Текст книги "Орлята партизанских лесов"

Автор книги: Яков Давидзон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Нина выставила дуло автомата в окно и, прицелившись, дала длинную очередь. Трое фашистов даже не успели обернуться, но четвёртый успел резануть по окну, и острые осколки стекла впились в лицо девушки. Но Нина не отпрянула назад – она поймала врага на мушку и снова нажала спуск.

– Ну гляди! Да ведь он в тебя в упор стрелял! – раздался рядом хриплый голос.

Нина увидела Федю Алёшина. Лицо его было в крови, кровь была на руках, но он яростно отмахнулся, едва Нина хотела достать бинт.

– Некогда! Потом! Нельзя им дать уйти! – закричал Алёшин и побежал в ту дверь, что вела влево из столовой.

Откуда-то из угла выскочил немец и ринулся к окну. Рама была закрыта, немец замешкался, протискиваясь наружу. Подоспевший Алёшин одним выстрелом уложил его на пол. Федя побежал дальше, а из рук упавшего фашиста вывалился какой-то свёрток. Нина машинально подняла его и увидела готические буквы на шёлковом полотне. Сунула свёрток под стёганку и поспешила на звуки пальбы.

Но бой уже кончился. Гарнизон перестал существовать. Отовсюду к школе стягивались партизаны. Нина увидела Позднякова. Вспомнила, что где-то затерялась Люся Стоборова.

– Люсю не видели? – весело спросила она, даже не подозревая, какой удар ждёт её.

– Нет больше Люси, погибла… И Замула тоже… Женя твой ранен…

Таким был один из многих боёв партизанки Нины Созиной.

За этот бой отважная девушка была награждена орденом Красного Знаме ни. А в свёртке, который Нина захватила в школе, оказалось знамя фашистской части…

Более года провела в партизанском отряде Нина Созина. С боями прошла она в рядах ковпаковского соединения по Западной Украине, Белоруссии, была дважды ранена, но снова возвращалась в строй. Когда же рота удерживала переправу через реку Припять, возле Нины Созиной разорвалась граната…

Нину отправили в Москву, в госпиталь. Руднев написал записочку и вложил в документы юной партизанки. Записка была адресована начальнику штаба партизанского движения генералу Строкачу. Руднев просил видеть в Нине Созиной свою дочь…

Когда Нина Созина выписалась из госпиталя, она настояла, чтобы её отправили на курсы радисток-разведчиц. Училась упорно, настойчиво. Но попасть в действующую армию Нине не довелось.

– Война скоро закончится, – сказал Нине генерал Строкач. – Тебе нужно думать об учёбе, о будущем, за которое ты пролила столько крови…

Евгений Созин, брат Нины, добровольцем ушёл в армию и погиб смертью храбрых 8 мая 1945 года в Берлине, не дожив до Победы нескольких часов…

И твой вклад, Паша

Упорный бой за село начался утром. Но хотелось фашистам покидать тёплые хаты.

Я продвигался вперёд вместе с первыми отделениями, мне очень хотелось заснять. как побегут фашисты. Но снимать было трудно: сеял не то снег, не то дождь. Да и автомат мне пришлось держать в руках чаще, чем фотоаппарат, – уж больно ожесточённо сопротивлялись немцы. Только к полудню удалось выбить фашистов из села.

Я шёл по затихшей, пустынной улице. Впереди горел дом, ещё свистели шальные пули. Как вдруг на углу улицы я заметил маленькую фигурку, что-то прилаживавшую на столбе. Ещё не спросив, что делает этот мальчишка, я успел щёлкнуть пару раз затвором фотоаппарата.

– Чего делаю? – переспросил мальчик. – Листовки с сообщением Совинформбюро расклеиваю. Пусть люди знают, как бьёт Красная Армия фашистов!

Так я познакомился с юным партизаном пионером Пашей Вершининым.

Третьи сутки народные мстители питались лесными ягодами да грибами. Пили прямо из болота ржаную, отдающую тиной воду. Софийские леса, где соединение надеялось найти убежище, оказались неприветливыми – фашисты перерезали все пути. Это были регулярные воинские части, снятые с фронта для окончательного разгрома партизан.

У партизан были на исходе патроны, последние бинты использовали неделю назад… Вместе со всеми пробирался по топям и буеракам 13-летний пионер Павел Вершинин, связной отряда им. Кирова – ленинградский школьник, заброшенный в украинские леса войной…

Не ждал, не гадал Пашка Вершинин, что такими долгими окажутся школьные каникулы. В середине июня сорок первого года с сестрой Герой ехал он в поезде к дальней материной тётке в село. Паша жадно провожал глазами каждую речечку, каждое озерцо и мечтал о рыбалке, о походах в лес за грибами. Всё ему нравилось здесь, на Брянщине. Пробегали за окнами золотые поля пшеницы, луга. В раскрытое окно вместе с терпким запахом угольного дыма доносились запахи скошенной травы.

Гостей из Ленинграда встретили приветливо. Тётка не знала, куда усадить, чем угостить. Дядя Федос захватил Пашу своими рассказами из жизни животных.

– Жалко только, что лето такое короткое, – с сожалением сказал Паша сестре, когда они, наконец, улеглись спать. – Оглянуться не успеешь, как нужно будет уезжать.

– Ещё и отдыхать не начали, а ты заныл. Спи! – оборвала его сестра.

А через неделю началась война.

Когда в село вступили фашисты, время точно остановилось. Ленинград был где-то за линией фронта, и Паша вспоминал о родном городе тайком, потому что тётка её очень-то теперь была рада гостям. «Свалились на мою голову! Самим есть нечего!» – приговаривала она всё чаще. Паша и Гера беспрекословно выполнили любую, самую трудную работу, но тётка оставалась недовольной. Чем дальше, тем хуже. Чуть что не так, сразу хваталась за кнут. Паша успевал убежать, а Горе нередко доставалось за двоих.

В доме стали бывать немецкие офицеры. Своего мужа Федоса тётка заставила записаться в полицаи.

– Вот соберутся в доме фашисты, будут петь и гулять, а я – с автоматом через окно и тра-та-та! – шептал Павел сестре на ухо, когда, не чувствуя ни рук, ни ног от усталости, они укладывались спать. – А потом – в партизаны!

– Где это ты автомат возьмёшь? – охлаждала его пыл сестра.

– Где, где, – передразнивал Геру Павел. – Найду, всё равно найду! Однажды утром тётка разбудила их пи свет ни заря.

– Хватит спать, ишь разлёживаются! – закричала она, стаскивая одеяло. – Работать пора! Идите за мной!

Тётка привела Пашу и Геру в комендатуру. Геру отправили на кухню помогать повару, а Пашу приставили к печкам. В старинном особняке были высокие изразцовые печи. Они пожирали поленья, как ненасытные чудовища.

Немцы занимались делами, не обращая внимания на мальчугана, надрывавшегося огромными охапками дров. Паша не понимал по-немецки, различал только слово «партизанен». Часовой у входа теперь беспрепятственно пропускал Пашу по утрам в помещение, когда в нём ещё никого не было. Столы, правда, немцы аккуратно закрывали на ключ. Открыть их, подумал Паша, в общем-то пустячное дело. Да что толку – самые ценные документы оккупанты прятали в стальной массивный сейф, занимавший чуть ли не целый угол.

Иногда выходил посмотреть, как работает юный истопник, немолодой офицер с приветливым лицом. Но ни разу не обратился к Паше, и тот привык к его молчанию.

Каково же было Пашино удивление, когда немец однажды спросил на чистом русском языке:

– Так ты из Ленинграда, мальчик?

Паша даже опешил от неожиданности.

– Меня зовут Пауль, – продолжал немец. – Мне хотелось бы с тобой потолковать.

Он расспросил, где и с кем жил Паша в Ленинграде, в какой класс ходил. На следующий день Пауль снова заглянул в комнату.

– Ты – парнишка смышлёный, – сказал ему офицер. – Есть у меня к тебе дело. Походишь по сёлам. Будешь приглядываться, прислушиваться. Узнаешь что-нибудь о партизанах, запомни получше, где это было. Мы тебе напишем документ, будто бы ты родителей разыскиваешь. А выполнишь моё задание, получишь настоящий немецкий паёк.

«Эх, мне бы автомат, – с грустью подумал Паша. – Ишь, в шпионы меня записывает, гад!»

– Ты, мальчик, понял, что предстоит тебе делать? – спросил Пауль.

– Чего уж тут понимать…

– Вот и хорошо, мальчик. Я тебе и другой документ дам. Предъявишь его немецкому солдату или полицаю – они тебе помогут во всём. Главное же – присматривайся, запоминай подозрительных людей! Но знай, – с угрозой закончил Пауль, – если ничего не сделаешь, будешь строго наказан…

С партизанами Пашка Вершинин встретился в первом же селе, где попросился переночевать. Видно, хозяева сказали, что мальчик – сирота, ищет своих родных.

– Говоришь, сирота? Ну, что ж, поедешь с нами, Паша, – предложил старший по фамилии Деревянко.

Ему-то Паша и признался, что никакой он не сирота – просто родители его остались в Ленинграде. А здесь оказался не по своей воле, а по заданию.

– Вот так штука, – протянул Деревянко. – Ну, да пока помалкивай, завтра сам доложишь командиру, что там за фрукт такой выискался.

В отряде, в который Деревянко доставил мальчика, у Паши объявился земляк – пулемётчик-ленинградец Анатолий Васильев. Он встретил Вершинина, как родного, накормил, уложил спать.

Утром Пашу отвели к Алексею Фёдоровичу Фёдорову.

– Здравствуй, товарищ Вершинин, – сказал Фёдоров и, как взрослому, протянул Паше руку. – Садись. Чай пить будешь?

Тут-то Пашка и расплакался. Переживания последних дней, опасения, что его примут за немецкого шпиона, страх за сестру, оставшуюся у немцев, навалились на него, и он не выдержал.

Фёдоров молча гладил Пашку по голове. Когда мальчик окончательно успокоился, сказал:

– Вот теперь и рассказывай.

Паша чётко доложил о том, кто и когда бывает в комендатуре. Особенно заинтересовался Фёдоров Паулем, просил подробности разные припомнить. Потом дал лист бумаги и спросил, не может ли Вершинин нарисовать ему, где расположены у немцев огневые точки, сколько видел пулемётов и пушек, какой порядок смены караулов. Беседа затянулась до обеда.

– Определим мы тебя, товарищ Вершинин, в разведвзвод, связным к командиру, – сказал на прощание Фёдоров. – У пас телефонов пет, и потому от связного многое в бою зависит. Чем раньше и точнее передашь ты приказ, тем успешнее будет выполнена задача.

Паша расклеивал листовки по сёлам, помогал старшим товарищам управляться с лошадьми, бесстрашно носился под пулями. Карабин ему выдали вскоре после разгрома комендатуры в селе, где жила тётка. Об этом Паша узнал от Васильева, который сообщил, что его сведения оказались точными, и партизаны свалились на немцев, как снег на голову. И ещё принёс он Паше нерадостную весть – сестру Геру угнали фашисты в Германию. Так начиналась партизанская жизнь Павла Вершинина.

В августе сорок третьего года фашисты решили во что бы то ни стало уничтожить партизанские отряды в тылу своих отступающих войск. Для народных мстителей в софиевских лесах настали тяжёлые времена…

Как-то после целого дня преследований Паша прикорнул под дубом. Даже непрекращавшийся неподалёку огонь фашистов не мог заставить ого двигаться дальше. Здесь и наткнулся на измотанного земляка Анатолий Васильев. Он опустился рядом. Правая рука у пулемётчика была перевязана грязным бинтом, сквозь который проступала кровь.

– Плохи наши дела, земляк, – сказал он. – Немцы решили нас загонять. Знают, гады, что есть нам нечего… уже которые сутки на воде да на грибах… А ребятам сегодня ещё и в разведку идти, искать проходы в кольце… Тут Пашу словно что-то кольнуло. Как же мог он забыть, что в противогазной сумке, запрятанной под сеном на телеге, лежат сухари, сахарный песок и кусок сала!

– Есть, дядя Толя, запас! – вскричал Пашка, и кинулся к телеге. Нащупал под сеном сумку и бегом принёс Васильеву.

Васильев даже расплакался от такого подарка. Сквозь слёзы он сказал:

– Сейчас это жизнь не только разведчиков, это жизнь, Паша, всего отряда, всех партизан! Это… твой вклад в победу!

Ночью разведка разыскала «проходы» в фашистском кольце. С первыми лучами солнца партизаны поднялись в атаку и прорвали окружение.

Когда партизанское соединение пробилось навстречу наступающим частям Советской Армии и лесная жизнь закончилась, Паша Вершинин вместе с комиссаром Ленинского отряда Иваном Иосифовичем Муравьёвым отправился в Ворошиловград, на родину комиссара.

Но доехать им до места назначения не посчастливилось. Налетели фашистские бомбардировщики и разбомбили состав. Паша был тяжело ранен осколками бомбы в голову. Муравьёв сам отвёз парнишку в Москву, в госпиталь. А в декабре 1943 года по направлению Военного отдела ЦК ВЛКСМ комсомолец Павел Вершинин был принят в нахимовское военно-морское училище…

Память сердца

Лёня лихо сдвинул на бок пилотку, приосанился, поправил тяжёлый карабин за плечом и спросил:

– Годится?

– Годится, – сказал я – А теперь напусти на себя суровость – как-никак ты партизан-подрывник.

Но так и не удалось Лёне Босенко напустить на себя серьёзность. Я сфотографировал его, потом ещё раз. И подумал тогда же: «В этом летнем, пронизанном солнечными лучами лесу должны бы звучать песни и музыка. А вместо этого свистят пули. Наверное, трудно будет после войны поверить, что за спиной Лёни, в кустарнике, расположился партизанский госпиталь…»

– Дядя Яша, а фото будет? – спросил заинтересованно Босенко.

– Будет.

– Только без обмана…

– Честное слово!

…Но выполнить обещание мне удалось лишь спустя много-много лет после войны.

Группа Юрченко в составе шести человек вышла из лагеря в полночь. Время рассчитали так, чтобы оказаться на железной дороге Бахмач – Гомель, едва посереет небо.

Лёня Босенко, четырнадцатилетний пионер, считал себя бывалым партизаном, хотя в отряд Ивана Ивановича Водопьяна попал только в начале сорок третьего года.

…Войну Лёня Босенко встретил в родном селе Даниловка на Черниговщине, куда приехал к дедушке и бабушке на каникулы. Со своими сверстниками играл в войну, но вскоре мальчишеские «бои» пришлось прекратить, потому что никто не соглашался выступать в роли фашистов. А потом война – уже настоящая, с кровью и воем бомб – приблизилась к их дому. Отец Лёни – милиционер – ушёл вместе с отступающими частями Красной Армии.

Вместе со своим другом Колей Траловым Лёня установил дежурство на подходах к селу. В первый месяц оккупации редкий день проходил, чтобы они не встретили одного, двух, а то и целое отделение красноармейцев, выходивших из окружения.

В тайнике – друзья устроили его в дупле старого дуба – всегда хранился запас пищи, фляга с водой или молоком и чистые тряпки, заменявшие бинты. Ребята помогали красноармейцам определиться на местности, кормили их и указывали наиболее безопасный путь к линии фронта.

Но с каждым днём фронт уходил всё дальше, и звуки канонады уже не долетали до здешних мест. Всё реже выходили из лесу солдаты. Всё больше наглели сельские полицаи – махровые уголовники и кулачьё.

– Видать, и нам пора уходить, – сказал однажды Коля.

– Вот подождём немного, и если наши не начнут наступать – двинем, – поддержал друга Лёня.

Был у ребят твёрдый договор: непременно добраться до фронта и воевать с фашистами до победного конца. Но ближайшие события круто изменили их планы.

Среди ночи в дверь хаты, в которой жили Босенко, кто-то постучался. Мать кинулась открывать. В прихожей послышались приглушённые всхлипывания, разговор. Лепя собрался было подняться, но тут в комнату вошла мать с… отцом. В лунном свете, проникавшем сквозь окно, Лёня сразу узнал его. Был отец в знакомой милицейской шинели, в шапке и сапогах. Стараясь не шуметь, отец поставил в угол вещмешок снял кобуру с наганом и присел на скамью у стола.

Лёня подбежал к нему и уткнулся лицом в пропахшую гарью длинную шинель. Отец гладил сына по голове и молчал.

Мать торопливо накрывала на стол: достала чёрный хлеб, несколько картофелин в «мундирах» и – как огромную ценность – поставила крынку с молоком, которое берегла для двух маленьких братьев и сестрички.

Отец с трудом глотал сухой хлеб, макал картошку в крупную соль. К молоку он не притронулся и попросил воды.

– Сначала был в истребительном батальоне, – отрывисто рассказывал отец. – Там наши были, из менской милиции. У немцев – танки, мотоциклы с пулемётами… А у нас винтовки. Гранат было по две на бойца. Дважды вырывались из окружения. Потом немцы зажали нас между речкой и большаком… Многие полегли… Меня контузило. Я потерял сознание. Очнулся ночью и вот пришёл…

Отец помолчал, потом спросил у Лёни, как дела в селе, есть ли фашисты. Узнав, что только местные полицаи, заметно оживился.

– В лесу должны быть партизаны. Райком партии – я знаю! – оставлял подполье. Должно быть! – повторил он о надеждой.

С рассветом отец укрылся в лесу, а ночью снова пробрался в хату. Так повторялось несколько раз. Но встретиться с партизанами отцу не посчастливилось.

– Завтра уйду искать отряд. Теперь вы меня скоро не ждите, – сказал отец. – Буду искать, пока не найду!

Ночью дом окружили полицаи. Загремели прикладами в дверь. Отец выхватил пистолет. Но, оглянувшись на детей, положил его на лавку и тихо сказал матери:

– Открывай… Иначе они всех порешат…

Из районного центра Мена, куда увели отца, донеслась весть – расстреляли. А спустя несколько дней новая беда обрушилась на семью Босенко. Когда мать с Лёней уехали в лес за дровами, в село ворвались гестаповцы. Дедушку, бабушку, двух братьев и сестричку Лёни Босенко вместе с двадцатью другими жителями села загнали в колхозный сарай и сожгли.

С тех пор Лёня с матерью ходили из села в село, каждый раз ночуя в новом месте. Они уже знали, что немцы разыскивают их.

Делая обычный переход, они и столкнулись с отрядом Ивана Ивановича Водопьяна. Он выслушал их историю, но взять Лёню в отряд не согласился.

– Трудно, сынок, у нас… Спим па снегу, еды не хватает, – сказал он. – Не могу!

– Я же пионер, товарищ командир! Стрелять умею, хотите – проверьте!

Водопьян взял у ближайшего партизана карабин…

– И проверим…

Этого испытания Лёня не боялся: бывало, отец брал его с собой на стрельбище. Там Лёня и научился стрелять не только из мелкокалиберного, но даже из боевого оружия.

– Во-он, видишь, столб? Попади-ка в изолятор.

Белый фаянсовый изолятор выглядел издалека крошечным кругляшком. Но Лёня затаил дыхание, прицелился и спустил курок. С первой же пули изолятор разлетелся вдребезги.

– Недурно, – сказал партизанский командир. – Пойдёшь в четвёртую роту, к Киселёву. Будешь связным.

Вскоре Лёня заслужил среди взрослых авторитет смелого и находчивого партизана. Его стали брать в засады, на железную дорогу. Окрестности он знал, как свои пять пальцев, и был незаменимым проводником.

Вот и теперь Лёня вывел группу Юрченко к изгибу железнодорожного полотна. Партизаны залегли буквально под самым носом у жандармов, охранявших стальную колею. Часовые сошлись па границе постов и оживлённо разговаривали.

– Ишь, бездельники, – шёпотом ругался Юрченко. – Им приказано ходить, а они стоят, языками мелют.

Наговорившись, часовые поспешно затопали сапогами по шпалам – каждый в свою сторону. Партизаны без помех установили мину.

Вопреки заведённому правилу уходить, заминировав дорогу, группа Юрченко решила задержаться. Солнце основательно разогрело лежавших в мелколесье партизан, когда вышедший из Бахмача состав приблизился к заминированному участку. Пятнадцать вагонов и платформ насчитал Лёня. Прикрытые маскировочными сетями, на платформах громоздились автомашины, тягачи и гаубицы с короткими стволами. В опломбированных вагонах, очевидно, везли снаряды.

Раздался взрыв. Паровоз рухнул с насыпи, увлекая за собой вагоны. Партизаны обстреляли состав па пулемёта и автоматов, по когда в вагонах стали рваться снаряды, поспешно укрылись в лесу.

…Они напоролись на фашистскую засаду, когда уже почувствовали себя в безопасности. Жандармы атаковали внезапно и стали теснить партизан к болоту. Они отстреливались больше часа, и патроны были на исходе.

– Лёня, – спросил Юрченко, – ты можешь проскользнуть незаметно в тыл к фашистам?

Ещё не зная, что задумал командир, Босенко поспешно ответил:

– Могу!

– Слушай внимательно. Единственная дорога для тебя – через болото. Взрослый там не пройдёт, это как пить дать. Возьмёшь две гранаты. Когда окажешься у фашистов в тылу – бросай. Пока они придут в себя, мы и прорвёмся. Всё теперь в твоих руках!

Юрченко отцепил от пояса две «лимонки», проверил запалы, протянул Лёне.

– Карабин оставь. Он тебе только мешать будет.

«Оставить оружие? Да какой же я партизан без оружия?» – промелькнуло в голове.

– Нет, карабин я возьму!

Юрченко посмотрел на него долгим взглядом и сказал:

– Будь по-твоему! Значит, помни: две гранаты, одну за другой!

Болото отсвечивало маслянистым блеском. Кое-где тянулись вверх кустики, и Лёня решил использовать их как прикрытие. Там, где остались его боевые друзья, гремели редкие выстрелы. И каждый раз немцы подымали яростную стрельбу из пулемётов. Потом снова всё утихало.

Лёня ступил в тину и сразу провалился по пояс. Сапоги стали тяжёлыми, как свинцовые. Как не жалко было, но Лёня решительно сбросил сапоги. «Не пропаду, лето на дворе, – успокоил сам себя. – Тапочки в отряде сошьют, ещё лучше будет ходить».

Он выломал длинную палку прощупывать дно. Шаг за шагом преодолевал болотную топь. Вода сверху была почти горячая, а чуть глубже ноги ломило от ледяного холода, сохранившегося с зимы. Каждый метр давался с трудом, и наступил момент, когда Лёня окончательно замёрз и обессилел. Карабин пригибал к гнилой воде. А конца болоту не было видно. «Не дойти мне», – подумал Лёня. Он честно пробирался через болото, и не его вина, если не хватило сил:

Лёня в изнеможении присел на кочку. Было тихо, звенели комары над головой. Какая-то пичуга вспорхнула на веточку и, раскачиваясь вверх-вниз, казалось, дразнила Лёню. У него не было сил, чтобы протянуть к ней руку».

Лёня вдруг представил, как лежат за деревьями пять его товарищей, как до боли в ушах вслушивается в тишину Юрченко и взглядом подбадривает остальных. Мол, всё будет хорошо, Лёня уже подползает к фашистам, и вот-вот рванут гранаты.

А он, Лёня Босенко, словно какая-то размазня, сидит посреди болота и прощается с жизнью. Что сказал бы отец, увидев его таким?

– Нет, врёшь, не возьмёшь, – прошептал он запомнившуюся ещё с довоенных времён фразу, услышанную в кинофильме.

Превозмогая ломоту в оледеневших ногах, Лёня побрёл дальше.

Ему показалось, прошла целая вечность, прежде чем он почувствовал ступнями нагретую июньским солнцем землю…

Первую гранату Босенко бросил в немецкого пулемётчика, укрывшегося за стальным щитом.

Эхо от первой гранаты слилось с грохотом второй. А вслед за ним грянуло «ура», и партизаны, стреляя на ходу, бросились на растерявшихся фашистов.

Когда группа входила в лагерь, Лёня тихо сказал:

– Сапоги вот только жалко… Почти новые были…

Тут только Юрченко обнаружил, что Лёня шагает босиком.

– Да разве мы такие тебе сапоги смастерим! – воскликнул он. – Генеральские! Как у Фёдорова!

Юрченко выпрямился, когда к группе подошёл Водопьян.

– Диверсионная группа отряда имени Ленина задание выполнила!

Немного помолчав, решительно добавил:

– Взорван состав с военной техникой и боеприпасами. Сами видели… У нас потерь нет.

Встретился я с Босенко случайно. Много лет прошло после войны. Был я на первомайском параде, делал репортаж для газеты «Радянська Украина». Рядом со мной оказался офицер милиции. Лицо мне его показалось очень знакомым. Память у меня на лица и фамилии хорошая.

– Вы – Босенко? – спрашиваю.

– Босенко.

– Партизан?

– Был в отряде.

– Лёня! – воскликнул я. – Вот ты теперь какой!

…Засиделись мы с Леонидом Михайловичем чуть не до рассвета. Все вспоминали партизанские наши дела, товарищей.

– Покажу своим ребятам эту карточку, – сказал на прощание Босенко. – А то ведь не верят, что их отец был партизаном… «Ты ведь в школу тогда ходил, говорят, таким, как мы, был…» Это уж точно: в лес, к партизанам, прямо из-за школьной парты ушёл. Так было нужно!