Текст книги "За кормой сто тысяч ли"

Автор книги: Яков Свет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Царство беглого каторжника

На обратном пути Чжэн Хэ задержался на Суматре, и для этого у него были основательные причины. По всей вероятности, те акции, которые он предпринял здесь, были заранее предусмотрены при отправке флотилии в Западный океан.

По крайней мере сам Чжэн Хэ, упоминая в люцзяган-ской надписи о первом своем походе, ставит в один ряд посещение Каликуты и суматранские дела.

«В третий год Юнлэ [1405 год], командуя флотом, мы посетили Гули и другие страны. В это время пират Чэнь Цзу-и и его сообщники сидели в Саньфоци, где они грабили местных купцов. Мы взяли живьем этого пирата и возвратились в пятом году Юнлэ [1407 год]».

Напомним, что Саньфоци это китайское название суматранского царства Шривиджая, которое приказало долго жить еще в первой половине XIV века. На развалинах этой некогда могучей державы возникали различные княжества, в которых власть принадлежала и местным и яванским выходцам.

В конце XIV века в этих краях появился беглый китайский каторжник Чэнь Цзу-и, который стал правителем впавшей в ничтожество страны Саньфоци. Чэнь Цзу-и безнаказанно грабил все проходящие суда, в том числе и китайские. Чжэн Хэ пришел в его владения, очень быстро навел там порядок, захватил в плен и казнил Чэнь Цзу-и и посадил в Саньфоци другого китайского выходца, уроженца Гуанчжоу, который не только не покушался на проходящие мимо суматранских берегов китайские суда, но и оказывал впредь своим соотечественникам важные услуги. Видимо, в устье реки Муси Чжэн Хэ основал базу, которая стала ядром китайской колонии на северо-восточной Суматре и важным опорным пунктом на Южноазиатском морском пути. В связи с этими событиями на Суматре выясняются любопытные подробности. Оказывается, что в начале XV века немало китайцев проживало в странах южных морей. То были главным образом выходцы из трех провинций Южного Китая – Гуандуна, Фуцзяни и Чжэ-цзяна, и по традиции, присущей жителям этих областей, большинство из них занималось торговлей и морскими промыслами. Особенно много китайских поселенцев было на северо-восточных берегах Суматры и на Яве, где они основали несколько городов.

Суматранская операция Чжэн Хэ дала Китаю ключ к Южноазиатскому морскому пути. Теперь китайские мореплаватели располагали базой у входа в Малаккский пролив, у ворот в Индийский океан, хотя эта база не во всех отношениях удовлетворяла Чжэн Хэ.

Для всех семи плаваний Чжэн Хэ маршруты на участке от Тайпинской гавани в Фуцзяни до Каликута изменялись незначительно. Кроме того, и Ма Хуань и Фэй Синь описывают различные страны, не указывая, в каком именно заморском походе их посетили флотилии Чжэн Хэ.

Поэтому все земли на трассе Китай – Индия (за исключением Малакки и Цейлона, с которыми теснейшим образом связаны события последующих плаваний) мы посетим с первой экспедицией Чжэн Хэ. Фэй Синь писал: [27]27
  Фэй Синь не принимал участия в первом плавании, однако его записями, которые касаются Юго-Востояной Азии, можно пользоваться при описании любого похода Чжэн Хэ, поскольку маршруты всех экспедиций на трассе Китай – Суматра примерно совпадали.


[Закрыть]«Выйдя в море из Уху [Мэня], что в Фуцзяни, и поставив двенадцать парусов, через 10 дней при попутном ветре дошли мы до страны Чжаньчэн».

Страна низких дверей

Чжаньчэн – китайское название царства Тьямпы, которое в начале нашей эры возникло на землях тямских племен и заняло южную часть Вьетнама. Выше упоминалось, что царство это, так же как и соседняя Камбоджа, находилось в сфере индийского влияния.

Религии, нравы, обычаи и одежды народов Индии воспринимала тямская культура, питаемая неиссякаемыми родниками народного творчества. В итоге эта страна с индийским названием, поклонявшаяся индийским богам, черпавшая высшую мудрость из древних индийских книг, создала свою, вьетнамскую культуру, законную наследницу древних традиций индийской и тямской цивилизаций. Санскрит, язык жрецов Вишну и Шивы и авторов многотомных шастр, истинных энциклопедий древней Индии, стал языком религии и науки, в живой же жизни его вытеснили народные говоры Южного Вьетнама, которые развивались из тямских диалектов и жадно впитывали в себя индийские, малайские и кхмерские термины и обороты.

Даже герои и боги на храмовых барельефах, созданных местными художниками по мотивам «Рамаяны» и «Махаб-хараты», приобрели вьетнамское обличье…

Страна эта лежала примерно между 11 и 17 градусами северной широты, в тропиках, в том поясе земного шара, где не бывает ни зимних холодов, ни снега, ни заморозков. Более влажный летний муссонный сезон сменяется более сухим зимним сезоном муссонов, и в столице Тьямпы средняя температура января, самого «холодного месяца», была лишь на 3 градуса ниже средней температуры июля.

Ряды параллельных, вытянутых с севера на юг горных хребтов, на западе более высоких, на востоке, ближе к морю, более низких, пересекают весь Вьетнам. Лишь у моря тянется прерывистая полоса прибрежных низин, и широкие равнины расстилаются в дельте Меконга, захватывающей всю южную окраину страны.

В неширокой прибрежной низине росли (ныне они большей частью сведены) тропические леса. Густые, оплетенные лианами, порой непроходимые, они доходили почти до самого, морского берега, где их сменяли мангровые заросли.

Деревья-гиганты, которые образуют бескрайние чащи в экваториальных лесах Суматры и Калимантана, встречались не так уж часто во Вьетнаме.

Здесь не было кафедральной мглы суматранской римбы, порой, особенно на севере, наряду с лимом – железным деревом, тяжелая древесина которого была тверда как сталь, эбеном с древесиной благородного черного цвета, сандаловым, камфарным и розовым деревом росли дубы и клены.

Тямы – моряки и рыболовы, крепко связанные с морскими промыслами, сперва очень медленно и робко вели наступление на тропический лес. Их атаки усилились в ту пору, когда на берегах будущей Тьямпы появились индийские переселенцы. Здесь в борьбе с лесом применяли систему «рай» – один из способов подсечно-огневого земледелия. В лесу на изрядной площади сперва срубали самые крупные деревья и уничтожали кустарник. Затем в сухой сезон, накануне дождей, этот ампутированный, но все еще живой лес поджигали и на почве обильно удобренной золой сеяли в течение трех лет подряд разные культуры, чаще всего рис. Когда истекал трехлетний срок, поля забрасывались и огню предавался новый участок леса. За полтора тысячелетия лес удалось основательно потеснить, особенно в низовьях речных долин. Самая решительная победа над лесом была одержана в долине Сонг-Ба, крупнейшей реки центральной Тьямпы, реки, которая пересекала всю страну от плато Бенам на западе до глубокой бухты Куи-Ньон на востоке, на протяжении почти трехсот километров.

Первая гавань Тьямпы был порт, который Ма Хуань называет Синьчжоуган. В этом месте сейчас лежит небольшое селение Куи-Ньон. Полсотни тростниковых хижин и каменная башня маяка – такова была эта гавань у северных рубежей Тьямпы.

Столица этого царства – Виджая («Победа») была расположена в ста ли (пятьдесят километров) южнее бухты Куи-Ньон, в устье реки Сонг-Ба, там, где ныне находится город Бинь-Динь, Виджаю (китайцы называли ее Чжанъ-чэн) окружали каменные стены. Через четверо ворот вливались в город дороги, ведущие из Лаоса, Да-Вьета и Камбоджи. Но китайским мореплавателям, уроженцам Гуанчжоу, Цюаньчжоу и Ханчжоу, Виджая казалась большой деревней.

Невысокие дворцовые постройки, скрытые за стеной, и ворота этой стены с изображениями слонов, тигров и змей оберегали босоногие стражники, вооруженные копьями и короткими мечами. У дворцовых стен лепились низкие хижины из красноватой глины, бамбука и тростника, крытые жесткими пальмовыми листьями. Хижины эти порой в высоту едва достигали одного-полутора метров. Через узкие щели дверей люди входили согнувшись в три погибели. Высота жилищ и дверей регулировалась особым кодексом. Только людям «голубой» крови дозволялось входить в собственные дома с поднятой головой; «черная кость» должна была вползать в свои хижины, и эта «дверная» табель о рангах приводила в изумление чужестранцев. Простой народ носил короткие, выше колен, рубахи из грубой хлопчатой ткани и обматывал бедра куском такой же ткани.

Цвет одежды, подобно дверям, определял здесь положение человека в обществе. Белое, черное и желтое могли носить лишь знатные люди; нарушение этого правила каралось отсечением носа, рецедивистам же рубили голову. На улицах и на базарах чаще всего встречались коричневые и синие цвета. Решительно все вид-жайцы, от царя до последнего водоноса, жевали бетель. Жуют его здесь, писал Ма Хуань, везде и повсюду, на ходу и лежа в постели, сидя и стоя, поминутно сплевывая кроваво-красную слюну.

Нередко попадались безрукие и безносые люди – жертвы местного правосудия, скорого на расправу. Порой встречались женщины, лица которых скрыты были под плотной шалью. То были не мусульманки, а особы, наказанные за прелюбодеяние. На щеках у них чернело выжженное палачом клеймо.

По улицам лениво прогуливались коровы, а в густых кронах баньянов кувыркались и прыгали нахальные обезьяны. И коровы и обезьяны считались животными священными, и им была предоставлена полная свобода. Слонов в этом городе насчитывалось не меньше, чем людей, Марко Поло в свое время говорил, что у царя не менее четырнадцати тысяч слонов. Базары были шумные и яркие, но не очень богатые, и больше всего было на этих базарах рыбы. «Народ здесь, – говорит Ма Хуань, – больше занят рыболовством, чем земледелием», поэтому питались главным образом рыбой, тем более, что местный рис, мелкий и красноватый, был дорог и не в какое сравнение не шел с китайским или яванским.

Очень дешевы были фрукты, город утопал в садах, и на лотках громоздились высокие пирамиды бананов, кокосовых орехов, апельсинов, джака, слив.

Здесь всегда был спрос на китайский шелк и синий фарфор и в изобилии продавалась ценная древесина камбалового, сапанового и эбенового дерева.

Спутники Чжэн Хэ с удивлением говорили, что в стране Чжаньчэн топят печи черным эбеновым деревом, которому цены не было в Китае.

Слоновая кость из Тьямпы считалась самой лучшей, так же, как носорожий рог; и то и другое китайские купцы усиленно скупали на рынках Виджаи.

Тьямпа постоянно вела войну со своим северным соседом – Да-Вьетом, с которым в то время и позже не в очень мирных отношениях был и Китай. Этим объясняется, что корабли Чжэн Хэ в первом плавании не заходили в да-вьетские гавани и что в Тьямпе миссиям китайского посла-мореплавателя придавали очень большое значение.

Лет за 200 до плаваний Чжэн Хэ Чжоу Чжу-гуа писал, что как только в Тьямпу приходит торговый корабль, на борту его появляются таможенные надсмотрщики с книгой из обрезков черной кожи. Мелом или белой краской они записывают в эту кожаную книгу сведения о всех товарах, которые имеются на корабле, и тщательно обыскивают корабельные трюмы в поисках контрабанды. «А затем, – говорит Чжоу Чжу-гуа, – отбирается в пользу властей две трети, остальное же может продаваться без помех».

Об этой обременительной процедуре и речи не было, когда приходили в гавани Тьямпы корабли Чжэн Хэ. Каждый раз, когда в Куи-ньонской бухте появлялась его фло– тилия, царь Тьямпы отдавал приказ о торжественной встрече китайских гостей.

В седьмом году Юнлэ [1409 год], пишет Фэй Синь, царь вышел для встречи китайской миссии за городские ворота, к месту, где его ожидал Чжэн Хэ.

Это была величественная процессия – впереди великолепный слон вез легкую колесницу, в которой сидел юный царь Джайя-Синхаварман V – второй монарх тринадцатой династии Тьямпы (он правил с 1400 по 1441 год), в праздничном убранстве. Драгоценные камни сверкали на его одежде и на высокой треугольной шляпе, короткая мантия из узорчатого тяжелого шелка была накинута на его плечи. На запястьях и выше щиколоток царь носил браслеты из массивного золота, на ногах у него были туфли из черепашьего панциря.

Принцы крови на слонах и сановники на конях следовали за царем. Головы их покрыты были шляпами из листьев каджанта, цвета одежды отмечали ранг каждого из царедворцев. Пятьсот воинов шли за царской свитой под звон гонгов и тамбуринов, пронзительный свист дудок, выдолбленных из скорлупы кокосового ореха.

Когда пышный кортеж достиг места, где находились Чжэн Хэ и его спутники, царь вышел из колесницы и с низко опущенной головой выслушал приветствие, которое ему послал через Чжэн Хэ «Сын неба». Затем приближенные царя вручили «дань» и богатые дары для императора.

Нетрудно догадаться, о чем вели переговоры высокие договаривающиеся стороны на берегах Куи-ньонской бухты.

В 1400 году в Да-Вьете была свергнута правящая там династия Тран и престол захватил один из вождей восстания Ле Ки Ли. Сторонники низложенной династии призвали на помощь китайцев и в 1407 году, как раз в то время, когда снаряжалась вторая экспедиция Чжэн Хэ, китайские войска вошли в Да-Вьет и заняли Ханой, причем одновременно китайский флот разгромил да-вьетскую эскадру, посланную в бухту Куи-Ньон для операции против Тьямпы. Очевидно, боевые действия против Да-Вьета велись совместно с Тьямпой [28]28
  Впрочем, китайцы оставались в Да-Вьете лишь в течение 11 лет. В 1428 году они оттуда ушли.


[Закрыть].

В эпоху великих плаваний Чжэн Хэ царство Тьямпа расширило свои границы и отвоевало земли, некогда захваченные ее северным соседом – Да-Вьетом. Но часы этого царства были сочтены. Во второй половине XV века, когда Китай ушел из южных морей, Тьямпа, не поддерживаемая более своим могущественным союзником, быстро «надломилась» в войнах с Да-Вьетом и в 1471 году перестала существовать как самостоятельное государство. Последний царь последней, четырнадцатой, династии был взят в плен и увезен в Ханой, и Тьямпа воссоединилась с Да-Вьетом. Лишь на крайнем юге страны удержалось несколько независимых тямских княжеств, которые только в начале XVIII века вошли в границы Да-Вьета.

Из Виджаи путь флотилии шел вдоль берега Тьямпы к югу. На побережье в мангровых трясинах южной Тьямпы почти не было удобных якорных стоянок. Корабли следовали на изрядном расстоянии от берега. В последних числах января и февраля, когда обычно совершался этот переход, стояла чудесная погода. К концу уже близился сезон зимних муссонов, слабые северо-восточные ветры дули с кормы, в лазурном небе высоко над горизонтом лениво передвигалось ослепительно яркое и жгучее тропическое солнце.

В утренние часы, когда воздух кристально прозрачен, с палубы открывался вид на десятки ли вокруг. На севере, на востоке, на юге расстилалось безбрежное теплое море, тихое и ласковое; на западе за туманной полоской берега видны были синие гребни далеких гор.

Оставив по левую руку островок Куньдуньлашань (его нынешнее название Пуло-Кондор), корабли на третий или четвертый день после выхода из бухты Куи-Ньон вступали в воды царства Камбоджи.

Далеко не всегда в своих семикратных походах Чжэн Хэ посещал это царство. Быть может, поэтому Камбоджу подробно не описывают ни Ма Хуань, ни Фэй Синь.

Каменная легенда

Камбоджа, исторические судьбы которой были сходны с судьбами Тьямпы, во многом опередила свою соседку. Народы Камбоджи превратили земли в дельте величайшей из рек Азии – Меконга – в цветущий сад и на вечные времена оставили о себе память в грандиозных сооружениях.

Вероятно, многие помнят часто встречавшийся в дни фестиваля флаг Камбоджи – величественный древний дворец на красно-коричневом фоне. Это храм Ангкор-Ват, сооруженный в XII веке.

Анткор-Ват стоит близ стен еще более древнего города храмов Ангкор-Тома. Этот город в плане представляет собой квадрат, каждая сторона которого превышала три тысячи метров. По всему периметру этого квадрата шел ров шириной сто метров, а за ним возвышалась мощная кирпичная стена красно-бурого цвета, за которой в свою очередь было еще одно кольцо укреплений – огромный земляной вал. Через рвы было переброшено пять мостов, и вдоль парапета этих мостов в две шеренги выстроились каменные герои и боги. Мосты вели к пяти огромным тронным воротам с центральными башнями, на стенах которых были высечены человеческие лики.

В самом центре Ангкор-Тома, в скрещении четырех главных дорог, возвышался пирамидальный храм Байон, увенчанный башней. Со стен башни глядели вдаль колоссальные лики, широконосые, с чуть раскосыми глазами и спокойной улыбкой на толстых выпяченных губах.

Храм вписан был в прямоугольник сводчатых галерей, к которым снаружи примыкала еще одна галерея, полусводчатая, на легких и изящных колоннах. На стенах этих галерей выбиты рельефы; сцены на мотивы индийской мифологии сочетались здесь с каменными притчами о подвигах царя-основателя Ангкор-Тома. Вокруг храма стояло пятьдесят башен, и дерзкая фантазия кхмерских ваятелей превратила этот многобашенный пояс в каменные джунгли.

Ангкор-Ват («Пагода столицы») был еще великолепней Ангкор-Тома. За рвом и стенами на широких трех каменных террасах, обрамленных галереями, стоял колоссальный храм с четырьмя многоярусными башнями по углам и такой же, но гораздо более высокой башней в центре. Галереи Ангкор-Вата – это высеченная на твердом песчанике древнеиндийская мифология – тут и сцены из войны бхаратов, и подвиги Рамы, и его скитания в поисках прекрасной супруги, похищенной коварным царем обезьян Сугривой, и пятьсот пятьдесят перевоплощений Будды.

Впечатление изумительной цельности и величия оставляет этот ныне сильно разрушенный храм храмов, в котором высшего расцвета достигло мастерство безвестных зодчих Камбоджи…

Итак, обычно, не заходя в гавани Камбоджи, флотилии Чжэн Хэ следовали вдоль берегов этой страны к Яве или Суматре.

Путь к Яве

Вблизи мыса Падаран, где вьетнамский берег круто поворачивает на юг, корабли покидали прибрежные воды, и кормчие, взяв курс на юг, шли через Южно-Китайское море к Сингапурскому проливу или к Яве. В первом случае, минуя узкий проход между Малаккским полуостровом и островом Бинтан, корабли вступали в воды, омывающие центральную часть северного берега Суматры. Во втором случае флотилии через пролив

Каримата следовали к северному берегу Явы, а затем ложились на западный курс и, идя вдоль этого берега, вступали в суматранские воды у восточной оконечности Суматры; далее мимо берегов Саньфоци-Шривиджаи флотилии шли на северо-запад.

У выхода из пролива, отделяющего Суматру от острова Бинтан, оба ответвления морского пути сливались и далее вплоть до Цейлона маршрут проходил по единой трассе (см. карту на стр. 98).

Та часть Южно-Китайского моря, которая заключена была между берегами Камбоджи на севере, Явой на юге и Калимантаном (Борнео) на западе и которую пересекало яванское ответвление трассы, была усеяна множеством островов, мелей и рифов; особенно их много было между оконечностью Малаккского полуострова и западным берегом Калимантана.

Почти все эти острова были необитаемы. Многие из них служили тайным убежищем пиратов с Суматры и с островов Малаккского пролива, и для одиночных кораблей воды эти были смертельно опасны. Но спутникам Чжэн Хэ пираты не попадались.

Пустынны были ослепительно белые полосы отмелей, где на горячем песке нежились сотни огромных черепах. И мирная охота на черепах была куда приятнее стычек с морскими разбойниками, вооруженными отравленными стрелами.

Корабли проходили между архипелагами Анамбас и Натуна и поворачивали далее на юго-восток. На острове Цзяланьшань (вероятно, это современный остров Лему-кутан) у северо-западной оконечности Калимантана после десятидневного перехода от берегов Тьямпы флотилия запасалась водой и топливом. На этом острове, сплошь покрытом густым лесом, в 1292 году по пути на Яву останавливались корабли злосчастной армады Хубилая. Сотню больных цингой и тропической лихорадкой матросов и солдат пришлось оставить на берегу острова, и этим людям уже не суждено было возвратиться на родину. Они прочно осели на острове, и потомки этих невольных переселенцев радушно встречали своих соотечественников. Затем путь шел к проливу Каримата; за ним начинались уже яванские воды. Корабли медленно приближались к низким берегам Явы.

Прекрасная Ява

Становой хребет этого длинного и узкого острова – пояс гор с многочисленными вулканами (их на Яве сотни), действующими и потухшими. В котловинах, которые образовались по линиям глубоких расколов, в глубине этого пояса и на его окраинах, а также в низкогорье вдоль южного берега и на широких аллювиальных равнинах северного побережья яванцы еще в древности отвоевали у тропических лесов и джунглей немало сказочно плодородных земель. Особенно основательно они потеснили лес в центральной части острова. Однако в то время, когда флотилии Чжэн Хэ посещали его берега, население здесь было далеко не столь многочисленное, как в наши дни. Два – два с половиной миллиона человек проживало тогда на Яве (ныне население этого острова пятьдесят пять миллионов), и главные «сгустки» населения были в те времена на невысоком плато у южного берега, в районе современной Джокьякарты, и на северных равнинах, орошенных водами многочисленных рек. На западе, в непроходимых лесах Сунды, и на востоке, в области вулканического высокогорья с исполинскими вершинами Семеру и Раунг, население было очень редкое, и сундские племена на много веков отстали от своих сородичей в Центральной Яве. В серединной части острова находились очаги яванской цивилизации, и на юге на высокой равнине Кеду, на территории древнего царства Матарам, в VIII и IX веках яванцы создали города, храмы и дворцы, которые по величию архитектурного замысла и по монументальной стройности ансамблей ничуть не уступают Ангкор-Тому и Ангкор-Вату. Камень, медь, листья локтаровой пальмы в IX веке запечатлели первые литературные произведения на древне-яванском языке кави, одном из языков индонезийской (малайской) семьи. По мотивам индийского эпоса были созданы поэмы, истоки которых имели, однако, яванское происхождение, а в середине XIV века поэт Прапанса в яванской «Илиаде» – «Нагаракретагаме» дал развернутую панораму Явы эпохи монгольского вторжения и быстрого возвышения царства Маджапахит, ядро которого находилось к северу от горного пояса Центральной Явы. Ява была в гораздо большей степени, чем Тьямпа, страной удивительных, порой кричащих контрастов. Она слыла житницей стран южных морей; на ее землях, обильно увлажненных муссонными ливнями и водами оросительных каналов, собирали ежегодно три урожая великолепного риса, царские амбары ломились от всяческих припасов, и в то же время множество голодных, – изможденных людей просило подаяние на дорогах. Рядом с каменными джунглями Боробудура и у стен пышных дворцов Маджа-пахита, столицы царства того же названия, лепились жалкие бамбуковые хижины. Вся земля принадлежала царю, и хотя скованные круговой порукой сельские общины – десы – цепко держались за свои наделы, но они вынуждены были свозить значительную долю урожая в царские зернохранилища и кормить несметную орду феодальных властителей различных рангов и степеней.

Маршруты экспедиции Чжэн Хэ в малайских водах

Эти властители постоянно восставали против царя и готовы были воспользоваться любым случаем, чтобы растерзать на части царские владения.

Царство Маджапахит было в зените своего величия, когда им на протяжении сорока с лишним лет управлял энергичный главный министр (мапатих) – ГаджаМада, который держал в узде всех крупных и мелких яванских князей. Цари и в то время и позже были жалкими марионетками, и когда в 1364 году Гаджа Мада умер, яванские магнаты подняли голову. В результате уже к концу XIV века Маджапахит являл собой печальное зрелище. От прежней империи, владения которой простирались от Молукк до западной оконечности Суматры, осталось одно лишь имя, Маджапахиту не подчинялись даже области, лежащие в нескольких часах езды от столицы.

Чжэн Хэ действовал на Суматре против Чэнь Цзу-и от имени властителя Маджапахита. И для Китая и для Маджапахита в одинаковой степени опасны были независимые и полунезависимые приморские княжества, которые, как грибы после дождя, возникли и на Суматре и на Яве в конце XIV века. Опасность эта была тем более серьезной, что сепаратистские тенденции на островах архипелага поддерживались западными чужеземцами – арабами и гуджаратцами; и те и другие развили здесь бурную миссионерскую деятельность и добились большого успеха в насаждении ислама; переход в религию пророка ослаблял и без того слабые связи царей-шиваистов Маджапахита с их подданными.

Ма Хуань писал, что в яванских приморских городах немало мусульман, а ведь за сто лет до похода Чжэн Хэ их почти совершенно не было на Яве. В ислам переходили и китайские переселенцы, и, очевидно, эта религия всего южноазиатского купечества открывала предприимчивым людям богатые возможности.

Корабли Чжэн Хэ сперва приходили в гавань Туван (китайцы ее называли Дубань) в западной части широкого выступа яванского берега. Оттуда они шли на восток к гавани Гресик (Сыньцунь) и завершали обход побережья Явы в Сурабае (Суломаи), портовом городе, расположенном в дельте реки Брантас, против острова Мадуры [29]29
  Кстати, отметим чрезвычайно любопытную особенность. Китайцы, посещая дальние страны и собирая о них сведения из «вторых рук», стремились как можно точнее передать на своем языке необычные для них названия чужеземных городов, гор, рек, островов и морей. Поскольку структура китайского языка не позволяла точно воспроизводить ряд звуковых сочетаний индийских, малайских и переднеазиатских языков и диалектов, некоторые фонетические сочетания китайцы передавали условно; зная законы этих замен, легко восстановить, пользуясь китайскими данными, древние, ныне бесследно утраченные географические названия многих местностей в различных частях Азии. При этом следует иметь в виду, что чаще всего посещали страну южных и западных морей выходцы из Южного Китая, которые говорят на диалекте, порой непонятном уроженцам Пекина, но пользуются той же иероглифической письменностью, что и северяне. Так, суматранское название Ламбри на гуандунском диалекте звучало Лам (Нам) боли, сочетание согласных бри передавалось слогом бо, сочетание ри слогом ли. Равным образом, местное (суматранское) название Ару произносилось китайцами как Алу, яванское название Туван и Сурабая как Ту (Ду) ван и Суломаи, индийские названия Кочин, Каликут как Кочи и Ко (Ку) ли (Гочжи и Гули в пекинском произношении) и т. д. Поэтому китайские эквиваленты тех или иных географических названий стран Южной Азии, как правило, очень точно передают их местное название, хотя порой на слух кажутся весьма далекими от него.


[Закрыть].

Из Сурабаи Чжэн Хэ в сопровождении большого эскорта обычно направлялся в столицу царства – Маджапахит, развалины которого ныне находятся близ городка Мад-жакерты, километрах в пятидесяти к юго-западу от Сурабаи, в том месте, где начинает ветвиться дельта реки Брантас.

Все эти приморские города – Туван, Гресик и Сурабая – были тогда не слишком велики. В каждом насчитывалось пять-шесть тысяч жителей (Ма Хуань, говоря об этих городах, указывает, что в них проживало около тысячи семейств), причем очень много было выходцев из Китая, уроженцев Гуанчжоу, Цюаньчжоу и Ханчжоу по преимуществу. В Туване даже городским головой был китаец.

Рынки в этих городах были куда богаче, чем в Тьямпе. Сюда привозили мускатный орех и его сушеную шелуху, гвоздику и корицу с Молуккских островов, лекарственные снадобья с берегов Бали, Флореса и Сумбавы, здесь в изобилии были крашеные хлопчатые ткани местной выделки.

Спрос на китайскую цветную тафту, железные изделия, белый и синий фарфор был очень велик, и часть этих товаров скупалась купцами-посредниками для перепродажи на дальние острова. Базары были наводнены дурьяном – плодом с детскую голову величиной, с белоснежной мякотью удивительного вкуса, красными, очень похожими на гранаты мангустанами с нежной чуть кисловатой сердцевиной, шишковатыми рамбутанами, маленькими, величиной с китайское яблоко, дуку-коказанами – плодами с упругой кожурой и сладкой, слегка отдающей камфарой мякотью. Бананы бесчисленных сортов, джак, кокосовые орехи, плоды хлебного дерева, огромные персики, подернутые нежным пушком, сливы, апельсины и десятки других плодов продавались здесь буквально за бесценок; за горсть медных монет можно было купить целую корзину этих ярких и сочных произведений щедрой тропической природы.

В Гресике был «брильянтовый ряд», и Фэй Синь с восторгом говорит о россыпях сапфиров, рубинов, агатов, топазов, камне «кошачий глаз», о жемчуге и бирюзе. Хотя все без исключения яванцы – старцы и юноши, богатые и бедные, знатные и худородные – носили у пояса кривые малайские кинжалы – крисы, но не было, по словам Ма Хуань, людей более мирных и приветливых, чем эти смуглые, круглолицые островитяне.

Ма Хуань побывал вместе с Чжэн Хэ и в яванской столице – Маджапахите; царские дворцы, писал он, со всех сторон окружены кирпичными стенами высотой в тридцать футов и занимают площадь в три-четыре квадратных ли.

Дворцовые палаты весьма внушительны, есть там залы высотой в сорок футов; полы покрыты ротановыми циновками очень тонкого плетения, кровли же дворцов настилаются из пластин очень твердого дерева.

Одорик Порденоне, который никогда воочию не видел дворцов Маджапахита, легко поверил слухам об их великолепии и перенес нас не в кирпичные стены, а в волшебный замок с золотыми лестницами.

Конечно, Ма Хуань куда ближе к истине, но надо сказать, что кирпичные дворцы царей Маджапахита были воздвигнуты на диво искусно.

Спустя четыре с половиной столетия после визита Чжэн Хэ и Ма Хуаня по Яве путешествовал выдающийся английский натуралист Альфред Уоллес, друг Чарлза Дарвина, который прожил много лет на островах Малайского архипелага. Следуя из Сурабаи в Маджакерту, он посетил места, где некогда стояли дворцы царей Маджапахита.

«По дороге, – писал Уоллес, – мы осмотрели остатки древнего города Маджапахит – две высоких кирпичных стены, которые, очевидно, были городскими воротами. Меня поразила красота кладки. Прекрасно отполированные остроконечные кирпичи были сделаны тонко и крепко. В спайках следы цемента и известки были едва заметны, в некоторых же рядах их не было вовсе. Не могу себе представить, каким образом соединялись и держались эти кирпичи. Ни прежде, ни после мне не доводилось видеть такой прелестной работы… Остатки таких построек видны на протяжении нескольких миль вокруг…» [30]30
  А. Уоллес. В стране орангутанга и райской птицы, СПб., 1902.


[Закрыть]

От Сурабаи, которую Фэй Синь называл «сосредоточением товаров и кораблей», флотилии Чжэн Хэ ложились на обратный курс; снова пройдя мимо Гресика и Тувана и минуя негостеприимные берега Сунды, они через шесть дней вступали в суматранские воды, а на восьмой день бросали якорь в том месте, где река Муси впадает в море.