Текст книги "Иные песни"

Автор книги: Яцек Дукай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– Если Форма – есть лишь Число и ничего больше, тогда нет смысла отступать к единичным архэ первоэлементов, достаточно выполнять определенные операции по исчислениию. Именно на этом, согласно пифагорейцам, зиждется власть над миром. Скажем, найдется такой алкимик, который не станет стремиться к пурификации гиле и выстраиванию всего от основ, но отыщет метод нумерологической рекомбинации Вселеной.По крайней мере рекомбинации отдельных Субстанций. Каково число возможных конфигураций архэ? Бесконечно. Форма здесь не обязана обладать целью, довольно будет и того, что она непротиворечива нумерологически. Сколько может быть таких Форм? Бесконечность – когда пермутируют так меканические числа, всегда, именно что всегда можно добавить что-то еще, увеличить. Каково же имя бесконечности? Хаос.

– И за Черепаховой Рекой…

– В глухомани. Чтобы никто не сумел понять.

– Но каким образом? Конкретно? Что это значит: «рекомбинация Субстанции»? Пошел и произнес Число?

Антидектес пыхнул дымом, пожал плечами.

– Это не я занимаюсь пифагорейской алкимией, не я сделал открытие, не меня и спрашивай, эстлос. Я лишь предлагаю тебе объяснение. Скажи откровенно, разве мое описание не соответствует природе Искривления? Разве не именно это ты видел?

– Я слышал много таких описаний, – сказал господин Бербелек, – и все дело в том, что подходят – и прекрасно притом – все они, но нет никакой возможности подтвердить, поймать виновника за руку, увидеть метод Сколиозы. А теперь ты хочешь, чтобы я начал искать виновного среди евреев.

– Это ты пришел ко мне с вопросом, эстлос.

– Потому что, как ты сам сказал, хожу ко всем и всех выслушиваю. Ответь мне лишь, почему ты не поместил этого объяснения в своей работе?

Антидектес хрипло рассмеялся.

– Вот же дело! Не изображай наивность, эстлос, или ты думаешь, что они позволили бы такое опубликовать? Более тысячи лет они управляют всеми финансами всех Гипатий, просмотри список придворных чиновников, они ведь занимают все важнейшие посты. Александрия, Рим, Исайон, Византион, Толоза, Кордуба, Хрем, обладают влиянием во всех крупных городах. Ведь это они вызвали оба Пифагорейских Восстания – а найдешь ли хоть что-то об этом в трудах историков? Ни слова. Как думаешь, отчего Гипатия перестала вдруг финансировать экспедиции в Кривые Земли? Почитай «Иерусалимскую Войну» Бен Шилы, эстлос. Не без причин же Бен Шилу изгнали из академии. А я отчего утратил положение при дворе? Вся эта афера с растратой – была лишь прикрытием. Я рассердил их – и теперь…

Едучи в Парсеиды, во дворец Лотте сквозь ночную Александрию в скрипящей и потрескивающей виктике, господин Бербелек думал над загадкой юдофобии. Действительно, евреи считают себя народом избранным, и они единственные, кто сохранил Форму своего народа, даже после поколений жизни под сильными антосами нееврейских кратистосов. Впрочем, история до сих пор не упоминала ни об одном еврейском кратистосе, если не считать того несчастного религиозного безумца от креста; но среди евреев рождается также и совсем мало невольников. Зато – много еврейских демиургосов и текнитесов, особенно текнитесов сомы и псюхе. Евреи, к тому же, являются хребтом придворной бюрократии во всех послеалександрийских государствах, а еще частенько можно встретить их в банках и торговых компаниях – Число сильно в еврейской Форме. Но это ни в коем случае не преимущества, что возвышают их над другими нациями. Когда б ненависть рождалась именно из этого, люди куда сильнее ненавидели бы греков, македонцев, римлян, персов или даже гердонцев. Но это не так. А значит, и причина должна быть иной.

Правду сказать, существовала лишь одна группа, пользующаяся схожей нелюбовью, столь же повсеместной, сколь и иррациональной: пифагорейцы. Эта секта вот уже более двух тысяч лет, по сути, еще при жизни Пифагора, возбуждала страх, ненависть, презрение, зависть и что-то вроде набожного уважения, коим человек бессознательно наделяет То, Что Скрыто. Сперва они действовали как открытая политическая группа, но уже сам Пифагор провоцировал подобную реакцию, внедряя сложную систему посвящений, поучая из-за завесы и в маске, обязуя адептов к многолетнему молчанию и накладывая режим разнообразных религиозных запретов и обычаев, о которых Аристотель с возмущением писал в трактате «О пифагорейцах». Уже древние, когда желали кого-то очернить, писали: «Подозревается в принадлежности к пифагорейцам». И насколько евреев всегда можно вычислить по лицам и именам, настолько пифагорейцы существуют исключительно в подозрении. Кто-то сделает слишком быструю карьеру, слишком обильно пользуется милостью владык, успешен в делах, непропорциональных силе своей морфы, – люди видят в том руку пифагорейцев. Не более чем десять лет назад на Сицилии произошли серьезные волнения, когда меж людьми пошел слух, что в одном из тамошних рыбацких селений объявился сам Пифагор, в очередной раз возрожденный милостью Гермеса. И на самом ли деле эта секта все еще существует и действует, узнать невозможно. Даже те, кто откровенно признаются в членстве в ней, делают это лишь ради участия в легенде, ради получения чужой Формы.

А значит, возможно, это всего лишь два имени для чувств настолько же универсальных, сколь и глубоко укорененных в человеке, таких как гнев, радость, любовь, похоть, удивление. Наивен тот, кто верует в перемену морфы. Точно так же в любой большой группе детей всегда найдется один, которого все прочие будут считать худшим, и в каждой большой группе мужчин должен найтись тот, которого все прочие станут бояться.

Во дворце эстле Лотте давно уже отзвонили третью вечерню, домочадцы и гости отправились на покой, горела лишь каждая четвертая лампа, в коридорах стояла тишина и полумрак, господин Бербелек повстречал лишь единственного дулоса, спешившего куда-то с охапкой простыней, босые ноги беззвучно ступали по скользкому полу. Коридор в северном крыле завивался в спираль; когда Иероним проходил мимо закрытых дверей спальни Алитэ, до него донесся оттуда приглушенный смех. Прошло уже около двух месяцев по смерти Авеля – но лишь теперь, когда из Верхнего Эгипта вернулся Давид Моншеб, Алитэ вышла из того депрессивного цикла эмоциональных качелей, в который она впала во время обратного путешествия.

Отправив прочь Портэ, сняв югры и сбросив кируфу и шальвары, господин Бербелек зашел в ванную комнату. Шулима лежала на постели, растянувшись на животе, читала при свече масляной лампы какой-то каллиграфический свиток, даже не подняла головы, когда он проходил.

– Он и вправду неплохо на нее влияет, – произнес господин Бербелек во время омовения. – Нынче утром встретил его на подворье —

– Кого? – крикнула Шулима.

– Этого твоего Моншеба! – повысил голос и Иероним. – Можешь себя поздравить, какая бы цель ни была у тебя в этой интриге. Он чуть не попросил ее руки…

Встреча выглядела случайной, но из тех случайностей, какие обычно планируют: господин Бербелек шел к виктике, что уже ждала на центральном подъезде ко дворцу, договорился отправиться с Анеисом Панатакисом в Канобу, где они должны были проведать кристианский госпиталь для пажубных; и едва вышел на ступени – из тени, из-за поворота выскочил Давид Моншеб. Вежливое приветствие, обмен банальностями, господин Бербелек спешил, но арес намеренно наложил форму ленивой болтовни, и так, слово за слово, воспоминание за воспоминанием – Давид, курящий махорник, Иероним, постукивающий риктой о край каменных ступеней, – они добрались до тем небанальных, и разговор пошел серьезный.

– С первого же мига, когда я увидел твою дочь, эстлос, в тот вечер на приеме у эстле Лотте, едва лишь поцеловал ладонь Алитэ…

– Пытаешься сказать мне, что влюбился? – Господин Бербелек держал себя в руках, чтобы не рассмеяться. Арес прищурился, повернулся к Солнцу спиной.

– Да, пожалуй, да.

– И говоришь мне об этом, чтобы…

– Она очень тебя уважает, эстлос.

– Правда?

– Я тоже. И не хотел бы… Со всем уважением, эстлос. – Господин Бербелек крепко пожал протянутую руку, склонясь из-под наброшенного капюшона над молодым Моншебом (странно: со времени приема Летиции он запомнил его более высоким). Давид неуверенно усмехнулся. И именно в такой форме они и расстались – неуверенность, робость этой усмешки эгипетского аристократа, это дрожание губ, когда он поднял взгляд на господина Бербелека, – были печатью его клятвы, знаком покорности. Он еще не произнес необходимых слов, но уже Просил.

– Отчего ты всегда подозреваешь меня в неких интригах? Да еще и против тебя. Будто я желаю обидеть Алитэ! Давид – одна из лучших партий в Эгипте. Даже если он и вправду женится после на какой-то из дочерей Гипатии, Алитэ останется Первой Женой.

Господин Бербелек вошел в спальню, шлепая мокрыми ногами по гладкой поверхности мозаики. Ночной ветер раздувал белые занавеси в химеройосовых окнах, сияние Луны рассеянными лучиками пробивалось сквозь тонкую материю; а кроме Луны, свечение в большой комнате исходило только от стоящей у изголовья ложа лампы. Шулима лежала на сбитых шелках, лунный блеск льнул к ее ягодицам, ложился вдоль спины, шелк мягчайший. Расставленные в углах спальни старинные кадильницы насыщали воздух тяжелым, сильным запахом жженной коры гиекса, невидимый дым проникал сквозь ноздри в самый мозг – все казалось более мягким, более медленным, более осязаемым, даже лунные лучи, дрожь пробегала, когда они ложились на нагую кожу.

Господин Бербелек прошел вдоль окон, отодвигая занавеси и опуская до пола фейдические сетки; и так уже вокруг лампы толклось с дюжину ночных бабочек и безымянных насекомых ночи. За окнами шел узкий балкон, с которого, в свою очередь, можно было сойти в дворцовые сады. Окна подобны дверям, никаких ставней и стекол, открытые ступени наружу – все инстинкты господина Бербелека восставали против подобной архитектуры, особенно после нескольких лет, проведенных в Воденбурге. Но таков был антос Навуходоносора, таковые обычаи и эстетику он притягивал, и лишь тот, кто упорно не поддавался ему, полагал их неестественными.

– Что там у тебя? Снова древние мирные договоры? Зачем ты такое читаешь?

– Нет-нет, это копия рапорта командира легиона, что потерялся во время южного наступления Упазуйоса. Пятьсот девяносто восьмой год от вступления на трон царя Вавилона Набунасира – это ведь уже Александрийская Эра, верно?

– Да, наверное.

– Библиотека утверждает, что аутентичная. Оказывается, они тогда шли через земли Марабратты, смотри, вот здесь, например —

Господин Бербелек с тяжелым вздохом вытянулся на ложе.

– Ты уж меня извини, но на сегодня мне хватит.

Она посмотрела на него поверх свитка.

– Что, побывал у этого Антидектеса?

– Он пробовал натравить меня на своих врагов. Впрочем, будь он прав в своих теориях – и моя экспериментальная доменная печь, в которую я вложил несколько тысяч, должна бы оказаться совершеннейшей ерундой. Может, еще и не окажется… Завтра меня принимает Директор Библиотеки; послезавтра еду в Пахорас, там вроде бы живут какие-то люди, водившие купеческие караваны за Черепаховую. Правда, как подумаю снова об этих вонючих мазанках феллахов, из нильской глины и камыша…

– Бросил бы ты, наконец, все это. Софистесы который год ломают над этим головы. Чего ты хочешь, шантажом выжать из них то, чего и сами не знают?

Господин Бербелек вплел ладонь в ее волосы, пустив меж пальцами светлые локоны.

– Умер мой сын, а я что должен? вернуться к финансовым делам? к приемам и оргиям в солнечной Александрии? забыть?

Она фыркнула раздраженно.

– Уж траурные ритуалы у тебя особенные, ага. Могу подсказать несколько неизмеримо лучших способов свести счеты со своей совестью. Например, посвятить это время Алитэ. Или мне. Или хотя бы собственным деньгам: если такова твоя битва, то в ней ты отстроишь свою силу. В конце концов, могу тебя хорошенько выпороть, может, найдешь облегчение в этом. Ты знаешь, что стонешь во сне?

– Что делаю?

– Стонешь, бормочешь, скулишь сквозь стиснутые зубы. Мне приходится будить тебя, чтобы суметь заснуть самой. Оставил бы ты, наконец, все это, чем дольше будешь копаться в ране, тем сильнее она воспалится.

– А мне казалось, что ты станешь меня поддерживать. Сама сколько лет посвятила исследованию тайны Сколиодои? Двенадцать? Не завидуй чужим маниям. Да, впрочем, я и не поверю, что тебя это не интересует. Зачем иначе б тебе читать эти древности, а?

Шулима отложила свиток. Отбросив подушку на другой край ложа, вползла на лежащего навзничь Бербелека, вытянула ноги вдоль его ног, оперлась предплечьями на его грудь, горячее тело на теле холодном и влажном. Он отвел рукой ее волосы, чтобы не падали ему на лицо.

Женщина смотрела серьезно, всего в двух-трех дыханиях от него, и эта серьезность была ему знакома.

– Значит, не отступишь? – спросила Шулима.

– Нет, – ответил он, подстраиваясь под ее тон. Искал на ее лице хоть какие-то знаки, выдающие чувства, мысли, настроение, но – как всегда, когда она надевала алебастровую маску эстле Амитаче, – не сумел прочесть ничего.

– Ты и правда хочешь знать… – Она закусила нижнюю губу.

Только тогда он понял.

– Ты знаешь, – прошептал он.

– Знаю.

– Ты знала, знала.

– Знала.

– Тогда зачем взяла меня туда?

– Чуть притормози. Прежде всего – ай, это же больно, пусти! – прежде всего, мое тебе слово: ни одной вашей беды я не желала, Авель мог и вообще не ехать, мне важно было лишь, чтобы ты перешел Черепаховую, хотела увидеть тебя в Искривлении. Веришь мне, Иероним?

– Ты знаешь, что я всегда тебе верю. – Он взял ее голову двумя руками, приблизил к своей, половина, четверть дыхания, антосы сливаются в один, сейчас даже сердца их станут биться в одном ритме. – На озере, в ночь Исиды. То, что ты мне сказала. Ты ведь не гонец кратистосов. Из тех, что не способны на ложь.

– Я не говорила, что гонец – я. Вспомни. Не говорила.

– Зачем отрицаешь? Раз уж ты не гонец – лги, сколько захочешь.

Она хрипло рассмеялась. Приложив горячую ладонь к щеке Иеронима, провела ногтем по линии его носа, над губами, вокруг глаз. Шулима ускользала из его Формы, он ничего не мог с этим поделать, сейчас она и его заставит рассмеяться.

– А если я сама говорю, что лгу. Это правда или ложь?

– Правда, что говоришь, что лжешь.

– Не шути! Иероним.

– Когда начинаешь так говорить – это еще правда; когда закончишь – станет ложью.

– А если бы ты получил такое вот письмо: «Все, что здесь написано, – ложь».

– Неважно, что там написано. Вот, скажем, я держу в руке яйцо, из коего проклевывается цыпленок. Окажется он петухом или курицей? Этого пока нельзя сказать наверное. Но я говорю уверенно: «Это петух». И пусть он и вправду окажется петушком. Однако – я соврал.

– Следовательно, все решает намерение.

– Всегда. Что такое ложь без лжеца? Случайное слово.

– А истина?

– Точно так же.

– Значит, даже если ты после убедишься, что слова совпадают с действительностью…

– Если они произнесены с намерением обмануть…

– А ложь, сказанная с абсолютным убеждением?

– А откуда ты знаешь, что – ложь, если считаешь ее истиной?

– Узнаю после.

– Но тогда ты уже не сочтешь ее правдой.

– Тогда что же? Одно и то же утверждение один раз может быть истинным, а другой – ложным?

– Знаю, знаю, аристотелевцы побили бы меня камнями. Из меня – слабый софистес. Но правда и ложь всегда зависят от того, кто говорит и кто слушает. Вот ты, например. Кто ты на самом деле? Что бы ты ни сказала сейчас – знаю, что поверю тебе, и это будет правдой.

Она дернула головой, вырвалась из его объятий. Резко подтянув ноги, уселась на груди Иеронима, придавив коленями его предплечья. Сидела, выпрямившись, с руками симметрично лежащими на бедрах, с волосами отброшенными на спину, голова приподнята, смотрела сверху вниз, без улыбки, правая половина лица освещена, левая в тени, правый браслет сияет, левая змея в сумраке, невозмутимая поза царя, жреца, даже грудь почти не приподымается в спокойном дыхании, отчего она столь спокойна, когда она так на него смотрит, вниз, точно на змея, которого вот сейчас придавила, как на то, что ползет в пыли, что недостойно никакого чувства, даже презрения или отвращения, – господин Бербелек именно тогда явственно понял, отчего тот антропард без колебаний пошел под нож эстле Амитаче, в майскую ночь праздничного приема Летиции, почему безвольно лег к ногам Шулимы, красивой, прекраснейшей, и ждал смерти.

– Я родилась в семьсот тринадцатом году После Упадка Рима, – начала она на классическом аттическом греческом, полушепот, полупесня. – В стране пироса и гармонии. Первые двести лет я не ставила стопы на поверхность Земли. Жила в огне; жила под Земли зеленым оком, под ее черным глазом, полумесячный день, полумесячная ночь, все было бо́льшим, воистину бесконечным: время, мир, счастье, молодость, мать. Четыре века в короне моей матери, под ее рукой, да, мой дорогой, ты видишь и эйдолос богини, куда бы я ни отправилась, сколько бы лет ни минуло, ее морфа останется во мне, останется мною. Леес увидела и узнала. Пришла принести клятву – но клятва ее была такова: вечное молчание; она должна была погибнуть. Ибо за меня все еще карают смертью. Я навязала себе другую видимость, хотя и знаю, что физис, увы, наименее важен; если бы могла, маскировалась бы лучше. Но не могу, мать слишком сильна. Она – сильнейшая из людей, которые когда-либо рождались. Прежде чем против нее объединились и изгнали ее, она распростерла свой порядок на большую часть Европы, половину Африки, часть Азии. Объяла бы всю Землю, и это было бы превосходно, все благословили бы ее. Ты прав, я не могу иначе говорить, не могу иначе думать, но – веришь ли ты мне, Иероним?

Он взял ее руку, прижал запястье к губам.

– Я не могу иначе думать.

Она вырвала ладонь.

– Смотри мне в глаза. Я – дочь кратисты Иллеи Коллотропийской, Иллеи Потнии, Иллеи Жестокой, Лунной Ведьмы. Имя мое Шулима Амитаче по отцу, эстлосу Адаму Амитаче, текнитесу псюхе. Я сошла на Землю, чтобы положить конец Искривлению мира.

Семь, восемь, девять – он считал удары сердца; нехорошо.

– И как же я могу принести тебе клятву и выжить?

– Я не хочу, чтобы ты приносил мне клятву!

Она вскочила в столь же внезапном взрыве энергии, что и ранее, спрыгнула с постели, бросаясь к ближайшему окну; когда бы не фейдическая сетка, должно быть, вывалилась бы на балкон, а может, и выбежала бы в сад. Большое ночное насекомое трепетало за сеткой – она ткнула ребром ладони, и насекомое отпало.

Долго успокаивала дыхание и голос.

– Я обещала тебе величайшую битву всех времен. От нее-то ты уже не сбежишь, ты уже ждешь ее. У нас два плана насчет тебя в ней. И какой бы ни осуществился, нам нужен будет не Иероним Бербелек коленопреклоненный, но Иероним Бербелек, что плюет кратистосам в лица. Я хочу такого Иеронима Бербелека.

Она не смотрела на него, когда говорила, стояла спиной, глядя в александрийскую ночь. Господин Бербелек сел, коснулся стопами холодного пола. Запах гиексовой курительницы замедлял его движения и мысли. Гибкий женский силуэт в высоком прямоугольнике окна – лишь этот образ очерчивался в его глазах ясно и отчетливо. Ему вспомнился ирговый кинжал, оставленный под кируфой. Поздно, поздно, поздно для всего, морфа юношеской влюбленности сжимала ему сердце. Авель, Алитэ – от вас я родился. Авель, Авель, Авель.

Господин Бербелек тряхнул, смирившийся, головой.

– Итак, что, кто Искривил Африку?

Желтый свет Луны придавал коже Шулимы Амитаче гладкость и цвет тысячелетнего памятника из бронзы.

– Пришло время встретиться тебе с моей матерью.

Μ
Вознесение

Огни Кноссоса, рык разбивающегося о волноломы моря, крики птиц, вонь большого города, огни Лабиринта – все это они уже оставили позади. Черноволосая пастушка вывела господина Бербелека – сквозь оливковые и фиговые рощи, сквозь виноградники, полевыми тропками и меж полями неоморфных культур – на зеленые луга, раскинувшиеся на склонах южных гор. Весь Кафтор – это горы скалистые и горы зеленые, боги многократно вспахали его вдоль и поперек неисчислимыми землетрясениями и вулканическими извержениями, была се земля большого беспорядка и усталости природы, пока Госпожа Иллея не приняла ее под свое крыло. Здесь ли начал разрастаться ее антос, отсюда ли вышла она в мир? Меж культами и историками нет согласия. И все же этот остров вскормлен на ее груди одним из первых, еще до того, как кратиста двинулась отсюда на север, на восток, на юг, выглаживая и упорядочивая керос, куда бы ни ступала. Нынче Кафтор балансировал на границе трех корон: Чернокнижника с северо-востока, Семипалого с востока и Навуходоносора с юга. Но, по крайней мере, не вся морфа Лунной Ведьмы была отсюда вырвана; и разве не благодаря ей могли они теперь, в середине зимы, влажным рассветом короткого дня путешествовать по бесснежным лугам, одетые лишь в тонкие плащи, с сочной травой под ногами?

Едва повернули налево, на восток, как над хребтом горы налилась разодранная линия зари. Пастушка указала палицей вперед, на взгорья над Амнисосом и на сам порт внизу, на севере. Он не знал, как ее зовут, девушка не представилась; спрятав монету, лишь молча усмехнулась. С момента, как покинули Кноссос, они не обменялись и словом. Шла она медленно, за что он был ей благодарен: несмотря на вшитый в дно заплечного мешка оронейгесовый камень, тяжесть багажа выжимала из господина Бербелека пот и сбивала дыхание. Лишь столько, сколько унесешь сам, сказала ему Шулима. А готов будь не на недели, но на месяцы; это не поездка в сельское поместье аристократии и даже не джурджа. Ты покинешь земную сферу, мир четырех элементов и человеческих законов.

Когда они остановились на террасе взгорья над Амнисосом, Солнце уже на палец поднялось над горизонтом. Земля понемногу согревалась, с лугов, лежащих ниже, поднимался белый туман, раздерганный утренним ветерком.

– Площадь Алтарей, – произнесла проводница, выписав палицей круг в воздухе. Повернулась к неглубокому ущелью и указала на группку старых фиговых деревьев: – Эйлития, – и на север: – Амнисос, Дий.

Господин Бербелек кивнул. Со вздохом облегчения сбросил заплечный мешок.

Еще раз вежливо поклонившись, пастушка двинулась быстрым шагом, почти бегом, вниз и к побережью. Исчезла за какой-то из возвышенностей.

Согласно словам Шулимы, лунный контрабандист должен был прибыть на рассвете. Должно быть, наблюдает за лугом из укрытия, дожидаясь, пока господин Бербелек останется один. Иероним медленно прошелся вдоль склона и ущелья. Здесь осталось, может, всего с дюжину больших прямоугольных камней – это были древние алтари. После Изгнания Иллеи запретили все культы, родственные ее морфе, особенно на землях ее антоса, впрочем, в случае с религией такие запреты нередко приводят к противоположным результатам. Камни не заросли хвощами, не покрылись мхом; на поверхности некоторых из них господин Бербелек заметил следы воска, костерков, темные пятна (засохшей крови?), процарапанные рисунки. Издалека видны были бычьи рога. Столько веков спустя запретов, похоже, придерживались не настолько уж жестко. Например, в городе никто не удивился, когда чужеземец громко расспрашивал о проводнике в Гроты.

С Площади Алтарей и над ущельем открывалась ничем не заслоняемая панорама Амнисоса и темного, бурного моря до самого северного горизонта. Кароскафная рыбацкая лодка как раз проплывала мимо скалистых уступов Дия. Господин Бербелек повернулся к морю спиной и вошел в чащу фиговых деревьев. Вход в Грот Эйлифии был скрыт за самыми старыми деревьями. Неверно было бы говорить о протоптанной тропе – однако и заросшей она не была. Он склонился ко входу в грот, нет ли там огонька, не блеснет ли что во тьме. Пол здесь уходил вниз не слишком резко, потолок, пусть и невысокий, позволял стоять выпрямившись. После сужения у входа пещера переходила в длинную, шириной под двадцать пусов полость, и вот что господин Бербелек увидел, едва лишь пройдя это сужение и оставив за спиной сверкание зимнего дня, – Эйлифия как бы пульсировала мягким красным светом, видимым уже от входа. Кто-то разжег в глубине грота костер.

Спотыкаясь на залитых маслянистыми тенями неровностях, на щебне и скальных обломках, господин Бербелек шел к свечению, минуя сталагмиты, сталактиты и мощные, неохватные сталагнаты, превращенные искусственно либо же естественным образом в фантастические фигуры, каменные сны о людях, зверях, даймонах. Даже в этом слабом, мерцающем пламени он видел бесчисленное количество рисунков и процарапанных изображений, покрывавших поверхность закопченных стен. Под ними валялись тряпки, куски сгнившего дерева, огарки свечей, кажется, даже кости, он заметил и их.

Старик стоял на коленях у маленького костерка, повернувшись к выходу боком. Он не мог не услышать входящего господина Бербелека, но не стал оглядываться. На широкие плечи его – наброшен толстый плащ из невыделанной бедвежьей шкуры. В левой руке старик медленно вращал глиняный кубок. Рядом лежал джутовый мешок.

Господин Бербелек присел по другую сторону костерка. Белые кустистые брови, грубые черты, бледная кожа – старик происходил не из этих мест, скорее, с севера, из ауры Тора. Шею и подбородок его покрывал сложный морфинг, поблескивающий сквозь морщинистую кожу сталью и звериными костьми.

– Благословения от Госпожи Благословений, Потнии Атаны, матери о ста именах, – произнес господин Бербелек на хе койне диалектос.

Старик поднял кубок.

– Под землей обращаешься к Элейфии, – прохрипел он.

– Обращаюсь к тебе, эпистатес.

– Под землей Элейфия слушает.

Господин Бербелек понял, что старик обкурился гашишевым дымом или обпился неким наркотическим напитком; ибо пьяным тот не был. Иероним заглянул ему в глаза, но старик уставился внутрь кубка, тяжелые веки прикрыли синие радужки.

Господин Бербелек взял его за руку, потянул.

– Пойдем, пойдем, уже день, время течет, мы ведь договаривались, разве ты не принес ей клятву, выйди на свежий воздух, ну, нужно идти.

– Да, конец ночи, как я и поклялся. Выпей. – Он ткнул господину Бербелеку в руки кубок с остатками темной жидкости на дне. – А как иначе ты сумеешь их встретить? Нынче так же, как и пять, десять тысяч лет назад. Здесь, именно в этом месте, стоял малый лабиринт, прямая стена, пятикратно изогнутая. Теперь нет и следа. И сколько здесь погребено под ее именем, нет и следа. Но взгляни на скалы. Видишь их? Выходят ночью, когда разожжешь хороший огонь, не слишком большой и не слишком маленький, и выпьешь молоко Маковой Богини. Их морфа дочеловечья: башки зверей на торсах мужчин и женщин, головы человеческие на телах тварей – даймоны из начала мира. Не станешь их приветствовать? Поклонись им. Держи. Пей. Видишь?

Мерцающее пламя прыгало по стенам, сталактитам, сталагмитам, сталагнатам, щебенистым осыпям, один рисунок теней уже почти что-то означает, другой – лишь протяжное бормотание тьмы.

Господин Бербелек рявкнул проклятие, швырнул кубок внутрь пещеры.

– Встань!

Старик вскинул голову; расправил плечи, взглянул на склонившегося к нему над костром господина Бербелека, заморгал. Тени прыгали и по лицу и фигуре Иеронима.

– Да, эстлос.

Они вышли на Площадь Алтарей.

– Куда теперь?

– Туда, эстлос.

– С головой уже все в порядке?

– Да. Прошу прощения. Я – старый человек.

– Погоди, мне нужно забрать мешок.

По склону на северо-восток, а затем снова вверх, поросшим пальмами склоном преморфированной горы (у нее был слишком правильный абрис), и к источнику холодного потока, и между руинами приморской наблюдательной башни, и снова вниз, и по склону вдоль побережья – так вел господина Бербелека лунный контрабандист, старый Нану Агилатила, который, как утверждал, помнил времена короля Атапоса Четырнадцатого, последнего из династии Кафторских Эверитов. Будто устыдившись своего поведения в Эйлифии, старик на всякий случай не позволял господину Бербелеку и слова вставить, продолжая громкий бесконечный рассказ о временах минувших.

– Ее святыни, ее лабиринты, Кноссос, Файстос, Закро, Маллия, Кидония, Ретимнон, Гурния, Монастираки, здесь она родилась, здесь вышла в мир из тени, из-под земли, здесь услышала первые свои имена. Что дал ей Восток, что дал ей Эгипет – лишь плоть, место между небом и землей; ибо родилась она здесь. Если дано тебе будет узреть ее, эстлос, пусть даже издали… Ах, все еще есть люди, ждущие ее возвращения, хотя, конечно же, они не скажут этого вслух чужаку, Чернокнижник сажает на кол, Семипалый сжигает, К’Азура отрубает голову, Навуходоносор отрубает голову, как же они ее боятся. Все еще есть люди, а всё, что о ней знают, – легенды о легендах. В молчании. Ты заметил, эстлос, как согласно все здесь о ней молчат? Я проведываю Кафтор раз-другой за год. Оно погружается в них все глубже, это молчание, эта глухая тоска. А ведь в первые века После Упадка Рима Кафтор в ее ауре, наоборот, был сильнейшим в Средиземном море, как четыре, пять тысяч лет назад, снова правил всей морской торговлей, растягивал свои колонии вдоль побережья Европы и Африки, именно отсюда, видишь те руины, именно отсюда отплывали ежедневно сотни кораблей, сюда свозили величайшие богатства мира, к ее святыням, к ее лабиринтам, до сих пор не раскрыты все их тайны, не верь официальным версиям, она привечала текнитесов ге из самых дальних стран, веками те работали в подземельях, в гротах под морем, будто бы существуют секретные входы из горных святилищ; и там простирается величайший из лабиринтов, извечная Форма Земли, противостоящая всем катаклизмам, с целый Кафтор длиной и шириной, и даже дальше, под дном моря; коридоры на сотни стадиев, комнаты пироса, сокровищницы, черные дворцы, старейшие алтари, города в скале. Когда-нибудь она вернется.

В полдень путники задержались у края обрыва, сто пусов над волнами, в грохоте волн, разбивающихся о клыки скалистого залива – ни один корабль не сумел бы сюда вплыть, и никто бы не сошел по отвесной стене – и Агилатила впервые замолчал, когда ели холодную пищу: сыр и сухари, запивая их горькой агриттой. Небо было серым, тучи низкими, разбухшие злыми ферментами аэра и пироса, сильный западный ветер гнал их над островом, сбивая в массивные кучи, – и лишь благодаря этому время от времени открывались грязные небеса.

Отрыгнув, старый контрабандист вытянулся навзничь, подложив руки под голову. Господин Бербелек понял, что это не остановка на середине пути, что они добрались до места. Сидел рядом, на своем плаще, пожевывая стебель зимней травы. Две рыбацкие лодки отважно галсировали наперекор вздымающимся волнам и порывистому ветру, их низко опущенные паруса то появлялись, то снова исчезали на фоне темно-зеленой купели.