Текст книги "Русская комедия"

Автор книги: Владислав Князев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

И они выпили по второму стакану.

– Теперь и у меня мысль течет не как в школе номер два, не как в нашем гуно или Академии педнаук. Гораздо шире, гораздо глубже и совершенно с иным поворотом, – заговорила директриса Рогаткина. – Вы намекаете на то, что наше время – совершенно особое. Лучшее, что могут сделать наши дети, когда вырастут, это стать завсегдатаями забегаловки. Не так ли, моя коллега по воспитательному дурдому?

– Именно так! – обрадовалась Указкина. – А потому если мы любим детей, то обязаны оставить их на второй год. Всех до одного! И не только на второй год. На третий, на четвертый, на десятый… Чтобы наши воспитанники не выходили из школы до самой пенсии по старости. Пока не кончится это совершенно особое время.

– Вы намекаете на то, что наша школа номер один должна стать образцово-показательной школой нового типа, – догадалась Рогаткина. – Не школой отличников, как школа номер два или как московские школы. Образцово-показательная школа по-колдыбански – это школа вечных второгодников.

Она в волнении налила третий стакан себе и своей соратнице по воспитательному беспределу.

– Однако что скажет на этот предмет гуно, что возразит Госпедак и что разнесет по всему свету школа номер два? Не болит ли у вас об этом голова, Антонина Титовна?

– Здесь нет Антонины Титовны, – решительно возразила Указкина. – Мы с вами – спасательницы эпохи. Ну?

– Ну! – согласилась Рогаткина, да и как иначе: полный стакан, подобно мощному подъемному крану, тянул ее руку вверх. – Теперь пусть у Госпедака, а равно и гуно болит голова. От того, что скажем мы. А если школа номер два разнесет против нас хоть слово, ее саму разнесут. Наши воспитанники.

– За Особую Колдыбанскую Истину! – воскликнули дистервеги, песталоцци, а равно макаренки и авось-небоськины наших дней.

Ну и, конечно, ульк! И будто бы даже послали еще за одной бутылкой. Преподавателя физкультуры. Потому что он делает всё не думая. Однако физрук на сей раз подумал и – не будь дурак – взял две бутылки. И не прогадал. Великие педагогические дамы оказали ему великую честь: пригласили за стол третьим…

* * *

За эту небылицу, конечно же, ухватился Геракл.

– Итак, для истинных колдыбанцев переплыть Тихий океан – всё равно что бидон рассола с похмелья выпить. Это я понял, не дурак, – потешался любимец олимпийских богов. – Но объясните мне, бесподобные волжские дельфины, киты и акулы: из чего же следует, что после встречи с вами школьный Атлас обрел новую силу и теперь бремя воспитания ему совсем не в тягость?

– Это следует из того, горе-аналитик, что директор школы Рогаткина немедленно издала специальный приказ: «Так называемых отцов близко к школе не подпускать!»

– Н-да, – не нашелся что возразить Геракл, но снова вдался в полемику.

– А помните, с какой радостью ваш выкормыш Антоша посылал вас на гибель? Даже злыдня Гера зажала уши от ужаса.

– Ха! – улыбнулся Лука Самарыч! – Мадам Гера мыслит, извиняюсь, по-московски.

Далее он поведал, что аналогично повела себя и Антонина Титовна Указкина на совместном родительско-ученическом собрании. Дескать, я зажимаю уши, а вот Добронравов пусть похвалится, как он ликовал, когда родители-отцы отправились погибать.

Но Антоша не уронил чести «Утеса».

– Уважаемая пестунья! – очень вежливо отвечал он АТУ перед лицом родительской общественности шестого «А». – Несмотря на то что вы собственноручно поставили мне «двойку» по русскому языку, я хорошо разбираюсь в глаголах совершенного и несовершенного вида. На моих глазах истинные колдыбанцы уже многократно, а равно вдохновенно погибали лютой смертью. По-ги-ба-ли. Но… еще ни разу не по-гиб-ли!

– Классика! – восхитилась АТУ и собственноручно, под аплодисменты родительской и ученической общественности, поставила Антоше в дневник «пять с плюсом».

– Вот это да! – изумился Геракл и ухватился за вымыслы и домыслы.

– А знаете, как угорала от смеха над вашей былиной сеструха Афина? Скажи, говорит, своим колдыбанским мюнхгаузенам, что скорее я рожу одиннадцать негритят, чем Волга остановится или повернет вспять. Век Интернета, а они такие сказки плетут.

– Ну, это вы совсем зря, это вы просто скептик дальше некуда, – обиделся Лука Самарыч. – Я передам для мисс Афины подборку газетных публикаций. Сейчас у нас обсуждается важная хозяйственная проблема. Как организовать на современном уровне перевозку грузов с левого берега на правый. Одни специалисты как раз и предлагают заасфальтировать Волгу в районе Самарской Луки. Что станет в таком случае с Волгой? Ну, это уже другой вопрос. Главное, что заасфальтировать русло реки гораздо дешевле, чем строить через нее мост. А другой проект еще интереснее: повернуть Волгу вспять, чтобы она текла в Ледовитый океан. Что станет в таком случае с Каспийским морем? Ну, это уж, извините, совсем не вопрос. Каспий с недавних пор принадлежит не столько нам, сколько соседним сопредельным странам. Так с какой радости наша Волга должна впадать в получужое море?

– Ну пусть я – горе-аналитик, пусть я – скептик, пусть я – осел вислоухий, – не унимался Геракл. – И все-таки колдыбанские дети не похожи на вас, своих отцов.

– Какой же вы циник! – развел руками Лука Самарыч. – На кого же, по-вашему, похожи наши дети? На датского короля, что ли? Да неужели бы тогда колдыбанки не выбили из него королевские алименты!

– Сдаюсь! – поднял руки вверх Геракл.

Ну вот, давно бы так. Хотя, конечно, есть вопрос для большой, для очень большой науки.

Если все наши дети станут, как и задумали, аферистами да рэкетирами, то кого же они будут обманывать и обирать? Опять нас, что ли? Тогда, может, и правда, уплыть в сторону самых дальних берегов? Хоть кролем, хоть баттерфляем, хоть топором.

Часть третья

Глава десятая

Итак, мы, истинные колдыбанцы-удальцы, развивая историческое соревнование с героем всех времен и народов – непревзойденным Гераклом, победили злобных змей, жестокого дракона и вероломного титана нового типа – этих неохолопов безвременья, этих опаснейших служителей низких и бескрылых, пустых и никчемных лжеистин.

Пока, правда, эти злейшие враги человечества были повержены только на территории ПОПа № 13 «Утес» (полезная площадь – 98 квадратных метров, а с туалетом во дворе – 100,5 квадратных метров). Однако мы не сомневались, что в ближайшее время указанные чудовища прекратят терзать умы и сердца всех граждан Самарской Луки, потом – Средней Волги, далее – Европы, еще далее – Азии. А там уж, глядишь, люди всей Земли, спасенные от хищных лап безвременья, возликуют и прославят Особую Колдыбанскую Истину.

Признайся, читатель: ты, небось, уже рвешься стать нашим союзником, тебя так и подмывает тоже кого-нибудь победить и выпить ему в одолжение. Но… Догадываемся, ведаем, чуем, что смущает тебя. Уж очень мы постоянно рискуем. Ходим по лезвию бритвы. Стоим на краю пропасти. Буквально сию минуту окажемся в объятиях неминуемой смерти…

Хорошо бы, – думаешь ты, ушлый и дошлый, – усовершенствовать методику и методологию колдыбанских побед. Создать эдакую особую науку побеждать. Чтобы по-суворовски: даю час на размышление и – нападаю. Или по-кутузовски: не жду ни минуты и отступаю. А лучше как Цезарь: пришел, увидел, победил. Но совсем бы хорошо, чтобы никуда и не ходить. И не надрываться. И не нервничать. А то флакон валерьянки, особенно в твердой упаковке, стоит сейчас почти столько же, сколько стакан «Волжской особой».

Правильно мыслишь, читатель. Буквально сию минуту наша историческая битва с безвременьем повернет еще на пятьсот градусов. Будет тебе, читатель, а равно внукам и правнукам удивительная, совершенно особая наука побеждать по-колдыбански…

Впрочем, всё по порядку. Как у Гомера и Гюго. Не хуже, чем в научной диссертации. Хлеще, чем в милицейском протоколе…

Собравшись в «Утесе» после блистательной победы над нео-Атласом, истинные колдыбанцы, естественно, были в приподнятом настроении.

После второго стакана, когда мысль взяла решительный старт для новой широты и глубины, Лука Самарыч решительно обратился к Гераклу:

– Ну, какой там у нас теперь подвиг по плану?

Геракл почесал затылок и вдруг принял загадочный вид:

– А сверх плана можешь? Так сказать, специальный подвиг, по заказу?

– Спецзаказ? – понятливо отозвался наш вожак. – Это по-нашему, по-колдыбански. И мазут, и сажу, и резину – всё даем сверх плана. Для Европы, для Азии, для чукчей американской Аляски.

– Я хочу предложить кое-что похлеще сажи и мазута. Такой подвиг, что чукчи французами станут, – так же загадочно продолжал Геракл. – Но если откровенно, то очень сомневаюсь, справишься ли ты, не надорвешься ли.

– Вчера в наш гастроном завезли уцененный фарш и ливерный паштет. Так что сейчас я в отличной форме, – похвалился герой и похлопал себя по животу. Тот отозвался гулко и мощно, как Молодецкий курган перед оползнем или обвалом. – Какое неслыханное чудовище мне предстоит ноне уложить на сыру землю?

– Уложить. Именно уложить! – опять по-плейбойски захихикал сынок Зевса. – Только не на сыру землю. На белоснежную простыню. Усыпанную лепестками белых роз. И не чудо-вище, а чудо-вещь. Иначе говоря, предмет безумных желаний.

– Эк, как вас развезло! Как наших цеховых поэтов, – удивился Лука Самарыч и взглянул на Ухажерова. – Вы, наш Ромео, догадываетесь, о чем он толкует?

– Назовите, пожалуйста, номер вашего спецподвига, – попросил Геракла Ухажеров, доставая из своего портфеля нужную хрестоматию и справочник.

– Номер тринадцать, – с веселым вызовом объявил Геракл и заранее захихикал.

– Такого номера здесь нет. Всех подвигов двенадцать.

– Я и говорю: сверх плана, – горделиво возразил эллин. – Это такой подвиг, для которого даже у ваших волжских сказителей-мюнхгаузенов слов нет.

– Ну не томите душу! – заговорил его соперник. – Рассказывайте.

– Ох, порасскажу! Будет что послушать вашим внукам и правнукам, – многозначительно пообещал Геракл. – Только усядусь сейчас поудобнее, а то наверняка от своего рассказа сам со стула упаду. – Он вцепился в стул обеими руками:

– С чего же начать? С начала? С конца? Или с середины? Ох, сейчас упаду… Короче, их было сорок. А я один. Ох, и бился я с ними, ох, и сражался!

– Да кто они, кто?

– Только не падайте! Царские дочки. Сорок сестер. Одна другой краше. И с каждой красавицей я исполнил дуэтом очень волнительный романс и совсем разволнительный роман-с.

Так вот оно что! Любовное приключение. В сорока дублях. Да, тут даже древнеэллинский бог – при всей своей темноте – светскими каламбурами залопочет.

Колдыбанцы, однако, не торопились ахать и восторгаться:

– Сорок царевен – это грандиозно. Прямо женская рота. Только без сапог и, надо полагать, без огнестрельных средств самообороны. Но история знает и более впечатляющие прецеденты. Например, в гареме царя Соломона было пятьсот жен.

– Так это жены! – замахал руками Геракл. – Во-первых, ублажать жен – это не героическое деяние, а супружеские обязанности. А во-вторых, стал бы я со своими законными женами чикаться и надрываться до потери пульса! Поцеловал в щечку – и за это пусть скажут спасибо.

– Пожалуй, вы правы, – согласились колдыбанские философы. – С чужой женой – не со своей. Не так-то просто показать себя героем. Тут уж – никакой показухи и халтуры… Однако есть удивительные примеры и по линии внебрачных похождений. Дон Жуан, скажем, специализировался как раз по чужим женам. На его счету – не менее ста побед.

– Ха! – отмахнулся древнегреческий секс-гигант. – Не спорю: чужая жена – это лихо. Прямо вулкан Везувий. Причем не спящий, а действующий. Неизвестно еще, кто больше герой, кто кому спасибо за любовь, за ласку должен говорить. А вот у меня было поле деятельности… Как бы поинтеллигентнее выразиться, а то сеструха Афина меня то и дело пошляком обзывает. Короче, не колхозное поле, а дикий, нетронутый луг.

– В каком смысле? – не сообразили философы.

– В таком смысле, что бился я… с юными девственницами, – раскололся наконец любимец Олимпа. – Представляете? Сорок юных девственниц. И все моими стараниями стали женщинами. В одну ночь! Причем со знаком качества. То есть с зачатием. Есть олимпийский рекорд! Физкульт-ура!

По его словам, жил-был в Древней Греции один такой царь Н. И было у него сорок дочерей. Одна краше другой, и потому у каждой из них было по сорок женихов. Всего, значит, тысяча шестьсот. Не слабо, но женихи – все простые смертные. А папашка-царь был малость с причудами и хотел, чтобы дочки народили ему обязательно внучат-героев. И тут как раз забрел к нему по пути в гости достославный Геракл.

«Это – то что надо, – решил царь, стороны той государь. – И генетика люкс, и родословная – предел мечтаний: к самому Зевсу в прямые родственники попадем».

И оказывает, значит, Гераклу царское гостеприимство. Всю неделю кормит как на убой. А в кушанья все время приворотные снадобья незаметно подмешивает. Результат не замедлил сказаться. Суровый воин вдруг почувствовал в крови любовный огонь, а во всех органах и членах – непреодолимое томление. Даже в своей непробиваемой голове. Стал он видеть эротические сны. Да и днем места себе не находит. Короче, возбудился, как столичный студент на деревенских танцульках.

– Пойду-ка я домой, к жене, – говорит царю.

– Что так? – делано удивляется тот.

– Время воевать, а время – любить, – отвечает Геракл по-донжуански.

– Похвальное желание, – одобряет его царь. – Только зачем далеко ходить? Любовное ложе уже ждет тебя, герой. И не в одной, а в сорока спальнях. Добро пожаловать, и, как говорится, семь футов под килем.

И предоставляет в его полное распоряжение всех своих раскрасавиц дочек:

– Специально для тебя, сын Зевса, берег их. Девы они у меня, девственницы.

– За что мне такое счастье? – дивится Геракл.

– Да просто так, для интересу, – отвечает папашка-царь. – Ты только представь: сорок внуков будет у меня, и все – от одного отца, и все – на одно лицо. Стало быть, не надо голову ломать, кого из них держать за любимчиков. Всем одинаково: и по прянику, и по щелобану промеж глаз. И никто на деда не в обиде.

Короче, за спасибо Гераклу высший кайф, задаром, на халяву. Только одно условие: надо сделать сорок дев матерями в одну ночь. Чтобы, значит, потом на предмет дней рождения большой мороки не было. Не сорок раз в году именины устраивать, а враз отмучиться.

– Ну не придурок этот царь? Сделай ему за ночь то, что дивизия их женихов за год не сумела, – посетовал Геракл. – Признаюсь честно, мужики: я тогда заколдобился. «Сеструха! – кличу Афину. – Мне капут. Что делать будем?» Ну а сеструха-то у меня боевая. «Вперед! – командует. – Зевс не выдаст, дева не съест». И своим сверкающим копьем потрясает. Эх, думаю, нашел с кем советоваться. Она ведь, между нами, тоже пока дева, что с нее взять.

– Тебе, Афинушка, – говорю, – хорошо копьем махать. Оно у тебя железное. А у меня, если ты биологию учила, вроде как надувное.

– Пошляк! – ругается моя сверхумная сестричка. – Чтобы ты знал: на любовном ложе головой надо работать, головой!

Полубог постучал себя по лбу, дождался, когда гулкое эхо в Жигулевских горах отзовется и утихнет.

– Думал я тогда, что хана будет моей бедной головке. Но, как видите, цела тыква, – порадовал он нас. – А теперь извините: зря уши развесили. Конечно, вам охота послушать про ту дивную ночку со всеми подробностями, но… Мужики, я же все-таки джентльмен, а джентльмены не разглашают женских тайн. К тому же Афина строго-настро го засекретила методу, которой она меня научила. Ноу-хау, дескать. «Впрочем, – говорит, – у тебя все равно ума не хватит рассказать путем, что и к чему». Хотел я было ее отбрить: мол, сама богами обижена, девственница несчастная. Да ладно: замуж выйдет, тогда посмотрим, как ей это «ноу» насчет «хау» поможет.

Благородный герой злорадно улыбнулся и снизил голос до шепота:

– Назло Афине несколько секретов я вам по-товарищески выдам.

Мы снова развесили уши.

– Во-первых, – Геракл загнул мизинец, – когда вам доверят сорок дев, не начинайте с блондинок, а то провалите акцию. Почему так? А потому, господа плейбои, что с блондинками постоянно отвлекаешься на всякие думы. Где они такие золотые локоны достали? За какие бешеные деньги? Можно ли эти локоны погладить-потрепать или себе дороже обойдется? Короче, время попусту тратишь да и забываешь, зачем ты, собственно, здесь оказался.

– Второй совет, – продолжал засекреченный Казанова. – Если ты нормальный, а не математик Лобачевский, то после пятнадцати-двадцати со счета обязательно сбиваешься. Отсюда возможны всякие недоразумения при подведении окончательных итогов. Чтобы избежать этого, по выходе из каждой спальни надо ставить на двери хороший-прехороший крыжик. И не мелом, который запросто сотрут, а ножом, гвоздем, секирой. Дверь, конечно, жалко, теперь ее – только в капремонт или вообще в печку. Зато учет железный – ни одно КРУ, ну, в смысле контрольно-ревизионное управление, не придерется.

– И, наконец, главное! – Геракл загнул почему-то все пальцы на обеих руках. То ли со счета сбился, то ли действительно собирался открыть нам куртуазный сверхсекрет. – Главное, господа донжуаны, не терять бдительности после финиша всего марафона. Вышел я от последней девы – меня ликующая толпа встречает. Овации, цветы, здравицы… Ну я и рассиропился. Подсовывают мне какие-то бумаги, и я не глядя их подмахиваю. Одну, вторую… десятую… сороковую. Думал, автографы на память раздаю. А это, оказывается, были заранее заготовленные исполнительные листы на уплату алиментов. Собственными руками сорок раз сделал себя алиментщиком.

Геракл покачался вокруг своей оси, потому что действительно было самое время упасть со стула, но махнул рукой:

– Не в деньгах, господа мужики, дело. Обидно, когда тебя обдуривают или за жмота считают. Сказали бы сразу прямо: за телок… ой, сейчас Афина убьет… за девственниц берем в три раза дороже… Да хоть в десять раз! Нешто мы жлобы? Чать, понимаем, что такое дева-девственница. Ну?

Истинные колдыбанцы живо откликнулись на столь волнующую тему. Оно и понятно: тут даже жлобоватый Змей-Горыныч курским соловьем зальется. Правда, в силу своего патриотизма колдыбанцы не стали подражать курскому соловью, а застонали средневолжской иволгой.

– О-о-о, девственницы! – застонал первым Безмочалкин. – Вот бы сформировать из них в нашей бане женское отделение. На такое отделение сам Неумывакин завом пойдет.

– Девственницы! – простонал Молекулов. – И абсолютно все – в роддом. О-о-о! Какой грандиозный скандал! Директриса Рогаткина обязательно слетит с работы.

– О-о-о! – удовлетворенно постонал и Самосудов. – Девственницы, да еще несовершеннолетние… Полковник Фараонов запросто оформит их как пострадавших и – в годовой отчет, да еще и в доклад на всероссийском совещании.

– О-о-о! – начал балдеть и Профанов. – Представляю, как позеленеет от зависти просвещенный Запад, слушая мои просветительские лекции о тринадцатом Геракловом подвиге в колдыбанском варианте. Да и Востоку будет не до сна. Особенно во время показа наглядных видеоматериалов.

– О-о-о! – раздался слабый стон Ухажерова. – Рогнеда наверняка узнает в Геракле меня и наконец-то поймет, в чем ее счастье.

В другой раз мы объяснили бы этому инвалиду безответной страсти, что его рассудительную Рогнеду интересует не столько сказочное геройское любвеобилие, сколько сказочные царские алименты. Но сейчас нам было некогда. Мы спешили к барной стойке.

– За любовный подвиг Луки Самарыча! – провозгласил флагманский столик.

На сей раз и придирчивый Геракл, и даже бармен-перестраховщик Подстаканников забыли про бюрократию: дескать, а когда же подвиг? Ясное дело, что такой обалденный подвиг любой гражданин, и тем паче былинный герой, готов совершить в любую минуту. И в любом случае за такой подвиг надлежит в любую минуту поднять стаканы. Вопрос только один: «Как дать пить?»

Мы уже начали было уверенно озвучивать его, как вдруг… нас огорошил встречный вопрос:

– Соратники и единомышленники! А что такое… м-м-м… что такое девственницы? – Это мычал, представьте себе, сам Лука Самарыч. Мы опешили. Вопрос действительно на засыпку.

– Что такое девственницы? – совсем иным, чем еще минуту назад, голосом промямлил Безмочалкин. – Если моя ревнивая жена услышит, что меня интересует подобная тема, – мне каюк. И суд присяжных оправдает ее: дескать, он слишком много знал.

– Я тоже лучше промолчу, – засмущался Молекулов. – А то наша директриса Рогаткина даст волю своему самодурству. Мол, если вы – специалист такого профиля, поручаю вам по совместительству исполнять обязанности школьного акушера.

– Заранее предвижу, как раскричится полковник Фараонов, – покачал головой Самосудов. – Зачем, мол, нам девственницы, если министерство обещает спецпремию за работу с проституцией!

Самый просвещенный колдыбанец Профанов тоже имел растерянный вид.

– В современных энциклопедиях ни слова не говорится о девственницах, – пробормотал он. – Даже в разделе «Устаревшие понятия».

Мы с надеждой посмотрели на Ухажерова: не внесет ли он ясность в туманную тему? Ведь его Рогнеда участвует в конкурсах в качестве мисс, что в переводе означает «девица». По крайней мере, это где-то рядом со словом «девственница».

– Девственница, то есть девица, или же дева, – трепетно молвил вечный жених, – это… это – сама невинность, само целомудрие. В качестве примера можно назвать много славных имен. Это легендарная Орлеанская дева – Жанна д’Арк. Великая Британская дева королева Елизавета. Это, наконец, без пяти минут королева ножниц, моя невеста Рогнеда.

Такое пояснение лишь вконец запутало проблему. Но тут на помощь пришел голос свыше.

– Телок! – одернул он Ухажерова. – Девственницы – это соплячки из пятого «А».

– По-почему так? – заволновался Ухажеров, пораженный явной несовместимостью услышанной информации с его представлениями. – Ведь Рогнеда – не в пятом «А».

– А потому, – пояснил бессердечный голос свыше, то есть Антоша Добронравов. – Соплячки поклялись, что в следующем учебном году они все перестанут быть целомудренными девицами, а станут умудренными девицами.

– О моя Рогнеда! – только и простонал Ухажеров. – Даже пятиклассницы подают тебе дурной пример. Как же трудно в таких условиях быть такой невинной!

Мы помрачнели. Конечно, не тяжкая участь Рогнеды повергла нас в уныние. Мы были уверены, что ее спасать не надо. Она сама знает, как это сделать. В любую минуту, при любой погоде, невзирая на любые препятствия, даже такие, как целомудренные залеты своего воздыхателя.

Нам открылась суровая истина. Чтобы повторить блистательный, как северное сияние, тринадцатый подвиг Геракла, нашему Луке Самарычу придется дождаться, когда общественная мораль объявит стыдным для несовершеннолетних девиц не только смотреть крутые эротические фильмы, но и делать то, что считается в этих фильмах крутым. Но такой поворот событий в ближайшее столетие не более вероятен, чем северное сияние над Волгой.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, а тебе, дедушка, шиш на опохмелку.

И тут…

– Атас! – раздался истошный вопль обличителя соплячек из пятого «А». – Справа под прямым углом на абордаж идет девица!

Мы глянули в окно и замерли. Со стороны города Рязани, которую некогда обобрал лютый хан Батый, и прямо от Колдыбанского управления торговли, где лютует, обирая земляков, начторга Коробейников, к «Утесу» двигалась «чудо-вещь», как изящно выразился Геракл. По паспорту она значилась Степанидой Захаровной Голенищевой. Отметка об ее женском целомудрии в паспорте, конечно, не содержалась, но на сей раз мы без сомнений приняли слова нашего чердачного младенца как истину. Хотя Степанида Захаровна училась в пятом классе лет тридцать тому назад, но в шестой класс так и не перешла. Не только в том смысле, что после пятого класса сразу двинула в торговлю, но и в том, что осталась на уровне соплячек пятого «А». То есть девой-девицей. Любой мужчина, познакомившись с Голенищевой, мог поручиться за это головой, и даже больше чем этим предметом – ну чем угодно.

Голенищева прибыла на берег Волги из Рязани в начале этого года и приняла хлебную лавку нашего микрорайона.

– Баба рязанская. Значит, парную любит, – заметил тогда Безмочалкин. – Предполагаю, будет на что посмотреть. Разумеется, глазом эстета. Ну что ж, посмотрим.

Все догадались, что в бане № 1 намечается взаимопроверка женского отделения. Вот устраиваются эстеты! Но что без толку завидовать…

– А мне как раз завтра за хлебом идти, – нашелся Молекулов.

– И мне тоже…

– И я давно за хлебом не ходил…

Всем, даже Роману Ухажерову, оказалось пора идти за хлебом. Оно и понятно: не хлебом единым жив человек.

Чтобы не создавать очередь в хлебной лавке, решили прибегнуть к жребию. Право первой покупки разыгрывалось так же горячо, как и право первой ночи. Удача сопутствовала Профанову. Оно и справедливо: Безмочалкин все равно увидит Степаниду в бане, а уж на лекцию бабу рязанскую точно не затащишь.

Несмотря на мороз, все собрались до открытия торговой точки. Очень уж не терпелось увидеть, какая она, наша новая царевна булочек, пышек и всякой сдобной бакалеи.

Когда Голенищева появилась, было темновато. Поэтому всем показалось, что она не одна, а с кем-то еще. Но нет, выяснилось, что Голенищева – просто такая солидная. На ней были шикарная французская дубленка и прелестные австрийские сапоги. Дубленка трещала, сапоги стонали.

Профанов стартовал на свидание. Оно было горячим, но коротким. На приветливое: «Доброе утро», – ему выдали: «Хлеб только черствый», на любезное: «Будьте добры», – он получил: «Не нравится – иди в другое место», на: «Спасибо, благодарю», – он недополучил десять копеек сдачи. По этому поводу покупатель тактично промолчал, но хозяйка лавки пояснила: «На десять копеек попросишь у жены». Просветитель удивился: «Позвольте полюбопытствовать: а что я могу попросить на десять копеек у жены?» «Венской сдобы», – отрезала как ножом Голенищева. Больше вопросов у Профанова не было.

– Ваш черед, – ехидно сказал он Молекулову. – Советую занять положение «стоя навытяжку». Еще лучше «лежа», причем за хорошим укрытием.

Молекулов с научной точностью рассчитал свой ход. Учитывая неудачный опыт Профанова, он решил прибегнуть к ловкому маневру. Положил на прилавок ровно сорок копеек – чтобы без сдачи.

– Мне буханку орловского, пожалуйста, будьте любезны, если вас не затруднит.

Но не на такую напал. Царевна лавки выложила перед ним буханку, которая была как бы надкусана – пожалуй, на десять копеек. Этот беспрецедентный случай в хлебобулочной торговле Голенищева пояснила так:

– Жена есть? Ну вот, ей пусть и достанется поменьше, а то фигуру испортит.

Молекулов, конечно, не стал заводить дискуссию из-за фигуры жены, он лишь сказал очень тепло: «Спасибо, благодарю, весьма признателен». Но и это не смутило Голенищеву.

– А книгу жалоб не получишь! – рявкнула она и зачем-то стукнула по прилавку огромным ножом-хлеборезом.

Молекулов, конечно, не дрогнул, но в портфеле его раздался какой-то непонятный шорох. Когда мы проверили, оказалось, что все косые и кривые буквы в ученических тетрадях, а равно и в научных записях самого учителя вытянулись по стойке «смирно».

Следующая очередь на тет-а-тет была Самосудова. Он настроился весьма решительно. Поправил погоны, двинул вперед кобуру и достал из кармана милицейский свисток. Мы поняли его маневр: если не пленят погоны, то испугает кобура, ну а в крайнем случае придется прибегнуть к знаменитому самосудовскому свистку, звуки которого способны вызвать оползни в Жигулевских горах и судорожную икоту у микрорайонных хулиганов.

Самосудов уже было лихо козырнул нам на прощание, но тут синьорина Степанида вышла на балкон сама. Балкон, то есть крыльцо магазина, жалобно застонал, а Голенищева звучно, по-стрелецки, кликнула своего грузчика Федота. Тот не отозвался, и наша прекрасная девица выдала такую руладу, что даже Безмочалкин, давно адаптировавшийся к тропической жаре женской парной, начал утирать платком лоб.

Самосудов сунул было свисток в зубы, но тут на клич Голенищевой отозвались Жигули. Они послушно повторяли за ней каждое слово, поддакивали всему, что она ни скажет. И «так твою так», и «эдак твою разэдак», и «кипит твое молоко на моем примусе». Это было столь убедительно, что ментовская кобура сама съехала назад, погоны повисли, а грозный свисток внезапно заржавел. Оно и понятно: кто же осмелится вступить в спор с существом, которому не решаются перечить даже наши седые Жигули, лично знавшие грозных волжских атаманов? Тут и разудалый Соловей-разбойник не пикнет.

– Нецензура в общественном месте! На моем участке! Это же прямо статья 203: штраф до ста рублей или лишение свободы сроком на год, – и Самосудов грозно топнул ногой.

Но резонанс был не тот. Ибо дело происходило уже не на крыльце лавки, а под крышей «Утеса».

– Был на свете Стенька Разин, теперь – Стенька из Рязани, – горько скаламбурил просветитель Профанов.

– Что там Разин! – возразил Самосудов. – Сущий хан Батый. Разве что в юбке. Но это ничуть не освобождает от уголовного преследования. Если даже юбка выше колен и с разрезами.

Короче, истинные колдыбанцы зареклись ходить на тет-а-тет к рязанской бабе. О том, что мы, как всегда, были правы, свидетельствовали и агентурные показания нашей тети Насти. Она работала по совместительству и в хлебной лавке и, естественно, знала, что там было, есть и будет в каждом углу и в каждом закутке. Так вот, в одном из закутков, где стоят мешки с комовым сахаром, грузчик Федот однажды решил блеснуть чувством юмора по поводу бюста Голенищевой. Указав пальцем на вырез в блузке, он похвалил: «Эх и кладовка у тебя! Пуд бриллиантов поместится!» Невинно ощерясь, грузчик потрогал «кладовку» и загрузил в нее полную горсть, то есть почти пуд, семечек. В следующее мгновение грузчик Федот, которого всегда приглашали вытаскивать застрявшие в колдобинах КамАЗы и бульдозеры, взлетел, яко пушинка, под потолок и приземлился на мешки с сахаром. К счастью, он не стал инвалидом, но комовой сахар сделался вроде как пиленый, во всяком случае, раскрошился на мелкие кусочки…

Вот какую деву-девицу подсунула нам судьба вместо сорока прелестных царевен…

Дева, она же Стенька Разин, а равно хан Батый в юбке, прибыла в «Утес» на своем хлебном фургончике. Вместе с нею был грузчик Федот. Он открыл заднюю дверь фургона и стал вытаскивать оттуда огромный мешок. Это почему-то получилось у него не сразу: тяжело, может быть? Голенищева вспыхнула как спичка. Одной рукой она схватила пяти– или десятипудовый мешок, потрясла им в воздухе и сгоряча припечатала к Федотовой хребтине. Тебе бы только, дескать, бриллианты из бабьих лифчиков таскать.