»? Ответ: нет, не виновна! Такой ответ – не отрицание самого выстрела. «Говоря "не виновна", присяжные вовсе не отрицали того, что она сделала, а лишь не вменяли ей этого в вину»^[482].

Действие этого вердикта на общество было ошеломляющим. Он может толковаться как признание возможности необходимой самообороны народа. «Если к человеку врывается шайка разбойников, то, по всеми признанному естественному праву, он может защищаться с оружием в руках. Чем лучше разбойников жандармы, вламывающиеся в чью-то квартиру?»^[483] Или считаться оправданием «преступности кровавого самосуда», по выражению Кони. Око за око! «Нашлись мстители. Найдутся и последователи»^[484]. Он – одна из точек отсчета в кампании террора против властей. Только в 1894–1916 гг. были убиты тысячи чиновников, около 17 тысяч жертв «революционного террора»^[485]. И еще – причина для новых жестокостей. Никаких больше присяжных. Око за око! Только военные суды!

Кони считал, что дело Засулич его спасло. «Если… я не оказался бы в опале… я бы продолжал взбираться по иерархической лестнице и, наверное… в один день очутился бы на министерском кресле. И передо мною оказалась бы альтернатива – или же с первых шагов сломать себе шею… или же… пойти на компромисс, на сделку со своею совестью: сперва уступить в одном деле, намереваясь уже зато в другом настоять на своем, но мало-помалу покатиться по этой наклонной плоскости, пока совершенно не потерять своего лица»^[486].

Другой

Дальше – чересполосица. Он не любим, в опале, все помнят о деле Засулич. Но еще и очень ценим, как профи, честный, нравственный, умный, известный всей России. «Я 50 лет работал на большой сцене уголовного суда и правосудия»^[487]. Сверхсложный случай? Крушение царского поезда в Борках в 1888 г., чудом не повлекшее смерть императора и его семьи? Следствием руководит Кони.

С 1907 г. член Госсовета и сенатор. Достиг высших чиновничьих рангов. Предложено министерство юстиции при Столыпине (отказался). Все возможные, по восходящей ордена: Св. Станислав II степ. (1868); Св. Владимир IV степ. (1874); Св. Владимир III степ. (1886); Св. Станислав I степ. (1889); Св. Анна I степ. (1895); Св. Владимир II степ. (1898); Белого Орла (1906); Св. Александра Невского (1915). Не достиг только высшего – с бриллиантовыми украшениями Св. Александра Невского (революция).

Так разве бывает? Как можно успешно служить, покрываясь орденами – и быть в оппозиции? «Как опротивел мне Петербург, какую непрерывную цепь страданий я в нем пережил лично за себя и за близких людей и за дорогое дело. Какие еще несчастья готовит мне судьба в этом Молохе?… Человек средних, умеренных убеждений, одинаково негодующий на насилие, откуда бы оно ни шло, сверху или снизу… в котором ошибки правительства не могут заглушить любви к отечеству и пред которым Петербург не заслоняет России, не находит здесь места, удовлетворения, признания, справедливости»^[488]. «Мне до того опротивел этот громадный дом сумасшедших, называемый Петербургом… А еще бы лучше умереть – и не видать, и не слыхать ничего. Тяжело жить среди поголовного и бессердечного безумия целого общества»^[489].

Как это возможно? Служить – и быть чужим? К тому же всю жизнь приготовляясь к смерти? В 22 года, 1868 г. – горловые кровотечения; 1879 г. – «временный паралич языка и верхней части тела»^[490]; 1888 г. – «никак не могу добиться ладу с сердцем»; 1906 г. – «у меня бывают дни, когда случается по два припадка»; 1909 г. – «я испытываю такие боли, что кажется, что из сердца мне выдергивают зуб»^[491].

Как можно выдержать это без семьи? «Судьба, серьезный взгляд на супружеские отношения, раннее знакомство с жизнью, вечный труд, не оставлявший досуга, – создало то, что я лично одинок»^[492].

Кажется, он был сделан из крайностей. Быть либералом, «красным» – и верно служить, достигая высших чинов и наград. Всю жизнь провести в кровотечениях и сердечных припадках – и пережить большинство сверстников. Он ушел в 83 года, в 1927 г. Любить, быть окруженным женщинами – и остаться в одиночестве и без детей. Быть юристом, с мышлением ясным, формальным – и страстным в письме и речах. Толкователь Пушкина, общеизвестный критик, писатель и публицист, доктор права, почетный академик по разряду изящной словесности Императорской академии наук, избранный 8 января 1900 г. вместе с Львом Толстым, Чеховым, Короленко, Вл. Соловьевым. Как это соединить?

Есть ответ: труд. Вечная работа. Служение не государству – обществу. Любовь не к государству – к отечеству. Любовь к своему народу. Любовь к человеку. Безукоризненная нравственность и чувство долга – в помощи, чтобы хоть как-то умиротворить государственную машину. И сделать все возможное – лично, всем, чем можешь, – чтобы внести в общество нравственность, рациональность, должное чувство свободы и самоуважения. Чтобы суд был третьей властью в России, независимой, не безличной, не имеющей обвинительного уклона. «Нравственные начала в уголовном процессе (общие черты судебной этики)» – это ведь его труд^[493]. «Иногда приходишь домой из заседания совсем с измученным сердцем, – и редки случаи радости по поводу спасения какого-нибудь несчастливца»^[494].

Его тексты захватывают. Десятки очерков и статей, стенограммы речей в суде, письма, редкие по искренности, и сегодня, спустя сто с лишним лет чувствуются образцом стиля, ума и – лучше еще раз сказать – нравственности, доброты. Золотой русский язык. И еще – острые сюжеты. Его «Судебными речами» (1888) «все зачитывались»^[495]. Следы его расследований у Достоевского и Толстого. Он был чудесным рассказчиком и, как бы сказали сегодня, «умел дружить».

Может быть, внешность? Верх обаяния? «На мне от рождения лица нет»^[496]. Хромой, ковыляющий (случайное происшествие). «Тяжело было наблюдать за старым маленьким человеком, который на костылях передвигался по улице, часто останавливаясь для отдыха». А потом «мы забывали, что перед нами старик… Глядя на него и слушая его образную речь, часто перемежающуюся шутками, острым словом, изображением рассказываемого в лицах (он был прекрасным лицедеем), мы готовы были слушать оратора до бесконечности»^[497].

«Обаяние ума – вот в чем заключалась сила Кони»^[498]. Главное имущество – мозги.

Скрижали

Суд человечный, суд, охраняющий личное достоинство. Решение суда должно основываться на том, что «представляется логически неизбежным и нравственно обязательным»^[499]. В нем должно быть проявление «той разумной человечности, которая составляет один из элементов истинной справедливости»^[500]. Судья всегда должен иметь «возможность сказать себе, что ни голос страсти, ни посторонние влияния, ни личные соображения, ни шум и гул общественного возбуждения – ничто не заглушало в нем сокровенного голоса, не изменяло его искреннего убеждения и не свело его с намеченного судейским долгом пути действительного правосудия»^[501].

Это именно тот суд, который нам нужен.

Как вытерпеть

Как жить высокому чиновнику – чужому среди своих – в эпоху погромов и смертных казней? «Свобода совести русского человека по-прежнему опутана кандалами, и по-прежнему смертная казнь раскинула свое окровавленное крыло над всеми, даже и некровавыми, попытками негодующей души добиться лучшей участи для своей несчастной родины»^[502]. «Во второй половине XIX века ежегодно казнили от 10 до 50 человек. Количество приговоренных к смертной казни увеличилось в 5—10 раз в начале XX века»^[503].

А как жить при красном терроре – человеку, судье, признанному Дон Кихотом? Жертв – по меньшей мере десятки тысяч.

Кони ответил «хождением в народ». Публичным просвещением (больше 1000 лекций в 1918–1927 гг.). Честной попыткой нести культуру, искусство мышления, нравственность, высокую юридическую технику. Власти даже помогали (Луначарский). Единожды обыскан ЧК, арестован – но только на ночь. «Рабом ни отдельных лиц, ни толпы я никогда не был, работаю не покладая рук и не давая отдыха своему живому слову и в восемьдесят лет» (1924)^[504].

Это – урок. Как в самую жестокую пору уйти от вертикалей, работая ради тех, кто сохранит культуру. Удерживать свет. Делать единственно возможное во времена жестокостей – публично говорить об этике, о суде – о третьей власти, которая все равно, рано или поздно, возникнет.

Счастливый, в общем-то, человек, ни в чем себе не изменивший. Пример, как не запятнаться, сделав карьеру. Как быть нужным и через 100 лет, чтобы можно было открыть том и начать хотя бы с этих слов: «Правительство всегда смотрело на меня как на только терпимого в рядах государственных слуг человека, пользуясь моими дарованиями и знаниями и моим тяжким трудом и видя во мне нечто вроде Дон Кихота, который добровольно несет иго чиновника… Но общество относится ко мне иначе. Оно понимает мое служение родине и с полным доверием обращает ко мне взоры, считая меня носителем нравственных начал. И в настоящее смутное и тревожное время оно ждет от меня слова»^[505]. Его слово случилось. Нам и сейчас нужно такое слово – чтобы жить. Сложные времена никогда не переводятся в России.

Что еще почитать

У автора.

Миркин Я. Правила неосторожного обращения с государством. М.: АСТ, 2020.

• Спасать. Короленко. С. 211–216.

• Диктатор сердца. Лорис Меликов. С. 148–149.