Текст книги "За кормой сто тысяч ли"

Автор книги: Яков Свет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Зеленый океан

На Яве в ее срединной части тропическая природа была приручена, и ее неиссякаемую мощь удалось обуздать,

На Суматре римба – бескрайний зеленый океан, почти повсеместно господствовала над человеком.

Римбу также трудно сравнивать с нашими лесами, как каменные чащобы Боробудура и Ангкор-Тома с древними храмами Суздаля и Владимира.

Думается, что на зодчих стран южных морей римба с ее чудовищным многодревием и неиссякаемым расточительным великолепием оказывала столь могучее влияние, что каждый из них стремился сотворить из камня, глины и дерева подобие грандиозных ансамблей римбы, созданных природой, хмельной от знойного тропического солнца,

Береза, сосна, ель, дуб, осина, липа… сколько древесных пород мы можем насчитать в лесах Подмосковья? Вероятно, не более тридцати, а между тем на Суматре известно свыше тысячи видов деревьев.

В римбе нет ни открытых лужаек, ни светлых прогалин. Солнечные лучи не могут пробиться через многоярусную зеленую броню, внизу у земли всегда царит зеленая мгла.

Зонтичные кроны верхнего яруса возносятся на высоту ста двадцати, ста сорока и даже ста пятидесяти метров, выше купола Исаакия, и гранитные исаакиевские колон-"ны кажутся хилыми жердями по сравнению с могучими, в шесть-восемь обхватов, стволами «высотных» деревьев римбы. Наши комнатные панданусы с изящными пильчатыми листьями достигают здесь высоты девятиэтажного дома, а фикусы (баньяны) в своей родной стихии – это деревья-рощи. У каждого из них десятки и сотни стволов, которые растут не от корней, а, подобно живым сталактитам, устремляются вниз от ветвей.

Чтобы удержаться, чтобы выжить, чтобы еще выше поднять свою пышную крону, деревья римбы становятся на костыли и ходули воздушных корней, пускают от главного корня многометровые досковидные отростки.

Гиганты заслоняют небо деревьям второго, третьего, четвертого… двадцатого ярусов, которые с неуемной силой рвутся к свету. Жестокая, не на жизнь, а на смерть, борьба идет не только за солнце, но и за каждую пядь пространства. Кустарники и деревья-пигмеи стремятся вползти на плечи великанов римбы, они заполняют каждый дюйм свободной площади и свободного объема. Отовсюду тянутся гибкие щупальца лиан с острыми крючками на листьях и стебле; порой лианы тоньше нити, порой толще корабельного каната. Они оплетают ветви и стволы, взбираются на вершины, стелются по воздушным корням, жадно цепляясь за все, что попадается на пути. Некоторые из этих истинных анаконд растительного царства, например ротан, образуют жгуты, петли и спирали длиной до трехсот метров. Пробиться через лес, оплетенный ротаном, невозможно. Щупальца с острыми крючьями рвут в клочья одежду, впиваются в тело; их отсекают, рубят, кромсают, но на место отрубленного щупальца сразу же вытягиваются десятки Других.

Римба, несмотря на обилие растительных форм, утомительно однообразна. Здесь не видно цветов, затерянных в многоярусном зеленом шатре, здесь нет ярких красок. В римбе безраздельно господствует только один цвет – зеленый. В Эквадоре южноамериканский тропический лес – сельву – называют «изумрудной тоской», и действительно, ни в одной чаще умеренного пояса взор так не притупляется от зеленого однообразия.

У римбы есть свои пленники и свои рабы.

Бродячие племена Суматры – батаки, ала, гаджу, са-каи, которые во времена Чжэн Хэ не знали ни меди, ни бронзы, ни железа, не умели возделывать землю и кормились лишь охотой и сбором дикорастущих плодов, были ее пленниками. Люди лесного племени кубу, которые в буквальном смысле этого слова никогда не видели солнца и никогда не пользовались огнем, были ее рабами.

Дерзкий вызов римбе бросили, однако, малайские племена прибрежных областей; этим племенам удалось вырваться из зеленого плена.

В устьях широких суматранских рек, текущих на юг и на север со склонов Барасанского хребта, малайцы захватили у римбы важные плацдармы, и на этих освобожденных землях, которые прерывистой каймой тянулись вдоль всего побережья, они создали свои селения и города. Эти приустьевые города после падения Шривиджаи стали центрами небольших государств. Каждое такое государство, подобно лианам суматранской римбы, крепко цеплялось за прибрежную полосу и устьевой участок впадающей в море реки. Ни одно из них не расширяло своих границ во внутренние области – там полновластно царила римба, там обитали племена, которые не подчинялись ни султанам приморских городов, ни яванским царям. Один из первых португальцев, посетивших Суматру, Томе Пириш писал в 1514 году, что «сазу Ьойа 1а уз!а йе 8ота1ога еа депйшз е езЬозпат зат оЪесНепЬез е пеодие»– почти весь остров Суматра населен язычниками, и люди эти не подчинены никому.

Эти карликовые прибрежные царства жили транзитной торговлей; они лежали на великой морской дороге, на сквозном пути из Китая в Индию и страны Передней Азии, и умело пользовались своим выгодным географическим положением. Транзитная торговля была для них тем, чем для деревьев римбы является солнечный свет, и, подобно панданусам и баньянам тропического леса, они жадно тянулись к источнику наживы и в жестокой борьбе оспаривали друг у друга преимущественное право пользования этими источниками.

Сколько таких государств было на Суматре во времена Чжэн Хэ?

У Ма Хуаня и Фэй Синя не все они перечислены, но два источника, один более ранний, другой более поздний, почти сходятся при подсчете карликовых приморских княжеств Суматры.

В «Нагаракретагаме», яванской поэме середины XIV века, о которой упоминалось выше, перечисляется двадцать четыре вассальных владения царства Маджапахит на Суматре. Пириш в 1514 году указывал, что на Суматре девятнадцать «королевств» и одиннадцать «земель», причем из девятнадцати независимых «королевств» шестнадцать он помещал на северных берегах острова.

Флотилии Чжэн Хэ, следуя вдоль северо-восточного участка суматранского берега с гаванями в устье реки Муси, входили в узкий пролив между Суматрой и островом Бангка; пролив этот китайские мореплаватели называли Цзямэньдашанем («Горы – узкие ворота»). Царство Шри-виджая-Саньфоци уже лет за сто до Чжэн Хэ стало называться у китайцев землей Цзюган, причем авторы XIV века подчеркивали, что страна эта утратила свое былое значение. Не только сильные соседи, но и сама природа нанесли Шривиджае сокрушительный удар.

Ма Хуань писал, что до бывшей столицы Саньфоци надо было добираться, сменив у берегов острова Пэнцзя (Бангка – остров, лежащий против устья реки Муси) большие корабли на малые суда. А между тем еще за двести-триста лет эта столица лежала у самого моря и боевые корабли Шривиджаи прямо от пристани выходили в пролив, отделяющий Суматру от острова Бангка.

Гавань, выброшенная на мель

В течение нескольких сот лет река Муси, этот суматранский Нил, за счет ила и наносов удлинила свою дельту на несколько десятков километров. Печальная судьба постигла многие города, лежащие в низовьях больших рек и в местностях, где береговая линия испытывает значительные колебания. Так, Равенна, в эпоху Римской империи большой и оживленный порт на берегах Адриатического моря, в средние века оказалась в положении рыбы, выброшенной на берег. Сучжоу, в танское время приморский город, «отодвинулся» в глубь страны, и только его выгодное положение в дельте Янцзы с ее озерами, протоками и каналами позволило ему сохранить значение крупного порта.

Географическая трагедия Шривиджаи косвенно содействовала рождению нового центра транзитной морской торговли – Малакки, и щедрым крестником этого новорожденного города был, как мы увидим, Чжэн Хэ.

Да, Цзюган – захолустная область, «переместившаяся» вверх по реке Муси, ничем уже не напоминала той страны Шривиджаи, о которой в восторженном тоне писали китайские и арабские путешественники VII–X веков.

Город стоял на воде. Не у воды, а именно на воде; Ма Хуань писал, что простой народ живет здесь на бамбуковых плотах, привязанных к деревьям и столбам, и плоты эти поднимаются на речных волнах в часы прилива и опускаются во время отлива. Картина эта вряд ли могла поразить воображение уроженца Китая. На великих китайских реках тысячи людей постоянно жили в легких джонках, и такие джонки усеивали и рукава реки Жемчужной, на которой стоит Гуанчжоу.

У пристаней было много небольших судов, а на берегу довольно многочисленные каменные строения, свидетели былой славы Шривиджаи.

Рынки здесь были куда беднее, чем на Яве, и местные купцы торговали главным образом бетелем, лаковым деревом и красными птичьими перьями. В окрестностях города вся земля была тщательно возделана и давала три урожая риса.

Пириш полагал, что всего в «королевстве Палимбан» (Палембанг) – так называл он область в низовьях Муси [31]31
  Палембангом местные жители называли эту область уже в XIV веке, о лем свидетельствуют записки Ван Дю-юаня. Ма Хуань писал, нто страна Цзюган, в древности Саньфоци, называется иноплеменниками (то есть некитайцами) Болиньбан.


[Закрыть], проживает около десяти тысяч человек, причем он подчеркивал, что мусульман в «Палимбане» было мало – признак, указывающий, что и сто лет спустя после экспедиций Чжэн Хэ область эта не находилась на бойких торговых путях.

От устья Муси корабли шли далее на северо-запад вдоль низких обрамленных душными мангровыми зарослями северных берегов Суматры. Море на много ли от берега было мутным – суматранские реки выносили огромные массы желтого ила.

Страна амазонок

В междуречье Джамби и Сиака лежали земли малайских племен минангка-бау. Здесь было множество негари – общин, объединенных в племенные союзы, причем рубежи каждой общины считались священными и неприкосновенными, и история этого народа не знала междоусобиц. Каждая община имела несколько селений (кота), где строго соблюдались любопытнейшие обычаи и порядки. Здесь жили «большими семьями» по семьдесят-девяносто человек в огромных домах на высоких сваях.

Деревянные галереи вокруг домов были украшены великолепной резьбой и огромными буйволовыми рогами. Счет родства минангкабау вели только по материнской линии, и основной ячейкой их общества была родовая группа – са-буах-паруи, к которой относились все предки матери-родоначальницы до пятого колена включительно. Старшая женщина рода и ее старший брат управляли этой ячейкой.

Минангкабау – отличные земледельцы, оттеснили рим-бу довольно далеко в глубь страны; центром области их расселения было удаленное от моря плато Паданг. Восемь слабо связанных с этим центром племенных союзов занимали земли в устьях рек, впадающих в море в центральной части северного побережья Суматры. Эти прибрежные земли носили у арабских и иранских мореплавателей название баб — входы, ворота; «морские» минангкабау владели множеством ходких и быстрых пирог и плавали по всему Малаккскому проливу. О землях на реке Индрагири, населенных минангкабау, писал еще Марко Поло, у которого обэтой стране сохранился весьма сбивчивый рассказ. В xiv веке минангкабау заселили часть Малаккского полуострова, где основали племенную федерацию Негари-сембилан («Девять общин»).

Селения «морских» минангкабау лежали не у самого устья, и экипажи флотилий Чжэн Хэ не вступали в сношения с их жителями. За устьем реки Индрагири китайские корабли входили в Малаккский пролив. Пролив этот по форме напоминает воронку, горлышко которой образуют берега Малаккского полуострова и Суматры. Выйдя в широкую часть пролива, корабли в устье реки Делли (древнее ее название Ару) входили в воды княжества Ару; Ма Хуань и Фэй Синь называли его Алу. «На юге этой страны, – писал Ма Хуань, – тянутся горы, на севере море… на востоке ее равнины, где возделывают скороспелые сорта риса».

Сто лет спустя Пириш так описывал эту землю: «Королевство Ару большое, больше, чем соседние, но оно не богато товарами и не ведет торговли. У короля много подданных и много ланчар (кораблей). На Суматре он слывет великим мастером по части пиратства. Он мавр [то есть мусульманин] и живет в глубине страны, где много рек и куда проникнуть очень трудно… В стране этой много мяса, плодов и вина, и, идя в бой, они могут выставить сто и более кораблей».

Царство пестролицых и земля хвостатых людей

За рубежами Ару вдоль берегов Малаккского пролива тянулись дикие и низкие земли. Фэй Синь назвал эту область царством пестролицых людей (Хуамяньго), ибо здешние жители разрисовывали щеки и лоб синими треугольниками. То была земля батаков, племен Западной Суматры, впоследствии оттесненных в глубь страны.

Пройдя мимо берегов земли пестролицых, корабли вступили в воды одного из наиболее значительных при– морских княжеств Суматры – государства, которое Марко Поло (он прожил там пять месяцев) называл Самарой, Одорик Порденоне – Сомольтрой или Самудрой, Ибн Баттута – Сумутурой, а Ма Хуань и Фэй Синь – царством Сумэньдала.

По этому княжеству и весь остров получил название Суматры.

«…А царь у них сильный, богатый, – говорил Марко Поло, – рыба здесь самая лучшая в свете, пшеницы у них нет и едят рис…»

Город лежал в устье небольшой реки, впадающей в глубокую бухту; это был оплот ислама на Суматре; местные властители приняли веру пророка в конце XIII века, и с этих пор в город непрерывно стекались мусульманские купцы из Индии; они построили здесь много зданий на индийский манер и развели обширные сады.

Описания спутников Чжэн Хэ очень кратки; судя же по запискам Пириша, город этот (Пириш называет его Пасе, название это удержалось и по сию пору) был важнейшим торговым центром на Южноазиатском морском пути. Его гавань посещали купцы из Калинги (восточный берег Индостана), Бенгалии, Аравии, Ирана, Гуджарата, Сиама и Явы. Во времена Пириша бенгальцев здесь было больше, чем малайцев, а всего в городе насчитывалось не менее двадцати тысяч жителей. Правда, вряд ли такой размах транзитная торговля имела в начале XV века, но уже тогда гавань Самудры пользовалась большой известностью и в Китае и в Индии.

Мы убедимся в дальнейшем, что Чжэн Хэ отлично оценил значение этой гавани и в своем четвертом плавании, в 1415 году, предпринял в царстве Сумэньдала-Самудре ряд весьма решительных акций.

Из Самудры, следуя прежним курсом на северо-запад, корабли направлялись к гаваням западной оконечности острова. Здесь Ма Хуань и Фэй Синь описали два царства – Ламбри (Нанъболи у Ма Хуаня) и Ачин.

Ламбри было в ту пору маленьким селением, в котором насчитывалось всего тысяча семейств. В 1514 году Пириш указывал, что город Ламбри подчинен султану соседнего царства Ачин. Ламбри подробно описывал еще Чжоу Чжу-гуа; здесь, говорил он, китайские купцы закупают сандаловое дерево, слоновую кость и белый ратан, а Марко Поло сообщал, что в царстве Ламури (Ламбри), где живут идолопоклонники, много красящего дерева, камфары и всяких дорогих пряностей. Здесь же, в царстве Ламури, добавлял Марко Поло, «есть люди с немохнатыми хвостами, длиною в пядь. Их тут много, живут они в горах, а не в городах, хвост у них толстый, как собачий».

Рассказу о хвостатых людях в стране Ламбри европейцы верили даже спустя три столетия после путешествия Марко Поло, и сообщение венецианца не вызывало на Западе тех сомнений, которыми недавно была встречена весть о снежном человеке в Гималаях.

Одорик Порденоне дал о Ламбри куда более ценные сведения. Он писал, что в этой стране «вся земля находится в общем владении и нет здесь никого, кто по праву мог бы сказать, что то или иное поле мое. Однако дома у них отдельные». Это очень точное и меткое наблюдение; Порденоне в нескольких словах изложил главные особенности малайской сельской общины, подметив те черты, которые далеко не всегда были понятны европейским исследователям XIX и XX веков. В то время, когда странствовал по Суматре Порденоне, мусульман в Ламбри еще не было, но Ма Хуань подчеркивал, что все жители города Нань-боли (Ламбри) исповедуют ислам.

Правитель этой страны, говорит Ма Хуань, жил в большом доме на сваях, причем под домом помещались свиньи и козы. Жители занимались главным образом рыболовством, риса, плодов и овощей в этой земле было мало, местная же знать самое активное участие принимала в торговле.

Царство Ачин, на самой западной оконечности Суматры, располагалось в области расселения племен аче, которые так же, как и минангкабау, входят в малайскую (индонезийскую) семью. Во времена Чжэн Хэ это государство только набирало силу. Но и тогда Ачин был страной, которая славилась своими искусными мастерами-ювелирами, резчиками по кости, строителями ланчар – легких морских кораблей.

«Тот, кто издалека приходит сюда, получает барыши большие, чем в любом другом месте», – так говорилось в одном китайском трактате начала XVII века, и действительно, в Ачине власти особенно благоприятствовали чужеземным купцам.

В XVI и в первой половине XVII века Ачин стал одним из наиболее могущественных суматранских государств.

Воинственный и свободолюбивый народ аче не покорился португальским и голландским захватчикам.

В начале XVII века султан Ачина как равный с равным вел переговоры с английским королем Иаковом I и с большим искусством отстаивал интересы своей маленькой страны, у берегов которой в то время шла борьба между голландскими и португальскими колонизаторами.

Ачин был для Чжэн Хэочень важным опорным пунктом. Отсюда корабли направлялись к Цейлону, пересекая Андаманское море, и в гаванях Ачина – их было несколько, и все они находились в устьевых участках широких, но не очень длинных рек – закупался провиант. В Андаманском море нелегко было рассчитывать на пополнение корабельных запасов.

Таковы были в начале XV века страны, лежащие на китайско-индийской трассе заморских походов Чжэн Хэ. В октябре 1407 года первая экспедиция возвратилась из плавания. Успех ее был огромный, он превзошел все ожидания. Трюмы кораблей были полны заморскими товарами, и груз, который передал Чжэн Хэ на склады казны в Тайцане и Люцзягане, едва поддавался оценке. Но главное, чего добился император Чэн-цзу в итоге первого заморского похода, заключалось не в этом.

Гораздо ценнее индийского жемчуга, носорожьего рога Тьямпы и ароматических зелий Аравии были новые торговые и политические связи между Китаем и Тьямпой, Маджапахитом, Суматрой и Каликутом. Морская дорога в Индии стала столь же безопасной, как путь из Пекина в Нанкин, впервые за много веков пираты Южно-Китайского моря и Малаккского пролива утратили свою власть над морскими магистралями.

Не мудрено, что подготовка ко второй экспедиции началась немедленно после того, как корабли первой флотилии бросили якорь в китайских водах. Собственно говоря, это была даже не подготовка. Корабли нагрузили товарами и продовольствием, сменили больных и ненадежных людей и в том же октябре того же, 1407 года флотилия отправилась в плавание.

В ноябре корабли отдали якоря в устье реки Минь в Фуцзяни и, вероятно, в том же месяце или в начале декабря экспедиция вышла в открытое море.

Маршрут второго плавания почти совпадал с трассой первой экспедиции. Флотилия заходила в Тьямпу, на Яву, в гавани Суматры, на Цейлон, в малабарские порты Куилон и Кочин, и конечным пунктом этого маршрута, как и прежде, был Каликут.

Малакка – ключ к западному океану

Но вторая экспедиция посетила Малакку, куда не заходили суда в первом походе, и этот визит – одно из наиболее знаменательных событий эпохи великих китайских плаваний.

Тщетно мы будем искать ссылку на эту гавань и на это государство у китайских авторов Танской, Сунской или Юаньской эпох. Не упоминают о ней ни Марко Поло, ни Порденоне, ни Ибн Баттута, ни Прапанса – автор «Нагаракретагамы». Причина этому весьма простая: до 1400 года Малакки вообще не было на свете и родился этот город всего лишь за семь-восемь лет до того момента, когда в его гавани стали на якорь корабли экспедиции Чжэн Хэ.

Контур Индокитайского полуострова подобен силуэту человека в капюшоне, поднявшего высоко над головой тощую, слегка согнутую в локте руку. Рука эта – Малак-кский полуостров – почти дотягивается до Суматры. Западный берег Малаккского полуострова напоминает берега соседней Суматры. С гор, которые тянутся вдоль всего полуострова и через узкий перешеек Кра уходят в Таиланд и Бирму, текут в Малаккский пролив быстрые, порожистые и мутные реки. В низовьях они расширяются, то образуя довольно глубокие эстуарии, то разветвляются на множество протоков, питающих своими водами прибрежные трясины.

Римба захватывает здесь всю предгорную полосу, она спускается к самому морю, где порой сливается с каймой мангровых зарослей.

В недоступных ее углах обитали темнокожие, жестковолосые пигмеи – лесные бродяги, живущие, как и суматранские кубу, дикими плодами, кореньями и прочими дарами джунглей. Они спали в шалашах из пальмовых листьев, не обременяли себя заботами о завтрашнем дне и бродили с места на место, зная, что «стол и дом» они найдут в римбе повсюду и везде.

Племена малайской семьи – сакаи и джакуны – издавна жили в римбе и в полосе побережья.

Джакуны, которые сами себя называли оранг-лаут или оранг-селат – люди моря, люди пролива, подобно тямам и малайцам Суматры, были прирожденными мореходами. Они прочно обосновались на мелких островках у южной конечности полуострова, в частности на острове Темесик, который ныне носит название Сингапур, и в приустьевых землях Джохора вдоль узкой горловины Малаккского пролива.

Джакуны были плохими земледельцами – их кормила не земля, а море, и главным их промыслом было рыболовство.

Отлично зная каждую пядь берега на островах, рассеянных у входа в Сингапурский и Малаккский пролив, они на своих быстрых ланчарах бороздили воды проливов, и эти москитные флотилии порой нападали на китайские, индийские и яванские корабли. Это о них писал, жалуясь на опасности, которые подстерегают корабли в водах пролива Линьямэнь, Ван Да-юань.

Джакуны сыграли главную роль в событиях, связанных с основанием Малакки.

Около 1400 года суматранец Парамешвара [32]32
  Парамешвара не имя, а титул. Буквальное значение этого слова – принц-консорт (супруг).


[Закрыть], муж одной из принцесс дома Маджапахит, был изгнан из Палембанга и нашел убежище на острове Тумасик. Здесь он сверг и казнил местного царька, но вскоре должен был покинуть остров, на который вторглись войска соседнего раджи; Парамешвара бежал к джакунам и стал вождем в маленьком рыбачьем поселке, лежавшем в устье реки Малакка. Одиссея Парамешвары нашла впоследствии своего Гомера в лице лиссабонского аптекаря Пириша, который писал, что люди пролива – селаты (то есть джакуны) привели Парамешвару на берега реки Малакка, «в местность с просторными полями и тихими водами», и когда Парамешвара согласился остаться здесь, они на манер античных героев ответили ему: «Если земля хороша для тебя, то благо будет, коли ты возьмешь души наши для исполнения своих добрых дел, и мы сторицей будем вознаграждены за это». Действительно, джакуны не проиграли, посадив на своих малаккских землях Парамешвару, и с помощью своих новых подданных, искушенных в морских хитростях, Парамешвара сумел превратить ничтожный поселок рыбаков и пиратов в мощный узел транзитной торговли.

Действовал он при этом весьма смело и решительно: джакунам велено было препровождать в Малакку все чужеземные корабли, проходящие через пролив. Так как пролив в том месте, где стоит Малакка, очень узок, подобные операции проводить было нетрудно. Судно, доставленное в Малакку, вскоре уходило оттуда в полной сохранности; более того, в Малаккской гавани экипаж снабжали водой и топливом, а иноземным купцам продавали всяческие местные товары, которые обходились им гораздо дешевле, чем на рынках Самудры, Тувана или Палембанга.

Методы эти в свое время с успехом применяли цари Шривиджаи, и они полностью оправдали себя и в первые годы существования Малакки. Купцы убедились, что заходить в Малакку выгоднее, чем в другие гавани пролива, и вскоре отпала надобность в крутых поощрительных мерах. Корабли без всякого приглашения стали посещать новую гавань.

В 1405 году Парамешвара сделал еще один ловкий дипломатический ход. Будучи формально вассалом царя Айютии (Таиланда), он послал в Нанкин миссию и обратился к китайскому императору с просьбой взять под свою руку Малакку. Этой акцией он заранее ограничивал притязания на Малакку со стороны своего сиамского сюзерена и предоставлял Китаю возможность пользоваться гаванью, лежащей в самом скрещении торговых путей южных морей. Чжэн Хэ нанес Парамешваре ответный визит и оказал ему всемерное покровительство. Чжэн Хэ вручил Парамешваре серебряную печать, шляпу и одежды особ царского ранга и провозгласил его царем – властителем Малакки. Вскоре Парамешвара с женой и сыном отправился в Китай, был прекрасно принят при дворе и возвратился в Малакку на большом корабле, который ему подарил император.

Парамешвара и его приближенные исповедовали ислам и примерно в эти же годы удачливый властитель Малакки стал называть себя султаном Мегат-Искандер-шахом.

Следуя примеру прочих основателей новых династий, Парамешвара с помощью седобородых мусульманских имамов немедленно сочинил себе родословную; эта родословная через царей Шриваджаи вела к Александру Македонскому, так что, опираясь на внушительное генеалогическое древо со столь глубокими корнями, Парамешвара, он же отпрыск великого Искандера-Двурогого, при желании мог предъявить претензии на Афины, Александрию и Вавилон.

Союз с Китаем был одинаково выгодным и для Малакки и для Минской империи. Китай получил возможность держать свои торговые базы в воротах, ведущих из Южно-Китайского моря в Индийский океан, а Малакка овладела ключами в транзитной торговле; отныне основные потоки товаров, которые текли с Востока на Запад и с Запада на Восток, проходили через Малаккскую гавань; пошлины и сборы золотым дождем излились на Малакку, и город этот стал расти с быстротой тропической римбы.

Сто лет спустя Малакка считалась величайшим портом мира, и португальские мореплаватели, которым ведомы были все гавани Запада и Востока, с удивлением и восторгом описывали Малакку. В ее гавани, говорили они, постоянно находилось не менее ста пятидесяти кораблей, в пределах городских стен насчитывалось около тридцати тысяч домов, на рынках же торговались на восьмидесяти четырех языках купцы из всех стран, лежащих на пространстве от Молукк и Кореи до Венеции и Лиссабона.

Впрочем, пора всесветной коммерческой славы во времена Парамешвары и Чжэн Хэ была еще за горами.

Малакка – китайцы называли ее Маньлацзя – в те годы была небольшим селением, и жило в ней не больше пяти-шести тысяч человек, раз в двадцать меньше, чем в 1511 году, когда город этот был захвачен португальским наместником в Индии Аффонсу Албукерки.

«Там есть, – писал Ма Хуань, – река, которая протекает через резиденцию царя и затем впадает в море. На мосту через реку крытые навесы на двадцати столбах, и сюда приходят все, кто желает торговать…

Обычаи здесь простые и достойные, а жилища подобны сиамским, и живут тут очень скученно… А [в гавани] для китайских товаров устроены навесы и вокруг них деревянный палисад и на каждой из четырех сторон его ворота и башня, на которой стоят стражники с колокольчиками. Внутри же еще один обвод палисадов, а за ним построены склады…»

Таким образом, когда Ма Хуань впервые посетил Малакку (а это было в 1414 году, через пять лет после первого визита Чжэн Хэ), китайцы имели в Малаккской гавани не только склады, где они хранили свои товары, но и крепость, и при этом довольно внушительную.

Сама Малакка, кроме олова, благовонных смол и черного дерева, ничего не могла предложить китайским купцам. Она даже не в состоянии была прокормиться собственным рисом, и его ввозили с Явы и Суматры, но эта скудость отнюдь не умаляла значения Малаккской гавани, как транзитного порта, лежащего на бойком перекрестке главных морских дорог Южной Азии.

Итак, вторая экспедиция не только закрепила итоги первой, но и положила начало процветанию транзитной гавани на Южноазиатском морском пути. Между вторым и третьим плаванием временной зазор был столь же небольшим, как и в 1407 году.