Текст книги "Орлята партизанских лесов"

Автор книги: Яков Давидзон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Автор книги – известный фотожурналист, лауреат Государственной премии УССР им. Т. Г. Шевченко, заслуженный работник культуры УССР. В годы войны он по заданию штаба партизанского движения Украины был направлен в партизанские соединения А. Ф. Федорова, С. А. Ковпака и Н. Н. Попудренко. Там Яков Давидзон и создал свою историческую фотолетопись партизанского движения. Книга Якова Давидзона – необычна. Фотокорреспондент разыскал многих героев своих снимков, рассказал об их вкладе в победу над фашизмом. Но судьбы остальных ему так и не удалось проследить. Призывом к читателю продолжить поиски отважных мальчишек и девчонок Я. Давидзон заканчивает свою книгу.

Возвращение в прошлое

Из Сталинграда я добирался до Москвы шесть суток: где на фанерном самолётике У-2, где на попутной машине, а где и просто пешком. Столица встретила суровой сосредоточенностью, спокойствием и какой-то особой после боёв на Волге тишиной. Близился к концу ноябрь 1942 года. Зима уже вошла в свои права. Снег, однако, был расчищен, но его не вывозили с улиц, как в мирное время, и он лежал па тротуарах высокими сугробами. Мороз выбелил стёкла, заклеенные крест-накрест бумажными лентами, ветер выжимал слёзы из глаз.

Как разительно отличалась эта картина от сталинградской! Там улицы были красные от кирпичной пыли, и покрытые копотью остовы домов траурно чернели на их фоне.

В вестибюле гостиницы «Москва» часовой попросил меня предъявить удостоверение личности. Внимательно изучил печати.

– К кому идёте?

– Меня вызвал полковой комиссар товарищ Бажан.

Часовой поднял телефонную трубку, набрал номер и сказал невидимому собеседнику: «Старший политрук фотокорреспондент газеты «За Радянську Україну» Давидзон прибыл».

После этого вернул мне удостоверение, взял под козырёк и показал рукой палево, в направлении широкой мраморной лестницы. Я смущённо перевёл взгляд с измызганных, кое-где подгоревших валенок, верно служивших мне в Сталинграде, на сверкавший чистотой пол.

Но часовой подбадривающе кивнул головой: мол, смелее, смелее…

Известный украинский поэт Микола Бажан жил в небольшом отдельном номере. Поверх тонкого гостиничного одеяла лежала серая солдатская шинель, письменный стол был завален рукописями и оттисками статей.

– Вот и сбывается ваша мечта, Яков Борисович, – сказал он.

– Какая мечта? – растерялся я.

Вызов из Москвы свалился неожиданно, в самый разгар сражения на Волге. Признаюсь честно – меня он сначала вовсе не обрадовал, а скорее раздосадовал. Приближался час окончательного разгрома фашистов в Сталинграде, и я готовился отснять героическую эпопею на плёнку.

Но приказ есть приказ. Мне пришлось подчиниться и уехать в Москву.

– Но догадываетесь, зачем вас вызвали? – Бажан лукаво прищурил глаз.

– Нет, – честно признался я.

Перед глазами пронеслись события годичной давности. Кажется, в июле 1941 года, после возвращения из Тернополя, меня как военного фотокорреспондента направили в Бровары. Там я и встретился с Миколой Бажаном. Он сразу предложил мне работать в новой газете «За Радянську Україну»…

– Вспомнили? – спросил нетерпеливо Бажан.

Как тут было не вспомнить!

– Значит – к партизанам? – обрадованно воскликнул я и чуть было не бросился обнимать Бажана.

– Вам надлежит сегодня же явиться в штаб партизанского движения, к товарищу Строкачу…

Начальник штаба партизанского движения – высокий, широкоплечий, с красивым, но несколько суровым лицом – Тимофей Амвросиевич Строкач, в упор глядя на меня, спросил:

– Не боитесь в тыл, к немцам? Если вы, фотокорреспондент, прилетевший фиксировать для потомков героизм партизан, попадётесь в руки к фашистам…

В нарушение устава я вскочил со стула и почти закричал:

– Я – солдат! Пусть моё оружие – фотоаппарат, но я – солдат… и я обязан быть там, среди партизан!

Наверное, моё поведение развеселило Строкача. Он улыбнулся, надолго задержал на мне взгляд и сказал:

– Это я по собственной инициативе задал такой вопрос. Приказ о вашем откомандировании в партизанское соединение Сидора Артемьевича Ковпака подписан.

Я и сегодня помню, как перехватило у меня дыхание и радостно забилось сердце: мечта начинала сбываться!

День летел за днём, а мои бдения от темна до темна под дверью кабинета Строкача оставались безрезультатными. Соединение Ковпака двинулось в рейд по вражеским тылам, и короткие остановки, которые делали партизаны, не позволяли соорудить хотя бы временный аэродром. И вскоре от одного вида вещмешка с фотоплёнкой и химикалиями меня охватывала тоска и уныние…

В тот день, устроившись, как обычно, поближе к кабинету начальника штаба, я с надеждой ожидал, когда откроются двери и адъютант выкрикнет:

«Товарищ Давидзон, машина внизу!»

Но никто обо мне не вспоминал, мимо сновали незнакомые люди, не обращая на меня никакого внимания.

Впрочем, я тоже никого не замечал. Просмотрел я и появление человека в добротном романовском полушубке и каракулевой кубанке с ярко-красной лентой наискось.

– Здравствуй, – произнёс незнакомец, задержавшись возле меня. – Из какого соединения?

Я поспешно поднялся, выпрямился, и невесело ответил:

– Да ни из какого… Собираюсь лететь к Ковпаку. Я – фотокорреспондент газеты «За Радяиську Украшу».

– А я – Фёдоров! Полетишь со мной!

Имя первого секретаря подпольного Черниговского областного комитета партии, командира крупнейшего партизанского соединения «генерала Орленко» было овеяно легендами.

«Вот с какими людьми мне выпало встретиться!» – радостно подумал я.

Линию фронта мы почувствовали своими… боками. Немецкая зенитная артиллерия открыла заградительный огонь. Самолёт бросало, как на ухабах. За иллюминаторами вспыхивали оранжевые, красные, белые огненные шары. В любой момент осколок мог прошить тонкий металл. Но никто даже вздохом не выдал своего волнения. Я боялся лишь одного: как бы лётчик не повернул обратно.

Но самолёт не изменил курса, и вскоре линия фронта осталась позади. Густые облака скрыли нас от немецких истребителей.

Я незаметно задремал. Проснулся от сильного толчка, почти сбросившего меня на пол. Какой-то мешок свалился мне на колени, мешая подняться. Было темно, лампочка под потолком не горела. Моторы ревели, но пилоты открыли дверь. Мы увидели, как по снегу к нам бежали люди. Лётчики встали у выхода, держа наготове автоматы. Фёдоров тоже был на ногах. Кто-то на бегу громко выкрикнул пароль, лётчики опустили автоматы и выбросили трап.

Узкая длинная поляна в районе клетнянских лесов служила партизанам аэродромом. Высоченные ели, отяжелевшие от пушистых белых одежд, морозный воздух, искрившийся под лучами фонариков мириадами снежинок, чуткая лесная тишина, – всё это и отдалённо не напоминало о том, что мы находимся в глубоком немецком тылу.

К самолёту спешили люди в полушубках и шинелях, в шапках-ушанках и обычных фуражках, перепоясанные крест-накрест пулемётными лентами, с короткими немецкими автоматами-«шмайсерами» и винтовками.

– Вот мы, товарищи, и в Лесограде, – взволнованно сказал Фёдоров, обращаясь к нам.

Это и впрямь был настоящий город, в котором обитало свыше десяти тысяч человек: партизаны и мирные жители, сбежавшие в лес от карателей, крестьяне из сожжённых дотла деревень. Здесь были свои улицы, вдоль которых расположились добротные, тёплые землянки, отрядные кухни, госпиталь, мастерские, стожки сена, телеги, конюшня.

Прибывших с Большой земли встретили тепло, подолгу расспрашивали о Москве, о делах на фронте. Наперебой зазывали в землянки, обещая «мировые удобства». Я рассматривал партизан жадно, ибо это были люди не простые – это были настоящие герои. Мне хотелось немедленно вытащить фотоаппарат и начать снимать. Огорчало лишь одно обстоятельство: было слишком темно.

Самолёт быстро разгружали, а отовсюду уже везли на розвальнях, запряжённых лошадьми, и просто на санках раненых. Их отправляли в Москву.

– А я думала, что партизаны лежат в снегу, в засаде… и немцы видны невооружённым глазом, – сказала мне по секрету Лиля Карастоянова. Её большие тёмные глаза горели восторгом, она часто оглядывалась по сторонам, словно боялась упустить что-то важное. Я признался ей, что тоже несколько иначе представлял себе наше прибытие.

– Ничего, Лиля, – успокоил я Карастоянову, – хватит и на нашу долю боёв…

Откуда мне было тогда знать, что наш самолёт окажется последним, что сутки спустя фашисты пойдут па штурм Лесограда, и пули снова начнут разить без разбора взрослых и детей…

Всех прилетевших пригласили в командирскую землянку – большую, просторную, с длинным деревянным столом. Выставили небогатое угощение – картошку в мундирах, солёные огурцы, лук и по куску хлеба на каждого. Хлеб, присыпанный пеплом, издавал неповторимый аромат.

Зато разговоров было вдоволь. Засиделись до утра. К моему разочарованию, о партизанской жизни говорили меньше всего. Зато с неослабным вниманием слушали наши рассказы о делах па фронте, о жизии на Большой земле. Я оказался единственным, кто попал в лес прямо из Сталинграда, и мне пришлось поподробнее вспоминать события, свидетелем которых пришлось быть. Лиля Карастоянова рассказывала о Болгарии, о том, как ведут подпольную борьбу болгарские коммунисты.

Когда я выбрался из землянки, светило неяркое зимнее солнце. Поскрипывал под ногами снег. Ко мне подошёл кареглазый улыбчивый мальчишка.

– Здравствуйте, – сказал он. – Вы прилетели ночью, правда? – Миша, – представился он и тут же поправился: – Михаил, фамилия Давидович. Это у вас фотоаппарат?

– Я – фотокорреспондент, Миша. Если ты не возражаешь, сниму тебя первым.

Так я познакомился с мальчишкой-партизаном и полюбил его всей душой за весёлый, неунывающий нрав, за звонкий голос, которым он распевал свою любимую песню «Орлёнок, Орлёнок…»

День спустя я уже забыл, что такое тишина. Фашистское командование, стянув крупные силы – армейские части, гестапо, полицию, – начало осаду Лесограда. Бои разгорелись на дальних подступах к партизанской столице, но оттого не стали менее трагическими и кровавыми. Да и спустя тридцать с лишним лет я помню и шелестящий звук несущихся к земле бомб, и грохот, от которого едва не лопались барабанные перепонки. Помню лица ребят, ваших сверстников. В них не было страха. Вчерашние школьники мечтали только об одном – о расплате…

В этой книге, друзья, я хочу поведать о них – о ваших сверстниках, о юных орлятах партизанских лесов.

Я раскладываю на столе снимки и начинаю свой рассказ…

Неуловимый мститель

Летом 1943 года партизаны очистили от фашистов большое село. После нескольких дней непрерывного движения, после бессонных ночей была объявлена днёвка. Все, кто был свободен от службы, разошлись по хатам спать.

Мне нужно было разыскать ведро для воды да пару стеклянных банок для реактивов.

Переходя из дома в дом, я наткнулся на Володю Казначеева, о котором уже слышал раньше. Мальчик пристроился на печи. Я сказал, что хочу сфотографировать его. Володя спрыгнул вниз, быстро умылся, причесался и стал к стене.

– Спасибо, товарищ Давидзон! – поблагодарил он меня, когда я сделал своё дело – Может, моя помощь нужна? Паренёк очень удивил меня: ведь только ночью вернулся с «железки», смертельно устал, а готов немедленно прийти на помощь.

– Отдыхай, Володя, я и сам справлюсь, – пришлось успокоить его.

Он забрался на печь и тут же уснул.

Госпиталь снялся неожиданно, и на утро в опустевших классах гулял осенний ветер, шевеля обрывки бумаг да раскачивая ленты забытых в спешке стираных бинтов.

Немцы заехали в Соловьяновку на двух мотоциклах, набрали в продолговатые фляги воды из колодца и убрались.

В доме, где жили Казначеевы, по вечерам собиралась вся семья: мама, братья Володя и Анатолий и старшая сестра Саша – секретарь комсомольской организации лесоучастка. Приходили соседи, товарищи. Сидели допоздна, обсуждая дела на фронте. Чаще и чаще возникал вопрос: как помочь Красной Армии. Володина старшая сестра Саша, как обычно, вступала в разговор, когда страсти особенно накалялись. – Мы, комсомольцы и пионеры, должны создать подпольную группу, – говорила она, – вести разведку…

– А сведения куда будешь девать? – обрывал её Володя. – Нет, мы должны пробиваться на фронт.

– Таких, как ты, в армию не берут, – осаживала его мать.

– Помогать нужно, а не спокойненько записывать, где и сколько фашистов сидит на нашей земле! – горячился Володя.

– Как хотите, – как-то вмешалась в общий спор мама, – только я бы вам посоветовала пойти в лес. Много теперь красноармейцев и командиров пробирается к фронту. Вот им и помогайте!

В клетнянских лесах в те дни было немало выходивших из окружения бойцов. Группами и в одиночку пробирались они по запутанным лесным тропам, нередко попадая в расставленные полицией и жандармерией ловушки. Соловьяновские ребята установили круглосуточное дежурство на подходах к деревне. Они перехватывали утомлённых, голодных, нередко раненых красноармейцев. Кормили, давали на дорогу припасы, собранные деревенскими женщинами, уводили от опасных дорог. Вскоре Володя и Саша уже знали, куда нужно направлять наших солдат. В глубине лесов, среди векового бора, жил лесник Коробцов с дочерью. Когда они впервые привели четырёх бойцов, он встретил ребят не очень приветливо.

– А ты уверена, что это хороший человек, отозвав сестру в сторону, спросил Володя.

Не нравится он мне…

– Успокойся, Володя. Побольше бы таких, как товарищ Коробцов, – ответила Саша.

Сколько раз Володя Казначеев ходил на хутор, он и счёт потерял. Днём, ранним утром или поздней ночью, едва раздавался в стекло условный стук, Володя незаметно выскакивал из дому и спешил на «сборный пункт» – так они назвали заброшенную вырубку. Туда ребята из группы Саши Казначеевой и вели отовсюду солдат. А уж затем Володя или Саша показывали им дорогу к леснику.

Первые весточки дали о себе и партизаны: на дороге, что вела на Быстрянский лесоучасток, разгромили обоз, побили полицаев и захватили два пулемёта. Потом подверглись нападению жандармы. Вскоре средь бела дня взлетел на воздух мостик с немецким бронетранспортёром…

– Теперь недолго ждать, – радовался Володя. – Фашисты скоро своё получат!

С удвоенной энергией взялся Володя за дело: не только отводил к Коробцову красноармейцев, но и собирал оружие. Для этого ему приходилось уходить далеко от дома. Он обшаривал окопы и полузаваленные блиндажи на местах недавних боёв. Патроны, винтовки, автомат с расколотым ложем, гранаты он прятал в тайнике. «Придут партизаны, спросят: как вы тут, пионеры и комсомольцы, готовились к борьбе с врагом? – рассуждал Володя, возвращаясь в село. – Я выйду и доложу: «Пионер Казначеев Владимир собрал оружие для борьбы с фашистами и готов немедленно вступить в отряд!» Конечно, его поблагодарят и примут в отряд. Пулемётчиком, на тачанку!»

Поглощённый этими мыслями, Володя не заметил, как навстречу ему выбежала сестра.

– В селе – каратели! Приехали на машинах, обыскивают каждый дом. А командиры – у нас… Их нужно немедленно увести к леснику.

– Они и теперь у нас? – всполошился Володя.

– Нет, я их успела, вывести. Но это совсем рядом с домом, стоит немцам начать прочёсывать окрестности…

– Так чего же мы стоим!

Не заходя в село, брат и сестра кружным путём поспешили к опушке. Под густым кустом орешника лежал пожилой мужчина в ватнике, из-под которого выглядывала командирская гимнастёрка. Голова у пожилого была перевязана грязным бинтом. Второй был помоложе, в одной форме, хотя по ночам уже было холодно. Он встретил их с пистолетом в руке и, лишь узнав Сашу, облегчённо вздохнул.

– Спасибо, девушка, – сказал он, – за молоко. Ему теперь легче. Пожилой открыл глаза и попытался встать. Товарищ помог ему.

– Нужно уходить? – спросил он у Саши.

– Да, каратели близко…

Шли долго. Раненый командир часто отдыхал. Извинялся, что доставляет столько забот.

Володя изо всех сил помогал ему идти, подставляя своё плечо.

– Где-то горит, – вдруг насторожился командир.

– Точно, горит, – подтвердил Володя.

– Наверное, лесник хату топит, – предположила Саша.

– Не похоже… Дым злой, глаза ест, – не согласился командир.

Когда они добрались до хутора, дом лесника догорал.

– Каратели, – только и промолвила Саша.

…Они возвратились в Соловьяновку спустя два дня. Мамы не было, она ушла на лесоучасток – так назывался рабочий посёлок в лесу. Саша слегла – простудилась во время ночёвки на сожжённом хуторе. Уже больная, она всё-таки провожала командиров до соседнего села, в котором их ждали проводники-комсомольцы.

Вскоре у Саши поднялась температура, начался бред. Володя опасался за её жизнь и решил сходить к матери на лесоучасток.

Чтобы выиграть время, он пошёл через лес напрямик. Ориентировался Володя легко, потому что с детства знал тут каждое деревце. А темнота и непогода не пугали его – в лесу он всегда чувствовал себя уверенно.

…На подходе к посёлку Володю перехватил знакомый бухгалтер – до войны он работал вместе с Сашей. Вид у пего был ужасный: без шапки в пальто, наброшенном прямо поверх нижней рубахи. От холода и волнения бухгалтер едва мог говорить.

– Туда нельзя, Володя… Там каратели… Всё сожгли, многих расстреляли… Мамы у вас больше нет, Володя…

Когда в клетнянских лесах появились первые отряды соединения Фёдорова, Володя сказал окрепшей сестре, что уйдёт к партизанам:

– Мне надоело наблюдать за фашистами! Я хочу бить их!

– Ты думаешь, мне легко делать вид, что я смирилась с новой властью? Наша задача – разведка.

Трудно сказать, чем бы закончился разговор, не появись Геннадий Андреевич Мусиенко. Он поздоровался с Володей за руку. Снял телогрейку, аккуратно повесил её на гвоздь в прихожей. Саша вытащила из печи тёплые щи и налила до краёв глубокую миску. Мусиенко жадно ел и не переставал говорить.

– Сегодня километров сорок уже намотал. Увязались за мной полицаи, пришлось крюк дать. Думал, не дойду до вас. Рассказывай, Сашок, как у вас в селе. Полицаи помнят, что поблизости партизаны?

– Держатся нагло, уверены в своей силе, – сказала Саша.

– Ну, ничего. Скоро они иначе запоют. Ваша задача сейчас – не упустить ничего важного. А важно всё: сколько их и когда меняют караулы, где ночуют и куда ходят за самогоном, как часто наезжают немцы.

– А Володя вот в лес собрался, к вам…

– Правду сестра говорит? – не поверил Мусиенко.

– Правда. Считать и Саша сумеет. Я хочу воевать с фашистами! – Володя был настроен воинственно. Мусиенко почувствовал это. Помолчал, обдумывая, как лучше возразить.

– Ну, что же Володя, законное желание у тебя.

– А я о чём ей толкую! – обрадовался парнишка.

– Теперь представь такое положение. Ты, твои товарищи, Саша, словом, все, кого мы считаем нашими ушами и глазами в стане врага, уйдут в лес. Готовим мы очередную операцию, ну, скажем, получили задание разгромить управу и комендатуру в селе Соловьяновка. Проверили оружие, построились и отправились на задание. Подошли к селу, развернулись в цепь. Где находятся опорные пункты, мы не знаем. Когда меняются часовые – тоже. Сколько вообще против нас немцев и полицаев – не имеет понятия. Пошли в атаку. А нас из пулемётов встретили! Так встретили, что в живых никого не осталось. И всё почему? Да потому, что такие, как Болодя Казначеев, делают лишь то, что им захочется!

Как ни горько было Володе отказываться от задуманного, но он согласился – прав, тысячу раз прав Мусиенко.

– Завтра, Володя, пойдёшь в Берёзовку. Там немцы что-то затевают, а сведений мы не имеем. Двое разведчиков оттуда не вернулись. Учти это…

В ту ночь Володя спал плохо, его мучили тревожные сны. Забылся перед самым рассветом. А когда Саша растолкала его, Мусиенко уже не было.

– Геннадий Андреевич предупредил, чтобы ты был осторожен, ты сирота, ходишь по сёлам, побираешься, кормишься подаянием.

Володя молча кивал головой. Память у него была цепкая, лёгкая. Он ещё в школе, бывало, прослушает объяснение учительницы на уроке и дома даже не заглядывает в учебник. Поэтому ему легко было запомнить, куда и к кому обращаться в Берёзовке за помощью.

– Будь осторожен, Володя, – попросила Саша и обняла брата.

– И я с тобой, – запросился Толя.

Толя был на три года младше Володи, ему шёл одиннадцатый год, но он уже ходил на встречи со связными и партизанскими разведчиками.

– Ты тут Саше помогай, Толя, – сказал Володя брату. – Ты – резерв главного командования!

– Сам ты резерв, – обиделся брат.

Володе повезло. По дороге его догнала подвода. Пожилой возница придержал коня.

– Садись, подвезу. Тебе куда?

– Всё равно, – ответил Володя. – Лишь бы к ночи в село попасть…

Больше возница ни о чём не спрашивал. Иногда лишь покрикивал на лошадь и помахивал в воздухе кнутом. Телега катила по большаку, подпрыгивала на выбоинах да рытвинах. Зарядил нудный осенний дождь. Возница накинул на Володю толстую домотканную дерюгу. Володя согрелся и задремал.

На развилке Володя попросил остановить и сказал, что, пожалуй, зайдёт в Берёзовку. Когда-то жили там родственники матери, может, примут.

– Возьми, хлопец, – сказал возница и сунул Володе кусок чёрного хлеба

– Спасибо, дядя! – поблагодарил Володя.

Хлеб он съел по дороге. Когда входил в соло, опускались сумерки. Холодный ветер продувал насквозь его старенькое пальтишко. В воздухе кружились редкие снежинки. Улица, по которой он шёл, словно вымерла – ни души. Кое-где на домах сохранились таблички. В этом большом селе Володя никогда не бывал, но от расспросов осмотрительно удержался. Неприветливо чернели тёмные окошки. Ноги скользили в размокшей глине. В центре села размещалась управа – каменный добротный дом с намокшим фашистским флагом. Часовой торчал у крыльца. В окнах мелькали какие-то фигуры. Заглядевшись, Володя едва не наткнулся на патруль, но в последний момент успел юркнуть в чей-то двор. Он укрылся за сараем. Двое полицаев с винтовками не спеша прошли мимо.

Нужно было найти семьдесят первый номер. На доме, во дворе которого он спрятался, виднелся написанный прямо на бревенчатой стене номер «36».

«Значит, семьдесят один – на противоположной стороне. Вот только в какую сторону – вправо или влево от управы?»

Прижимаясь к заборам, Володя разведал обходы опасного места. Обрадованно вздохнул, когда уяснил, что мимо управы ему пробираться не понадобится.

Но там, где должен был стоять указанный Мусиенко дом, он увидел старое пепелище.

«Что же теперь делать?» – растерялся Володя. Надвигалась ночь, снег усиливался. «Заберусь к кому-нибудь на сеновал или в сарай», – решил Володя.

Осмотревшись по сторонам и не заметив ничего подозрительного, медленно побрёл по улице. Он приглядывался, где получше можно укрыться. Конечно, проще всего было постучать в первые же двери и попроситься переночевать. А вдруг нарвёшься на полицаев? Нет, он не мог рисковать: задание должно быть выполнено.

Ещё издали Володя увидел дом под черепицей. В окнах света не было. В глубине двора стоял сарайчик с открытым чердаком.

Володя едва успел перекинуть ногу через забор, как его грубо дёрнули назад и сиплый голос произнёс:

– Стой! Куда прёшь?

Бежать было поздно да и невозможно: полицай крепко держал в своих руках Володин воротник.

– Отпустите, дяденька! – запросился Володя. – Сирота я…

– Знаем мы вас, сирот! – рассмеялся полицай. – Ты слышь, Иван, ещё один сирота, – обратился он к невидимому напарнику.

– Теперь время такое, – сказал тот примирительно, выходя из-за дерева.

– Ты мне про время басни не рассказывай – раз сирота, значит, партизанский выкормыш. Двигай в управу! – И он едва не задушил Володю, покрепче схватив за воротник.

– Отпустите, дяденька… – взмолился Володя.

– Пошли, пошли, – потащил за собой парнишку полицай.

В управе было натоплено. В печи гудел огонь. Трое полицаев реза в карты и даже не повернулись к вошедшим.

– Вот, привели, – сказал полицай, который поймал Володю. Но никто не обратил внимания на его слова. Это разозлило полицая и он закричал:

– Партизана привёл!

Полицаи, как по команде, резко подняли головы.

– А… опять пацана приволок, – безо всякого интереса вырвалось у одного из них.

И полицаи снова вернулись к картам.

– Вот мы сейчас поглядим, что тут у него, – сказал полицай, вытряхивая котомку.

Не найдя ничего подозрительного, полицай заметно рассвирепел.

– Говори, к кому идёшь! Кто послал тебя? – заорал он.

– Сирота я… Хожу по сёлам… Есть ведь надо…

– Ты у меня сейчас заговоришь! Заговоришь! – пригрозил полицаи и поднялся. Он вышел в соседнюю комнату и вернулся с резиновой плёткой. Володя видел, как пороли такой же плёткой колхозного бригадира. При размахе резина растягивалась, а при ударе сокращалась и рвала кожу.

– Ну чего ты к парнишке пристал? – оторвавшись от карт, недовольно сказал полицай в меховой безрукавке. Лицо его показалось Володе не таким жестоким и равнодушным, как у других. – Откуда ты идёшь?

– Из Соловьяновки я… Сирота.

Полицай пристально вгляделся в Володино лицо.

– Из Соловьяновки, говоришь? Отец у тебя на лесоучастке работал, в урочище «Красный дворец»? – спросил он.

– Да, дяденька, работал…

– Отпусти хлопца, Иван! – сказал полицай. – Не врёт. Отец его умер ещё до войны. А мать где? – обратился он к Володе.

– В прошлом году заболела и умерла, – отвечал Володя, чувствуя, как от ненависти к полицаям у него закипает кровь.

– Иди, парень! – разрешил полицай, и Володя кинулся собирать вытащенные из котомки хлеб, старый женский платок, захваченный для обмена, перочинный ножик, ручку, потрёпанную книжку «Робинзон Крузо» куда юный разведчик собирался записывать сведения о враге.

– Ну, гляди, добряк! – зло протянул полицай, поигрывая резиновой плёткой. – Завтра доложу господину коменданту. Ответишь за нарушение приказа! Ведь сказано: всех подозрительных задерживать…

– Так ведь то подозрительных, – вяло возразил полицай в безрукавке. – А этого я знаю. Сирота. Иди, иди, парень!

Володя не стал ждать, чем закончится перебранка между двумя полицаями, и выскочил на улицу. Побежал куда глаза глядят. Лишь вконец запыхавшись, остановился, прижался к забору. Конечно, самое правильное в его положении – немедленно покинуть село. А как же задание? Ведь даже беглые наблюдения свидетельствовали, что село наводнено немцами. Пока его вели в управу, он видел бронетранспортёры и грузовики, спрятанные во дворах, две пушки.

«Нет, уйти я отсюда не могу! – сказал Володя сам себе. – Будь что будет: попрошусь переночевать!»

Он решительно свернул к калитке. Постучал. Кто-то подошёл, спросил:

– Чего надо?

– Пустите, пожалуйста, переночевать… Сирота я…

– Иди своей дорогой, – донеслось в ответ. – Мы не подаём!

Володю впустили только в третью хату. Пожилая крестьянка, закутанная в платок, молча поставила на стол миску с холодной картошкой, дала солёный огурец и кружку воды. Пока Володя ел, хозяйка постелила на лавке под окном.

Уставший, замёрзший Володя заснул мгновенно.

Утром он проснулся от того, что кто-то пристально смотрел на него. Володя открыл глаза и увидел мальчика приблизительно одних с ним лет. У мальчика были русые волосы, приветливое лицо.

– Здоров ты спать, – сказал он, улыбаясь. – Я думал – помер…

– Не-е, устал я вчера очень. Меня зовут Володей. А тебя?

– Дмитрием.

– В какой класс перешёл?

– В шестой.

– И я в шестой…

Мать позвала мальчишек завтракать.

– Посиди, я тебе воротник пришью, – сказала крестьянка, взяла Володино пальтишко и ушла в другую комнату.

– Иди сюда, – тихо подозвал Володя Дмитрия. Тот послушно встал рядом.

– Дай честное пионерское, что не проболтаешься!

– Честное пионерское! – прошептал Дмитрий. – Клянусь!

– Ты мне должен помочь, – решительно сказал Володя. Нужно узнать, что задумали немцы и заодно сосчитать их силы…

– Ты – партизан?

– Пока нет, – честно признался Володя.

– А меня возьмут, как ты думаешь?

– Не всем идти в лес, – рассудительно начал Володя и слово в вторил то, что сказал ему Мусиенко. Дмитрий слушал внимательно т согласно кивал головой.

– Что немцы задумали, я и теперь знаю, – сказал Дмитрий. – Сосед наш – полицай. Так его сын, жаба, хвастал, что скоро партизанам – каюк… Немцы каждый день прибывают. Даже два танка есть…

Они договорились, как действовать дальше. Огородами мальчики обошли всё село. Книга «Робинзон Крузо» основательно пополнилась непонятными постороннему человеку значками.

…Карательная экспедиция сорвалась. После боя, в котором немцы понесли большие потери, Мусиенко забрал Володю и Сашу в отряд имени Щорса партизанского соединения А. Ф. Фёдорова. Саша стала медсестрой, секретарём комсомольской организации отряда.

– Ну, хлопец, – сказал, познакомившись с Володей, комиссар отряда Аким Захарович Михайлов, – пойдёшь в связные. И ещё одно: по всем вопросам обращайся ко мне лично.

Володя посмотрел на высокого, худого и очень сурового на вид человека в серой армейской шинели и ответил:

– Слушаюсь, товарищ комиссар!

– Э, да ты, оказывается, у нас военный! – рассмеялся Михайлов.

Не мог знать тогда юный партизан Володя Казначеев, что в его жизнь вошёл человек, который заменит ему родителей. Человек, у которого он учился выдержке, честности и прямоте, умению отдавать предпочтение слову «нужно», а не слову «хочу».

Но тогда, с любопытством присматриваясь к непривычной обстановке партизанского лагеря, Володя забыл и о комиссаре Михайлове, и о сестре. Его можно было увидеть среди бойцов пулемётного взвода – перемазанного ружейным маслом, с чёрными от пороховой копоти руками, самозабвенно копающегося во внутренностях «максима» или «дегтяря». Помогал Володя ухаживать и за отрядными лошадьми. Но сильнее всего тянуло его к минёрам. То ли потому, что подрывники были в отряде на особом положении, то ли потому, что они постоянно что-то мастерили, укладывая толовые шашки в деревянные корытца или в цинковые коробки из-под патронов. Правда, к своему делу они его не подпускали. Даже, случалось, прогоняли подальше. Скоро Володя был в курсе всех дел. Появились новые друзья. Ближе всего он сошёлся с Лёней, Мишей и Валей Гузненками. Их мать и двух братишек тоже расстреляли фашисты. Отец – Александр Фёдорович – ушёл в отряд ещё в сорок первом. Для него война в тылу врага была делом знакомым: он бил немцев ещё в 1918 году, когда служил под началом Николая Щорса. Чтобы не разлучаться с детьми, бывший красноармеец организовал семейную пулемётную тачанку.

Володя завидовал им – Гузненки участвовали в лихих атаках на вражеские гарнизоны. Вернувшись в лес, показывали товарищу свежие пулевые пробоины в бортах тачанки и рассказывали о схватке.

Чем дольше жил Володя в лесу, тем сильнее чувствовал неудовлетворённость. Он заскучал: перестал ходить к пулемётчикам, потерял интерес к лошадям.

– Зайди ко мне вечером, – как-то вспомнил о нём комиссар. – Поговорить нужно.

Михайлов встретил Володю приветливо, как равного. Пригласил за стол, напоил чаем. С разговорами не спешил. Подражая Акиму Захаровичу, Володя сдерживал выпиравшее из него желание нажаловаться на командира подрывного взвода, который пренебрегал им.