Текст книги "Иные песни"

Автор книги: Яцек Дукай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– Служу ей уже пятьдесят лет, – бормотал Нану. – И лишь однажды удалось мне проведать ее королевство. Я не глупец, понимаю, что она даже не слыхала обо мне. И о множестве таких, как я, которые довольствуются тихой надеждой, часто расплачиваясь своей жизнью. Мы уходим; вы остаетесь. И что вы о нас в действительности думаете?

Господин Бербелек жевал стебель. Это «вы» из уст Агилатилы все же произвело на него впечатление, хотя он и старался его скрыть.

– Ты не хочешь искренности, – пробормотал.

Старик сел, взглянул на господина Бербелека.

– Хочу.

Господин Бербелек выплюнул травинку.

– Вы не люди. Не обладаете собственной волей. Вами правит чужая Форма. Пятьдесят лет – и что тебе с этого? Ты даже не видел ее. Умрешь, будешь забыт, ничего не останется. Безусловная верность пристала дулосам.

– Гляди, эстлос, они здесь.

Агилатила встал и принялся махать руками.

Круговерть грозовых туч на северном небе пробила каменная башня, падая по параболе над морем к пропасти. Господин Бербелек тоже поднялся, уставившись на явившееся. Минарет парил в воздухе, лежа на боку, стройным куполом вперед; из окон и галерей его свешивались длинные знамена, хлопающие в воздухе, будто рукаты. Вдоль верхнего бока башни крепилось узкое веретено аэростата, десятикратно у́же самой худой воздушной свиньи. Веретено было черным, а каменная башня – темно-красной, огненный мрамор – теперь-то господин Бербелек понял, что она полностью построена из оронейгеса. Ее творец облюбовал абрисы раковины, спирали, открытые полукружия, несимметричные арки – из них складывались ее горизонтальные и вертикальные этажи, уровни, свернутые в ощерившиеся на небесную бездну колоннады, серпантинные террасы, окруженные статуями богов, людей, зверей, даймонов. На носовом куполе возносился каменный ангел, и хрустальная коса указывала направление полета, от крыльев его тянулись длинные, в несколько десятков пусов, белые ленты, растрепанные бинты, содранные ветром с выздоравливающего; у ангела не было левого предплечья, лишился руки в столкновении с неким поднебесным препятствием.

Башня падала все медленнее, достигнув же, наконец, уровня обрыва, повернулась к нему боком. Собравшиеся на ее главной террасе люди (Агилатила громко обменивался с ними шутками и божбой) бросили на гребень клифа с десяток веревок с крючьями.

Господин Бербелек указал на черные борта аэростата и тянущийся вдоль них серебряный узор: спутанные тернии, будто цепь стальных молний.

– Не знаю этого герба.

– Ты ведь не думал, эстлос, что они заберут тебя прямо на Луну? – засмеялся старик.

– Чей это аэростат?

– Изгнанники держатся вместе. Король Бурь остается верным Госпоже Иллее. Хотя как раз ему это тем более не пристало. Перепрыгнешь, эстлос, или мне придется тебя связать?

* * *

Жизнь в Оронее по существу не отличалась от жизни на поверхности Земли. За неделю господин Бербелек обрел там одного врага, одного союзника и несколько подданных; влюбилась в него и некая ангелица.

Ангелы проходили мимо вознесшегося у края Оронеи Лунного Двора каждый день утром и на закате, когда шли на жатву вихреростов и когда с нее возвращались. Ожидающие прибытия лунной ладьи путешественники выходили на луг перед Двором, глядя на их нестройные ряды. Ангелы были людьми в аэросной морфе, потомки древнейших родов Оронеи, полностью разъеденные антосом Короля Бурь. Носили изукрашенные доспехи из бронзы и железа, ноги и предплечья их охватывали цепи тяжелых украшений. Без них ангелы были бы слишком легки, точка же их природного равновесия находилась где-то между небом и землей. Это именно они спускались к самому низу вихреростов (стадии и стадии под плитой плоскогорья острова), ухаживая за ними и срезая во время страды. Ангелы, даже если упадут – не упадут. Когда они шли, смешавшись с толпой остальных работников, их легко распознать: волосы, если не обернутые вокруг шеи или не подстриженные коротко, тянулись за ними горизонтальной волной, собирались неровными ореолами, когда ангелы поворачивали головы или делали шаг назад – точно воздух вокруг них был плотен, как вода.

На полях и дорогах Оронеи лежал толстый слой ослепительно-белого снега. Ежедневно, обычно перед рассветом, кратистос вызывал обильные осадки. Лунный Двор, как и все остальные дома (господин Бербелек не бывал в городе, но именно так ему рассказывали оронейцы), на крыше и заднем дворе имел большие резервуары, из которых черпали дождевой либо снежный гидор. К прибытию господина Бербелека во Дворе гостило уже двадцать пять путешественников, ожидавших ладьи на Луну; считая слуг, постоянных жителей Двора, купно с сезонными резидентами навроде Агилатилы, оказалось, что воды в том объеме, в каком хотелось бы ее иметь, на всех не хватало, на нее ввели дозацию. Размер порций, конечно же, отвечал позиции, которую сумел отвоевать для себя каждый из путешественников, – так создавалась иерархия (поскольку некая иерархия устанавливается всегда) и такова была причина первых столкновений воль.

Как размышляет урожденный дулос? «Это ведь глупость, я не стану сражаться за пару лишних кубков воды, пусть эти идиоты жрут друг дружку». Потому уступает – и все после уже знают его место: так рождается Форма. Как размышляет аристократ? «Ничья чужая воля не ограничит моих поступков. Приносил ли я ему клятву, чтобы теперь исполнять его пожелания?» Уступчивость – не входит в его природу. Господин Бербелек потребовал себе неограниченный доступ к воде и, когда этому воспротивилась одна из гельтийских жриц, Арианна, принудил ее целовать ему стопы. Так он заполучил верного союзника. Зато в вечной ненависти к нему тотчас поклялась дочка-подросток жрицы, Марианна. Большинство остальных путешественников в молчании склонили головы.

Кроме пяти жриц из Гельтии, ладью ждала также большая группа цыган. Ибо кто, собственно, участвовал в этих секретных паломничествах к Госпоже Луны? Ее последователи, ее агенты, члены ее культов и культов, симметричных к ее морфе, а также изгнанники разнообразнейшего происхождения, беглецы из-под антосов враждебных ей кратистосов, ищущие убежища вне земной сферы, и, наконец, софистесы, которым неким чудом доверились проводники и которые смогли купить себе путешествие на Луну – прекрасно зная, что точно никогда уже не получат позволения покинуть ее, только не после того, что сделал Элькинг. Госпожа все еще питалась от секретов, Госпожа сильнее всего была в неописуемости.

Из обрывков разговоров во время трапез, из шепота слуг, из сплетен, подслушанных во время прогулок по снегу, господин Бербелек выстраивал истории отдельных путешественников. Например, двое юношей анаксегиросной морфы оказались профессиональными богобойцами, Яном и Ганом Зарзоги, разыскивались всей милицией Гердона. Гердонские компании нанимали их, чтобы те уничтожали туземные культы. Братья отправлялись в дикие земли, отыскивали жрецов, святые места и чудесные воплощения, после чего заставляли тех провести ритуал унижения, принимая присягу верности Анаксегиросу или королю. Искусство же состояло в выборе для ритуала такой Формы, чтобы ни у одного дикаря после не осталось ни малейшего сомнения насчет силы отдельных божеств. Зарзоги убивали богов вдоль восточного и южного побережья Гердона, оставляя за собой руины снов, пепелища мечтаний и трупы бессмертных. К несчастью, они обладали чувством юмора. Когда вышло наружу, что обычно они принимают присягу верности и во имя несуществующих владык, тотчас сотворяя для полузвериных автохтонов безумные религии и мерзейшие мифологии, приговор пал мгновенно. Богородчество – куда более грязное и опасное занятие, нежели богобойство.

Господин Бербелек обменивался с попутчиками исключительно формальными знаками вежливости и осмотрительными шутками. Несколько раз выбирался на прогулку в компании старого франконского софистеса, самозваного биографа Иллеи Коллотропийской, Шарля Донта. Катрина, бритийская аристократка веселого нрава, также встретила с Иеронимом несколько восходов; Иероним подозревал, что она выполняла ту же роль (шпиона и агента Иллеи), что и Завия. Вместе они восходили на верх стены, заглядывали в пропасть, Катрина смеялась, бросая в облачную бездну камешки и снежки.

Лунный Двор находился едва в стадии от стены, шедшей вдоль края поднебесного плоскогорья. Сия земная ограда была высотой почти в сотню пусов; на закате и рассвете тень ее проливалась по снегу до самого порога Двора. Местами вал превращался в настоящую стену, с воротами, башнями и висячими помостами, с которых – используя сложную систему шестерней и подшипников – ангелы спускались в заросли висячих садов и виноградников. И именно на стены опирались высокие подъемы и спирали Лестниц-в-Небо. Сюда причаливали прибывающие в Оронею воздушные свиньи, поскольку Король Бурь издал указ, запрещавший аэростатам приближаться к самому городу, ибо в сердце антоса кратистоса со сжатым внутри свиней аэром могли происходить странные вещи – даже со столь небольшими его объемами, которые использовали для управления высотой полета оронейгесовых башен.

Двор стоял при дороге, что соединяла город с одними из главных врат на валу; здесь же выстреливала ввысь арабская архитектура Ступеней-в-Небо, предназначенных для лунных ладей. Господину Бербелеку было интересно, какую роль выполняют врата для города, куда ведут исключительно воздушные пути. Впрочем, у города – а тот виделся со Двора то массивом ослепительной белизны, а то лишь рваной тенью, в облаке тысяч трепещущих знамен – тоже была собственная стена и врата в той стене. Опять же (и это господин Бербелек понимал прекрасно) Форма города без стен и ворот всегда оставалась несколько ущербной, неполной, слабейшей.

У господина Бербелека ныне было вдоволь свободного времени и практически никакой работы. В библиотеке Двора он нашел несколько разных изданий и переводов «Моего путешествия на Луну, и что я там увидел» Фердинанда Элькинга; он читал ее в детстве, теперь вспоминал. А также – «Путешествие Гаудата» пера Иоанна Гаудата, «Сон Сципиона» Цицерона, «Фарсис» Ибрагима ибн Гассана. Вернулось ощущение нереальности, сказочности всего этого похода.

Может, он и в самом деле никогда не покидал Воденбурга, может, уснул там в теплой купели, во мраке тесной ванной комнаты, наконец-то вскрыв себе вены, а все это – лишь один длинный предсмертный сон?.. Или сон посмертный. Философы пишут, что такого рода предположения невозможно проверить, однако господин Бербелек знал точно, что это не может быть правдой: тому Иерониму Бербелеку, в Форме которого скрывалось самоубийство, не снился бы Иероним Бербелек, ведущий джурджу в дикую какоморфию Африки, сгибающий выи женщинам и мужчинам, владеющий наслаждением дочери Лунной Ведьмы.

Он подумывал написать письма Алитэ. Из Оронеи в Александрию свиньи летали каждые две-три недели. В письме он сумел бы написать то, чего не мог ей сказать, – форма письма всегда иная, она позволяет определенную безличную искренность, не настолько трудную, как если стоишь лицом к лицу с кем-то столь близким, как дочка, особенно – дочка. Абсолютно несдержанным можно оставаться лишь в присутствии людей совершенно чужих, чьи мысли и чувства для нас ничего не значат. Всякая любовь – это своего рода клятва чужой Форме – матери, отца, любовницы, ребенка.

Он не сумел тогда закрыть свое сердце никаким счетом, его прощание с Алитэ было коротким, сухим и безразличным.

– Я должен успеть к лету. Ты говорила, что не желаешь возвращаться на север, в Неургию. Можешь жить у эстле Лотте сколько пожелаешь; впрочем, ты ведь знаешь, как Летиция тебя любит. О Давиде поговорим, когда я вернусь. Я нанял для тебя тюторов. За деньгами всегда можешь обратиться к Анеису Панатакису; и пусть не рассказывает тебе, что таможенники как раз вычистили его кубышку. Шулима остается. Слушайся ее. Да ты и так ее слушаешься.

– Этого не должен и приказывать. Шулима всем займется. Она – отражение формы Иллеи, и Алитэ, в которой, в свою очередь, отражалась форма Амитаче… В конечном счете, богиня проступает в морфе каждой женщины.

И теперь, в письме, он напишет именно это: какую гордость обнаруживает он в себе, когда видит в Алитэ очередные признаки аристосовой энтелехии, предвидя высочайший ее образ, все красоту и силу, которых еще не предвидит и она сама.

Конечно же, это письмо он так и не послал.

Ожидание, казалось, тянется в бесконечность; это была единственная деятельность, которой могли предаваться здесь с предельным пылом: ожидать. Некоторые гадали по тучам и звездам, по полету птиц и воздушных свиней; другие напивались. Цыгане играли в свои игры, совершенно непонятные для чужих. Гердонские богобойцы выпекали огромное количество приторно сладких булочек. Господин же Бербелек ходил на вал, взбирался на ворота и оттуда высматривал ладью, наблюдая за работой ангелов и медленным колыханием гигантских вихреростов.

Там застала его молодая ангелица. Закутанная в белую шубу из некоего оронейского зверя – или, может, птицы, поскольку казалось, что та сплетена из миллиона голубиных перьев, – присела рядом (при каждом ее движении похрустывал невидимый доспех) и угостила господина Бербелека махорником. Табак был в Оронее чрезвычайно дорог, не хотел расти в короне Короля Бурь, а свиньи из Гердона прилетали нечасто.

Господин Бербелек поблагодарил. Она знала греческий. Закурили.

Ангелица болтала ногами в тяжелых сапогах, выставив их за заснеженные зубцы. Иерониму вспомнились Алитэ и Клавдия Верония на борту «Восстающего».

– У меня дочка твоего возраста.

Ангелица чуть повернула голову, светлые волосы закрутились вокруг нее косой спиралью.

– Зачем ты туда летишь? Ты ведь не обязан, ты сильнее их.

На самом ли деле на Луну отправлялись, как правило, люди сломленные, с треснувшей Формой?

– Я должен повести для нее армию.

Ангелица подняла бровь.

– Хочет вернуться?

Господин Бербелек пожал плечами.

– Как тебя зовут?

– Лоилея.

Она протянула ему руку, перья зашелестели на ветру. Он крепко пожал ее запястье.

– Иероним Бербелек.

На следующий день она снова нашла его на воротах. На этот раз – он видел это – специально искала его.

– Эстлос.

Он взглянул на нее с подозрением. Она же плутовато усмехнулась.

– Дедуля интересуется политикой, – сказала ангелица, присев рядом, на своем месте. – Сказал мне держаться от тебя подальше.

– А мы дедулю не слушаем.

– Молния Вистулии, ха! И во скольких же битвах ты победил?

– Во всех. Кроме последней.

– Он сказал, что, прикажи ты мне ударить себя ножом – я бы ударила.

Господин Бербелек решил развлечься за ее счет. Повернулся к ней, схватил за плечо, склонился к ангелице.

– Лоилея, – шепнул он.

Она шире распахнула небесно-синие глаза.

– Да?..

Он ждал, не отводя от нее взгляда. Не моргал, потому и она не могла моргнуть. Видел, как убыстряется ее дыхание. Ее рука под его ладонью начала дрожать, перья меха тревожно шелестели. Раскрыла губы, но не могла издать ни звука. Он сжал сильнее. Застонала.

– Что… хочешь… чтобы я…

Он засмеялся, отпустил ее.

Снова отвернулся к облачной пропасти. Вынул махронку и спички. Он хотел ее угостить, но, когда протянул руку, ангелица вскочила и сбежала, прыгнув со стены на четверть стадия, – быстро пропала с глаз, белая на белом.

Двумя днями позже анонимный посланник принес в Лунный Двор для господина Бербелека первое любовное письмо от Лоилеи Икуссы. Она дала адрес, на который он мог написать. Не написал. На следующий день пришло еще одно письмо. Она не истерила; писала спокойно, что снит она только его, и что будет ждать его возвращения во главе армии Иллеи Жестокой. Он написал ей, чтобы не ждала. Лоилея написала, что если не встретится с ним лицом к лицу, то Иероним не сумеет заставить ее позабыть о нем. Теперь господин Бербелек вообще не покидал Лунный Двор, чтобы избегнуть такой вот «случайной встречи». Он воздержался от дальнейшей переписки. Письма от ангелицы приходили ежедневно, становясь все длиннее. Она описывала ему свою жизнь, амбиции, надежды, описывала историю рода и историю Оронеи. Ее греческий был жестковат и довольно прост, но мог передать всю ту наивную искренность, с какой Лоилея сплетала на нем свои признания. Господину Бербелеку стоило бы сжечь эти письма; вместо этого он тщательно прятал их за обложку своего дневника. Вспоминал, сколько таких любовных признаний получал после каждой виктории. Чему же удивляться? Такова Форма стратегоса: покорял. Но ведь он не планировал, не хотел, не имел намерения. И все же такова была его природа.

В час тяжелейших кошмаров, где-то между полуночью и рассветом, раздался протяжный звук гонга, прошивший металлическими вибрациями стены, панели, полы, ковры и мебель Двора, ввинтившийся под кости и под сны его гостей. Они моментально проснулись. Никому не пришлось подгонять их и объяснять, что означает тот звук. Багаж давно приготовили. Спускались холодным холлом и крытой верандой на луг и дорогу к Лестнице, засыпанной снегом, искрившимся в огнях Двора всеми цветами. Дулосы и слуги выроились с лампами и факелами. Путешественники двигались молча, склонив головы, против ветра, во вьющихся хлопьях гидора – над Оронеей как раз ярилась еженощная вьюга. Господин Бербелек, гельтийки, цыгане, Донт, Катарина, шпионы и изгнанники, богобойцы и идолопоклонники, две дюжины одетых в шубы и пальто силуэтов. Снег перед господином Бербелеком был чист и ровен, каждый шаг ломал его вымороженную поверхность. Но кроме этого треска и похрустывания – тишина. Облачка пара, вырывающиеся изо ртов при каждом шаге, заменяли им слова.

Даже по глубокому снегу хватает с десяток минут, чтобы одолеть стадий. Вокруг Лестницы-в-Небо висели десятки лампионов. Но куда более яркое свечение било над и из-за Лестницы, где светло-небесным огнем горел длинный корпус лунной ладьи. Она называлась «Уркайа» – что на языке, о коем господин Бербелек не стал спрашивать, означало «Подзвездная». Ее выстроили в небесных верфях для плавания сквозь сферы Огня и эфира, а значит, эти элементы были основой ее конструкции. Пирос означал жар и сияние; эфир означал вечное движение по окружности. «Уркайа» непрестанно горела звездным огнем и обращалась вокруг себя самой.

Они входили в нее по растянутому над черной пропастью веревочном мосту; внутри ладьи было темнее, чем снаружи, они наконец-то смогли перестать щуриться. Последний взгляд через плечо, когда еще хлещет по лицу замороженным гидором: тропа огней и темная Оронея за завесой снега. Последний взгляд на «Уркайю», вращающуюся вокруг горизонтальной оси, вдоль которой они входят в пасть этого полупрозрачного скорпиона: огромные клешни начинают раскрываться в эфирные паруса, от пиросных бортов бухают клубы пара, красное свечение бежит вокруг змеиных колец «Подзвездной», спиральный хвост разгоняется в тысячу искусных ураниосовых вечномакин – расцветающая роза перпетуум мобиле. Горящий человек высовывается из неподвижной относительно оси вращения головы скорпиона и, окруженный облаком снежного пара, дует в черный рог, уууууууррммм! Время покидать Землю.

Господин Бербелек отвернулся от ночи и вошел в сияние.

* * *

3Януариус 1194. Снова начинаю дневник. Наверняка я не владею пером с умением Элькинга, но не простил бы себе, когда б не записал. Величайший глупец, кто доверяет собственной памяти.

Мы как раз покинули сферу аэра, ладья вошла в домен пироса и эфира. У «Уркайи» два трюма: внутренний, геосный, где обитаем мы, и внешний, эфирный, что вращается вокруг внутреннего и сквозь который мы видим удаляющуюся поверхность Земли, уже освещенную, поскольку Солнце появилось над нашими головами – как, впрочем, и Луна, и именно ее мы и станем догонять. Три часа назад мы начали расправлять главные крылья и все еще продолжаем их расправлять.

Становится все жарче. Все сбрасываем одежду. Лунники ходят обнаженными, кожа их при прикосновении кажется болезненно горячей – как кожа Шулимы. Они используют странный греческий диалект; понятный, но раздражающий слух. Обитают в кабинах в эфирной голове «Уркайи». Я видел всего нескольких, но экипаж насчитывает как минимум три дюжины человек. Это огромная ладья. Я прошел самым нижним коридором ее внутреннего трюма, считая шаги: двести четырнадцать.

После ужина – когда Солнце обогнало Луну, выглядывая из-за нее огнистой дугою, – пришла черноволосая лунница в эфирных украшениях и сказала, что капитан хочет со мной встретиться, примет меня, когда пробьет полночь. Мне казалось, что полночь отбили незадолго до нашего отлета с Оронеи, но у них здесь – иная полночь и иной полдень, иные цыгане проектировали часы Луны.

Софистес Донт шепчет мне, чтобы я случайно не разозлил капитана (большинство пассажиров говорит шепотом, хотя никто их не подслушивает); что в их венах течет Огонь, и не много нужно, чтобы разжечь ярость лунников; чтобы я лишь смиренно поздоровался и больше не говорил ничего. Глупец. Я надел кируфу белого шелка, кинжал с мантикоровым клинком прячется в рукаве совершенно незаметно. Думаю: ярость. Ярость. Ярость!

– Оронейцы говорят, что тебя прислала Лакатойа.

– Кто?

– Дева Вечерняя. Дочь. Шулима.

Омиксос Жарник, гегемон «Уркайи», принимал господина Бербелека в гостях на полуночном завтраке в своей личной кабине в клюве, то есть в башке ладьи. Все четыре низших первоэлемента всегда устремлены к центру вселенной, к центру Земли, и, куда бы пассажиры или члены экипажа ни перемещались по ладье, Землю – черную или зеленую – непременно видели у себя под ногами, под прозрачной скорлупой из пемптон стойхейон. Эфирные же кабины в клюве, как и вся голова скорпиона, оставались неподвижны, что, казалось, противоречило самой природе ураниоса. Омиксос объяснил сей секрет звездной меканики господину Бербелеку не дожидаясь вопроса, заметив удивленный взгляд гостя и осторожность, с которой тот ступал по прозрачному полу. Искусство эфирной алкимии состоит как раз в этом: в укрощении вечного кругового бега архэ ураниоса. Этот бег невозможно сдержать, однако можно изменить его орбиту и направление – и именно таким мистериальным меканизмом, состоящим из миллионов круговых движений эфирных тел, и является «Подзвездная». Движение же головы ладьи – это Провегово «скрытое движение»: невидимое снаружи, видимое лишь относительно внутреннего наблюдателя; возможное благодаря тому, что голова эта укреплена на неподвижной оси «Уркайи». Господин Бербелек пробовал себе все это представить в подробностях, согласно словам гегемона, и через миг почувствовал, как едва проглоченное кушанье подступает к горлу.

Кушанье, поданное дулосами, по большей мере приготовили из ингредиентов, не происходящих с Земли, по крайней мере, были это вкусы и запахи совершенно господину Бербелеку чуждые. Жгли во рту живым огнем, приходилось часто и много запивать; он предпочел бы чистую воду, поскольку лунное вино тоже порядком обжигало глотку. И не в том дело, что пища эта была острой или горячей. Даже сладкие, холодные лунные фрукты (преморфированные яблоки, груши, апельсины, арфаги, сливы) тяжело воспринимались земным организмом.

Омиксос взламывал длинным ногтем большого пальца скорлупу каргатов – по вскрытии каргаты вспыхивали коротким пламенем – и проглатывал горящие фрукты целиком. Когда смеялся, а смеялся он громко и почти непрерывно, изо рта его, ноздрей и уголков глаз сыпались искры.

– Риттер пироса, гиппирес, Наездник Огня, – сказал он, когда господин Бербелек зашипел, отдергивая руку от обжигающего кожу приветственного пожатия. – Это мы пойдем в бой.

Это они пойдут в бой – в какой бой? Об этом Иероним, конечно, не мог спросить; Омиксос полагал, что господин Бербелек знает это и сам, а признаваться в своем невежестве было бы признаком слабости, актом бесспорного самоунижения.

По всей видимости, гиппирои были среди лунников кем-то вроде риттерской касты. Поскольку же на борту «Уркайи» находился лишь один Наездник Огня – собственно, ее капитан – господин Бербелек не мог понять, что в его морфе принадлежит морфе гиппирои, а что – исключительно морфе Омиксоса Жарника. Ростом гегемон был с господина Бербелека, под кожей, схожей с полированной желтой медью, скручивались узлы мышц, стекающие – будто на анатомической модели – с широких плеч по могучим рукам, торсу и плоскому животу на отменно рельефную мускулатуру бедер и голеней. Гиппирес был обнажен, совершенно безволос, на идеально круглом черепе отражался огонь Солнца, Земли и звезд, что прошивал эфирные стены головы «Подзвездной».

Кабина обставлена чрезвычайно скромно, как видно, чтобы не заслонять панораму космоса, – без мебели, без украшений, несколько ковриков и подушек, брошенных на пол. Сильнее всего сияние звезд сдерживало постоянное свечение самой ладьи, пиросный жар, направленный и внутрь нее.

– Лакатойа, Дева Вечерняя, – сколько раз я уже возил ее вниз и обратно? Последний раз, кажется, года полтора назад, да; и она говорила мне, что наконец-то, похоже, нашла человека. Это все и так уже зашло слишком далеко, нечего ждать, Госпоже должно принять решение, едва только это началось в океаносе, на южных островах, и в Земле Гаудата, в Южном Льду, кто знает, что там происходит, в морозе, в снежных метелях. Лакатойа желала, чтобы я спустился туда прямо с неба, но «Уркайа» не выдержала бы такого холода. Знаю, у Госпожи свои причины, старые ненависти, зачем бы ей, в конце концов, спасать тех, кто ее Изгнал, – но это ведь оно сперва пришло к нам. Проведаешь Отвернутое Узилище? Прикажи свозить тебя. Нужно ударить как можно быстрее.

Ударить. Как можно быстрее. Господин Бербелек в молчании грыз грорехи. Меня используют, так я и знал, Шулима меня использует, слепое орудие. (Ярость!) Действительно ли она не хотела смерти Авеля? Та уж точно не помешала планам Шулимы. Ярость! Но ведь именно ярости от меня и желают.

Он отер руки, поднял взгляд на округлую тень Луны, которую «Подзвездная» догоняла по пологой дуге; Солнце, в своем ежедневном круженье над Землей, было теперь совершенно невидимо из-за Луны, бегущей вокруг Земли почти с той же скоростью, – но изменение это возникло из-за изменения положения ладьи, а не из-за астрономической меканики. Впрочем, Солнце – быстрее Луны и в конце концов выйдет из-за нее (либо из-под нее – если ладья изменит плоскость орбиты). Тогда вокруг внутреннего трюма «Уркайи» растянут черный шелк, чтобы земляне не ослепли. А вот что ощутят здесь, в голове, сами лунники?

– Еще ничего не решено, – сказал господин Бербелек, высматривая в лунной тьме огни городов Иллеи. – Если цена будет соответствующей…

Омиксос Жарник взорвался смехом – так, что на бицепсах и груди его загорелась дюжина крохотных огоньков, как если бы он выпустил огонь сквозь поры на коже.

– Хочешь с ней торговаться! Назовешь Иллее цену и – «соглашайся или нет»! Ха!

– Раз уж ее дочь посвятила столько времени… Полагаю, что ей придется согласиться.

– Ха! – Наездник Огня промокнул золотые искры в уголках глаз. – Хотел бы я на это посмотреть!

– Скажи, – господин Бербелек взглянул на гиппиреса, – какова подходящая цена за первородного сына?

– Ах!

Омиксос замолчал на миг. Долил себе вина, гостю – воды.

– Месть, – сказал наконец.

– Да.

– Кого обвиняешь? Иллею?

– Мне кажется, они желают купить мою месть, что все так и планировалось. Не знаю, летел бы я вообще сейчас, если бы не ради мести, собственно. Но сам я никогда не думал так: «месть». Лишь теперь вижу, что такова Форма. И что именно так это и выглядит с их точки зрения. Должен был он погибнуть? Не знаю. Но – помогло.

Омиксос сделался серьезен, почесал голый череп. Внимательно посмотрел на господина Бербелека из-под тяжелых век. Над его правым плечом восходила некая исключительно яркая звезда – Венера?

– Оказываешь мне честь своей искренностью, – проворчал гиппирес; он и вправду выглядел сконфуженным, это была не ирония. – И что я могу тебе сказать, эстлос? Я лишь однажды видел госпожу Иллею, издалека, когда та принимала клятву гиппирои. Я не мудрец. Но. Но – да. Отчего ее называют Жестокой? Подумай. Послала вниз, меж страшнейшими своими врагами и в пасть величайшей опасности свою единственную дочь.

Господин Бербелек кивнул.

И уже до конца беседы форма ее удерживала сторону меланхолии. Поднявшись, чтобы уйти, и глядя, как гегемон «Уркайи» открывает перед ним дверь и благодарит коротким поклоном за морфу высокой искренности, господин Бербелек понял, что на самом деле выиграл и подчинил себе гиппиреса, пусть даже заранее и не планировал такого; что это – тоже способ, и что такими путями тоже восходят на троны.

Несмотря на боль, крепко пожал предплечье Омиксоса.

– Лакатойа была права, – сказал Жарник. – Толково выбрала, эстлос. Именно кого-то такого нам и нужно.

– Кого?

– Кратистобойца.

5 Януариус 1194. Крылья полностью развернуты, огромные полотнища эфира, длиной в пять, семь стадиев. Их самих невозможно рассмотреть, свет проходит сквозь них; только их ребра, твердую несущую конструкцию, будто прожилки на гигантских космических листьях, лишь они видны на фоне звезд. Теперь запишу, как мне это объяснено: эфир кружит вокруг Земли орбитами, зависящими от степени его сгущения, от скорости и от рода архэ, с каким он связан (пироса, например, в случае Солнца). Чтобы вознестись с Земли на орбиту Луны, ладья должна подхватывать своими «парусами» все более высокий ураниос, пока не сравняется с эпициклом Луны; хвост же служит дополнительным рулем. И таким образом галсируют сквозь небесные сферы.

Те, кто шептали, были правы. Горячим воздухом, наполняющим внутренности ладьи, звуки разносились на сотни пусов тайными эфирными орбитами, стекая – будто горные ручьи – в темные закутки или на перекрестки геосного скелета «Уркайи». И тот, кто знал места пересечения невидимых орбит, мог подслушать любого. Как оказалось, подслушана Марианна Гельтийка, когда пробовала подкупить своими прелестями одного из цыган, чтобы тот изготовил аэровый яд; цыган спросил, для кого это, она не ответила, но все всё прекрасно понимали. Подслушала это одна из навигаторш «Уркайи». Рассказала гегемону. Не было дознания, процесса, вопросов о вине и просьб о признании. Омиксос приказал вышвырнуть Марианну за борт.

Ей связали за спиной руки, вокруг левой щиколотки защелкнули пуриническую цепь. Лунные дулосы отволокли ее на корму ладьи, прикрепили цепь к хвосту скорпиона и вытолкнули девушку в пустоту. Все это было прекрасно видно сквозь прозрачные стены «Подзвездной». Лунники не глядели, а вот пассажиры – собрались на корме. Арианна беззвучно всхлипывала, уткнувшись лбом в горячий ураниос. Господин Бербелек стоял за ней, сжимая ее плечи. Дочь жрицы крутилась на длинной цепи вокруг дрожащего от тысяч вечномакин хвоста «Уркайи». Должно быть, кричала, если судить по широко распахнутому рту, но внутри ладьи ничего не было слышно. Первый час она моталась, пробуя освободиться от цепи или притянуть себя ближе к хвосту; безрезультатно. Затем на ней начала тлеть одежда, отпадать кусками. Медленно испепелились волосы. Она кашляла и царапала горло, мало аэра, слишком много пироса, легкие этого не выдерживали. На третьем часу зацепилась бедром за эпицикл большого скопления ураниоса, и эфир врезался в ее тело, распарывая кожу и мышцы, дробя кости. Огонь моментально выжег рану. На четвертый час потеряла сознание. На шестой, должно быть, снова пришла в себя; тогда уже горела ее кожа, эфир вгрызался в кровоточащее тело, от лица осталась коричневая маска черепа и кровеносных сосудов. На седьмой час из-за Луны вышло Солнце.