Текст книги "Два Генриха"
Автор книги: Владимир Москалев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Глава 16. Поход на Рим
Беседа с Бруно не прошла бесследно. Несмотря на известные связи с римской знатью, Генрих решил покончить с ней, посадив на престол своего ставленника. Графы, конечно, поворчат для приличия, но очень скоро станут такими же послушными псами, как и при Бенедикте. С хозяином следует жить в дружбе, огрызаться на него – себе же во вред.
Через день во дворце собрался Королевский совет, на котором разрабатывался в деталях план выступления в поход. Приехал на муле епископ Бамберга, теперь уже канцлер, Суитгер – сорокалетний мужчина среднего роста, белокурый, круглолицый, с жестким взглядом серых глаз. Черты его лица можно было бы назвать правильными, если бы не нос, по ошибке сотворенный природой огромных, до неприличия, размеров. Казалось, будто на место носа водрузили увесистую грушу. Толкнув Агнес в бок, Полет не преминул высказаться по этому поводу – вполголоса, подождав, пока она наклонится к нему:
– Я не раз говорил Генриху: кто-то из родни епископа остался без носа.
– Любопытно, почему же это? – с интересом спросила она.
– Этот нос на двоих рос.
– Не вздумай сказать об этом самому епископу, малыш, – усмехнулась дочь аббатисы.
– За это, став папой, он отлучит меня от церкви? Немного же ему на это понадобится ума. Братца Генриха не с чем будет поздравить.
– Не волнуйся, этот человек достаточно умен, чтобы не обратить внимания на реплику шута. Но все же придержи язычок: улыбнувшись в ответ на шутку, он может затаить зло.
Вия, поглядев на епископа Суитгера, сказала сыну:
– Этот человек долго не протянет. Он болен.
Ноэль искренне удивился:
– Но ведь он совсем не стар. Посмотри на его здоровый цвет лица, живой взгляд, теплую улыбку. Кто скажет, что канцлер страдает от какого-то недуга?
– Я видела его походку. У него воспалена и кровоточит кишка, она заставляет его постоянно раздвигать ноги.
– Разве это может привести к гибели человека?
– Болезнь недавняя, это видно по лицу. Ее можно излечить, но нет ничего легче, как спровадить такого человека в могилу тому, кто хочет его смерти; достаточно рекомендовать от болей свинцовую воду – раствор, настоянный на порошке свинца.
– Полагаешь, у него есть враги?
– Найдутся, едва на его голове окажется тиара.
– Черт возьми, матушка, от твоих предсказаний веет холодом. Не думаешь ли ты, что следует предупредить епископа?
– И что ты ему скажешь? Чтобы он не слушал врачей? Нет, Ноэль, он не поверит. Лучшее, что за этим последует, пропустит твои слова мимо ушей; худшее – станет опасаться тебя, подозревая скрытого врага. Я ему никто, и мои слова для него – пустой звук.
– Что если сказать о твоих опасениях королю?
– Он только посмеется.
– А епископу Бруно?
– Идем к нему, – согласилась Вия, подумав. – Оба пастыря скорее поймут друг друга, к тому же, думаю, Бруно вполне устраивает такая кандидатура.
Вечером состоялась эта беседа, но Вия пошла одна. Когда она вернулась от епископа, сын удивленно воскликнул:
– Матушка, да на тебе лица нет! Что случилось? Граф Бруно отказался выслушать тебя?
– Напротив, – ответила Вия, устало опускаясь на скамью, – он сделал это с величайшим вниманием. Он так подробно расспрашивал меня про то, чего не следует делать канцлеру, что я засомневалась, верный ли сделала шаг. Он что-то говорил мне, а я долго смотрела на его лицо, казавшееся мне внушающим страх в отблесках пламени свечи. Потом я оглядывала его фигуру, глядела в профиль и в какой-то момент увидела на его голове…
– Что же ты увидела, матушка?
Вия в упор посмотрела на сына и произнесла голосом, который показался ему зловещим:
– Ноэль, это была тиара!
– У графа Дагсбурга? Значит, он станет папой?.. Но как же Суитгер?
– Он обречен. Рассчитывая подарить друга, я дала ему врага. Думаю, у Бруно найдется немало сторонников в Италии. К тому же, ты говорил, король Генрих приходится ему племянником? Вот и путь к трону. А если припомнить еще клюнийскую реформу, которую так некстати поддерживает твой брат и горячим сторонником которой слывет епископ…
– То что из этого? Не станут же враждовать дядя с племянником, если у одного на голове окажется корона императора, а у другого – тиара?
Помолчав немного, словно обдумывая ответ, Вия промолвила:
– Одно могу сказать: не стоит королю слишком доверять своему дяде. Речное дно обманчиво: кто сможет угадать, где омут? И глазом не успеешь моргнуть, как уйдешь под воду.
– Господи, матушка, что за зловещие у тебя мысли! Не ошибаешься ли ты, полагая, что реформа приведет к войне между светской и духовной властью?
– Подождем событий, Ноэль. Ни к чему заглядывать столь далеко. Пока жив твой брат, империя будет верховодить. Он сильный, его кнут заставит папство пасть на колени.
– А после него?
– Кто о том ведает?
– Долго ли проживет Генрих, как думаешь, матушка? Что говорит по этому поводу твоя наука?
– Для этого мне надо взглянуть на его ладонь, сынок.
– А по внешнему виду? Ведь ты говорила, умеешь распознать болезнь по морщинам, ногтям, опухолям… Не пойму только, как тебе это удается.
– Я ведь тебе говорила, что жила с палачом. Умный был человек, Ноэль; вскрывал трупы, разглядывал внутренности, а потом изучал кожу: пятна на ней, ямы, бугры и тому подобное. Например, если видел морщину поперек подбородка, говорил, что этот человек испытывал известные трудности в общении с женщинами или с женой, если таковая была у него, и, скорее всего, не имел детей. А если видел под глазами круги цвета дубовой коры, утверждал, что осужденный страдал болезнью печени. Однако, представь, обладая столь глубокими познаниями, он был абсолютно беспомощен против обыкновенной простуды. Я, конечно, обучила его, как уберечься от этого или бороться, если хворь все же одержала верх, но не смогла спасти от самой страшной опасности, какую только можно себе вообразить. Он шел Компьеньским лесом близ болот, и его укусила гадюка, на которую он случайно наступил. Он сделал все, что полагалось в таких случаях, даже вырезал это место ножом и выбросил вон, но, видно, промедлил и яд попал в кровь. Когда он вернулся домой, я увидела, что он обречен. Противоядия при этих укусах нет. У него посинела и отнялась нога, потом другая, затем низ живота, мозг и сердце… Мне пришлось одной рыть яму: люди сторонились палача, обходили наш дом стороной.
– Жаль беднягу, – огорченно произнес Ноэль. – Его познания пригодились бы иным медикам, которые мало что смыслят в своем ремесле.
– Они и приходили к нему и даже хорошо платили за мудрый совет, а потом торопились к больному, выдавая чужие познания за свои. А когда его не стало, продолжали наведываться ко мне… Да, но я отвлеклась, ты спрашивал о внешнем виде короля… Ничего не могу сказать тебе, но, – прибавила Вия с улыбкой, – твой брат проживет еще не один год, в этом можно быть уверенным, если, конечно, не вмешается случай, как это произошло с Людовиком Пятым. Что же касается нашего нынешнего разговора, то о нем никто не должен знать. Утес крепче любой волны, разбиваясь, она умирает у его подножья, а чем скупее язык на слова, тем целее твоя голова.
Гертруда, узнав о предстоящем походе, долго не отпускала Ноэля, обвив руками его шею.
– Возвращайся скорее, любимый мой, я буду ждать тебя. Жаль, что не могу поехать с тобой; переход через Альпы не для фрейлин, так сказал король.
– Мне не забыть наших ночей; они оставили в моей душе сладостные воспоминания.
– Не пойму, отчего меня невзлюбила твоя сестра. Косые взгляды, пренебрежительный тон… Похоже, она ревнует. Не собирается ли за тебя замуж?
– Мне об этом ничего не известно. Но с чего у тебя вдруг такая фантазия?
– Я не слепая. Мне даже думается, она мечтает меня убить.
Ноэль рассмеялся:
– Перестань! Агнес вообще не любит женщин, разве это не заметно? Твоя беда в том, что ты одна из них.
– А королева? Как они сдружились! Их то и дело видят вместе: в церкви, на охоте, за трапезой, даже на балу. С ними шут, кормилица и маленькая принцесса.
– Она ведь женщина, Гертруда, как ты не понимаешь! Не приходило тебе в голову, что ей тоже хочется иметь детей, быть матерью, любить, наконец…
– Любить? – насмешливым тоном воскликнула дочь герцога. – Да ведь она ни одного мужчину не удостоила взглядом! Впрочем, и они отвечают ей тем же, хотя проистекает это не в силу отсутствия интереса к твоей сестре, а из страха перед ней. Боже, у нее рука, что молот! Вчера священник пригласил всех в церковь поклониться челюсти осла, на котором ехал Иисус. Услышав об этом, она так хватила кулаком по столу, что он дал трещину. Хорошо, что за этим не последовал второй удар. А когда сын барона фон Шлицвига осмелился сделать ей комплимент и захотел поцеловать руку, она рявкнула на него, повернула на месте и дала рукой шлепок под зад. Бедный Гюнтер пролетел, наверное, с дюжину пертик и чуть не вышиб себе мозги, повстречав на пути колонну.
Ноэль от души хохотал, слушая Гертруду.
– О какой же любви она мечтает, – продолжала та, – если смотрит на мужчин, как на шкодливых школяров, которые только и заслуживают того, чтобы получить пинка под зад.
– Увы, ты права, моя Аврора, – заключил Ноэль свою возлюбленную в объятья. – Дочь Циклопа нуждается в себе подобном; она ищет силу, а не масленые глаза и слюнявые губы.
– И в этом подобном, догадываюсь, она видит тебя. Кого же еще? Где встретишь такого Атланта? Этой Фалестриде нужен Александр[38]38
Фалестрида – царица амазонок, посетившая Александра Македонского с целью иметь от него сына.
[Закрыть].
Жена короля Генриха, собираясь вместе с мужем в дорогу, напутствовала его перед отъездом такими словами:
– Не слишком задирай носа, ты все же будешь иметь дело с престолом апостола Петра.
– Не с ним, а с теми негодяями, что сидят на нем! – резко ответил Генрих.
– Все же постарайся быть мягче, ведь тебе лично, если разобраться, они не сделали ничего плохого.
– Народ Рима обратился с просьбой к королю Германии, он стонет от проходимцев и их бесчинств, от грабежей и убийств, оттого, что на его глазах оскверняют святыню, ибо Латеран превратился в лупанарий[39]39
Лупанарий – публичный дом.
[Закрыть]. Что, по-твоему, должен я ему ответить? Что ничего не имею против продажи тиары мошенникам и лгунам? И предпочитаю пребывать в бездействии, видя, как вместо одного верховного епископа на троне сидят сразу четверо?
– Все же будь осторожен, не давай воли гневу. За каждым из самозванцев стоит известная сила…
– … которой я должен бояться?
– Всего лишь опасаться.
– Это недостойно сына Конрада Второго! Кто лебезит перед негодяем, остается в дураках; умный тот, кто действует грубой силой. Послушай-ка басню, которую рассказал мой шут. Некий бедняк всю жизнь молился деревянной статуе идола, прося сделать его богатым, но ничего не добился, а стал еще беднее. Обозлившись, он взял и разбил статую, а из нее посыпалось золото. Тогда бедняк воскликнул: «Ну и глупец же я! Вместо того, чтобы молиться, давно надо было треснуть тебя головой об угол».
– Постараюсь заслонить собою все углы, если тебе вздумается принять одного из пап за статуэтку идола.
Епископ Суитгер, пожевав губами и тяжко вздохнув, высказал некоторые опасения в связи с предстоящим походом:
– Путешествие будет долгим, в пути нас застанет зима. Люди начнут мерзнуть, да тут еще переход через Альпы… Не следует ли отложить поход до весны?
– Не волнуйся, епископ, немцу не привыкать к холодам, – поднял на него тяжелый взгляд граф Бруно. – А если тебя станет пробирать мороз, полезай в телегу и укутайся в шубу.
– Дойдем до истоков Рейна, будет легче, – поддержал дядю племянник. – Это у самых границ Италии, подножье Альп. Там морозы уже не свирепствуют. А перейдем горы – от нас и вовсе повалит пар. Шуба станет не нужна, ее заменит туника.
Суитгер в ответ развел руками и снова тяжело вздохнул.
Наконец, когда задули ветры и закружил в воздухе опавший осенний лист, король дал сигнал к отъезду. Рано утром триста всадников выстроились у западных ворот города и, благословляемые епископом Гослара и архиепископом Кёльна, тронулись в путь. Впереди – король верхом на белом идумейском жеребце, по левую и правую сторону его – герольды на венгерских лошадях со знаменами немецких городов. Следом рыцари, – герцоги и графы, – среди них Ноэль и Агнес; все с оруженосцами. За ними восседают на мулах отцы церкви: епископ Бамберга Суитгер, епископ Регенсбурга Гебхард и кёльнский архиепископ. Затем конная гвардия в кожаных доспехах, блестящих шлемах и коротких плащах. Позади них – обоз с палатками, шатром, провиантом, одеждой, походной кухней и женщинами легкого поведения – неизбежным атрибутом войска, в котором немало рыцарей из состоятельных семей. Замыкают отряд бароны и их вассалы, – нижняя ступень феодальной лестницы, – вслед за которыми растянулась легкая конница лучников.
Дворец почти опустел. Наместником короля был объявлен советник Анно, которого Генрих сделал канцлером вместо Суитгера. Бруно отправился обратно в свою епархию, а Вия поехала в обозе. Что ей было делать в Госларе? На обратном пути они втроем решили остаться в замке Готенштайн.
Войско по пути следования пополнялось рыцарями и даже монахами, которым, казалось, и делать здесь было нечего. Но их послали аббаты, желавшие знать подробности в связи с выборами нового папы и коронацией Генриха III как императора Священной Римской империи.
Миновали Фрицлар, Франкфурт, Страсбург и 2 ноября остановились в Констанце, откуда до Альп рукой подать. Это был день поминовения святых и усопших; в городском соборе святые отцы при огромном стечении народа отслужили мессу и прочли необходимые поминальные молитвы.
Агнес не пошла в храм, ограничившись разглядыванием фризов[40]40
Фриз – горизонтальная часть строения, на которой лежит карниз фронтона.
[Закрыть] со сквозными и глухими люнетами[41]41
Люнет – арочный проем в стене. Бывает глухим и сквозным.
[Закрыть]; последние были украшены росписью и скульптурами, изображающими святых.
Подошел Суитгер, поглядел на нее и спросил:
– Отчего ты не идешь в храм молиться, дочь моя?
– Там душно, меня мутит, – отрезала дочь аббатисы.
Епископ назидательно молвил:
– Стояние на молитве поставляет молящегося перед лицом Бога.
Агнес открыла было рот, собираясь послать его преосвященство ко всем чертям, но брат толкнул ее в бок. Вздохнув, она поплелась за епископом к порталу. Ноэль следом. Шепнул на ухо:
– Не хватало тебе настроить против себя будущего папу.
– А почему он кривит душой? – взорвалась сестра, не стесняясь в выборе тона. – Терпеть не могу лицемеров.
Ноэль не стал отвечать: отовсюду на них устремились любопытные взгляды. Кротко улыбаясь, он взял Агнес за руку повыше локтя и сжал пальцы. Она только ухмыльнулась, позволив, впрочем, вести себя вперед.
11 ноября, в день святого Мартина, повалил крупный снег. Этот день считался началом зимы. Благоприятная дата, чтобы узнать свою судьбу. Этим и воспользовались все те, кто был знаком с Вией, вернее, знал ее как гадалку. Однако в этом деле предстояло общаться с темными силами, причем индивидуально и, желательно, тайно. Этому воспротивились было святые отцы, замахав распятиями, но Генрих возразил, заявив, что Богу и самому интересно будет узнать, что напророчит падший ангел вместе с его подопечными. Подобный интерес появляется у Господа раз в году, так отчего лишать его этого удовольствия? Не заплатил ли он за него смертью своего сына? Довод возымел силу: святые отцы, поворчав для приличия и держа распятия у груди, примолкли. Ссориться по этому поводу с будущим императором, а именно к этому шло дело, никто не захотел: себе дороже станет в дальнейшем.
Войско стояло у истоков двух больших рек: Рейна и Роны – одной немецкой, другой французской. Отсюда, из предгорья Альп, несли они свои бурные воды: одна – в Северное, другая – в Средиземное море. Здесь же, как в самом удобном месте с точки зрения высоты гор, предстояло совершить переход через Альпы.
Неподалеку, всего в двух галльских лигах[42]42
Около 4 километров.
[Закрыть], стоял замок Готенштайн. Ноэль знал об этом, но никому не сказал и сам не тронулся с места: не было времени, сразу же начался переход.
С божьей помощью перевалили, наконец, через горы, проехали равнину у предгорья, миновали два больших озера и ко дню святой Екатерины[43]43
25 ноября.
[Закрыть] вышли к Милану. Въехали в город, чтобы дать отдых людям и лошадям, а заодно поинтересоваться, каково архиепископу Ариберту управлять горожанами – купцами, ткачами, сукноделами и ремесленниками, бежавшими из деревень. Святой отец насупил брови: город бастует, люди возмущены налогами и грозятся изгнать архиепископа. Дошло уже до применения оружия. А началось все с раздоров между капитанами и вальвассорами (так называли в Италии сеньоров и вассалов). Теперь эти вальвассоры, а также купцы и менялы хотят взять власть в свои руки. Ремесленникам, похоже, это не нравится, они готовятся к решительной борьбе с купечеством и богатым духовенством. Их мечта – самоуправление, главой города они видят городского старшину, которого выберут сами.
Оставив Милан, войско направилось к Павии, где предстояло переправиться через реку По, разделявшую Италию и Ломбардию.
Епископ Суитгер трясся на муле между Ноэлем и Агнес и тяжело вздыхал. Еще бы, миланский правитель жаловался ему на еретиков; их публичные высказывания противоречат учению Церкви, которую снова лихорадит затихший было спор о Евхаристии.
– Всему виной Беренгарий[44]44
Беренгарий (ок. 1000–1088) – ученик шартрской соборной школы, затем школьный наставник при монастыре Св. Мартина в Туре. Выступал против церковного учения о евхаристии. Решал богословские вопросы с позиций разума. Был отлучен папой Львом IX от церкви в 1050 г.
[Закрыть] Турский со своим учением, – ворчал епископ. – Этот еретик утверждает, что хлеб и вино, после освящения, не есть истинное тело и кровь Иисуса Христа, а только таинство. Именно в нем Господь может быть осязаем и вкушаем устами верующих. Хорошо, что его изобличил Ланфранк[45]45
Ланфранк (ок. 1010–1089) – ломбардец, позднее переехал во Францию, где поступил учеником к Беренгарию и впитал реформаторские идеи клюнийского движения. Около 1039 г. преподавал в церковной школе при соборе в нормандском городе Авранш, а в 1042 г. стал основателем аббатства Бек в юго-восточной Нормандии. Спустя три года был избран приором этого монастыря. Получил широкую известность и завоевал значительный авторитет в вопросах богословия. Осудил учение Беренгария как еретическое.
[Закрыть], однако сколько волнений ожидается в связи с этим, и сколько уже ростков дали еретические семена! Ох, ох, быть новым спорам, преломится немало копий. Всё решит собор, но когда это еще его созовут? Ростки тем временем еще выше поднимутся.
– Как зубы дракона перед Ясоном, – вставила Агнес.
– Вот именно, драконовы зубы! – живо согласился епископ. – А ведь ересь зародилась здесь, на севере Италии, отсюда двинулась на Альпы, а оттуда захватила и юг Франции. Но дух заразы проник из Болгарии, и эти богомилы[46]46
Богомилы – члены религиозно-философской секты; их учение, как и павликиан, позднее оказало влияние на альбигойцев.
[Закрыть] и павликиане называются здесь булгарами. В той стороне, – вытянул он руку вправо, – недалеко отсюда, Турин. Они селились там десятками, сотнями с их семьями. С тех пор это поселение стало зваться Булгаро. Ныне гностические заблуждения этих еретиков заражают тело империи, и задача Церкви – выжечь эти очаги, дабы не рухнул весь колосс. Подумать только, они проникли уже в Реймс и его окрестности!
– Во что же они веруют, чему учат? – спросил Ноэль.
– Веруют в то, что противно учению Церкви. Они признают вечность злого начала, в то время как дьявол лишь сделался злым, тогда как раньше был добрым ангелом. Они делают различие между Богом Ветхого и Нового Заветов, в то время как Бог этот один и тот же. Наконец, они запрещают есть мясо и отрицают воскресение тел. Опасные мысли, тяжелые времена, – вздыхал епископ, кутаясь в плащ и поглядывая на запад, в сторону страны франков. – На юге Франции бурлит ересь, – снова затянул он прежнюю песню, – и занесли ее туда – кто бы мог подумать! – из Италии, страны, где восседает на троне глава вселенской католической церкви, преемник Христа, наместник Бога на земле!
– Зевс не допустил бы такого, молнией поразил бы ослушников, вероотступников, – ввернул веское замечание Ноэль, незаметно улыбнувшись сестре.
– Поэтому люди верили ему, боясь его, не позволяя себе даже в мыслях держать дурное и сомневаться в силе и могуществе верховного владыки. Ныне верует кто во что горазд, а иные и вовсе не признают власть Бога. Всё оттого, что трон святого Петра осквернен нечестивцами, торгашами и блудниками, которые ко всему прочему откровенно грабят свой народ, вызывая у людей гнев и презрение к верховному пастырю, желание восстать и свергнуть его. Тяжелые времена, тяжелые… – снова вздохнул епископ, устремив вдаль долгий неподвижный взгляд дымчатых глаз. Неожиданно оглянулся на обоих спутников: – Нехорошо, что вы оба в разговоре часто ссылаетесь на языческих богов и героев. Следует отказываться от античности, а примеры лучше брать из Священного Писания. Еще блаженной памяти папа Григорий Первый говорил: «Негоже одними устами возносить хвалу Юпитеру и Иисусу Христу».
– Полагаю, ваше преосвященство, – возразил Ноэль, – безоговорочное отрицание античного наследия немыслимо. Это история Священной Римской империи и культура ее народа. Разве можно вычеркнуть античность, ее героев и богов, которым поклонялись великие люди древности – Юлий Цезарь, Александр Македонский, римские императоры и, наконец, вся Европа? Нельзя сыновьям отрекаться от матери, которая их родила и взрастила, пусть даже ее вера объявлена языческой.
Опустив голову и уткнувшись носом в меховой воротник плаща, епископ Суитгер молчал, размышляя о божественности мироздания. Вместо него брату ответила сестра:
– О чем ты говоришь, Ноэль! Культура, наука, искусство – все это погибло, ибо так угодно церкви, предпочитающей держать людей в невежестве. К чему наука, если ее свет способен озарить человеческий ум, указав путь к правде – врагу всевозможных суеверий и чудес?
Епископ недобро покосился на еретичку, дерзнувшую бросить вызов Церкви, да еще и в присутствии… кого же? Его, епископа Бамбергского, будущего папы Климента! Что она себе позволяет, как смеет держать такие речи, ведущие к костру!
Ноэль подумал о том же и нахмурился. Агнес не сдержанна, в этом ее беда. Могла бы придержать язык. Останутся они вдвоем, без этого попа – пусть говорит, что хочет.
Агнес увидела его осуждающий взгляд, направленный на нее, и, прикусив губу, отвернулась, не желая продолжать опасную полемику, которой сама же и дала начало. Однако епископ был уязвлен. Ему надлежало сказать что-то в защиту, и он, стараясь оставаться спокойным, ответил:
– Чудеса творит Бог, дочь моя, это не требует доказательств, ибо является наивысшей правдой, ниспосланной с небес. Что же касается науки, то и тут ты не права, ибо в школах преподают такие предметы, как грамматику, арифметику, астрономию, геометрию, учат даже музыке.
И снова Агнес не сдержалась, хорошо помня уроки матери:
– Грамматика заключается в том, чтобы читать и писать священные тексты. Арифметика нужна для того, чтобы подсчитывать доходы церквей и уметь определять сроки наступления платежей и церковных праздников. Астрономия устанавливает календарь переходящих христианских дат. Геометрия весьма полезна для возведения храмов, а музыка учит петь церковные псалмы и сочинять религиозные гимны. Как видишь, епископ, ничего для людей, зато все для Церкви.
– А разве Церковь не для людей? – широко раскрыл глаза епископ.
– Нет, она для тех, кто…
– Агнес! – крикнул Ноэль.
Сестра метнула на него быстрый взгляд и сомкнула уста. Оставалось только догадываться, каков был бы ее ответ.
– Так для кого же? – продолжал допытываться будущий понтифик, сощурив глаза. – Отчего ты замолчала, дочь моя? Говори, не стесняясь, как если бы ты была на исповеди.
– Она для тех, – опередил сестру Ноэль, – кто в молитвах беседует с Богом, слышит его волю и доводит ее до паствы, справедливо утверждая, что нет иного пути к спасению и вечной жизни в ином мире, к чему и предопределен человек при рождении.
Епископ блаженно заулыбался сладким речам, кивнул несколько раз и перевел заметно подобревший взгляд с брата на сестру.
– Это так, дочь моя? Именно такие слова хотела ты произнести, но не смогла от переполнившего тебя благочестия?
– Да, святой отец, – выдавила из себя Агнес, едва удостоив епископа взглядом.
– Вот и хорошо, – уже совсем мягко проговорил тот, выпрямляясь в седле. – Поэтому не будем утверждать, что папа Григорий сказал неправду.
– И все же он был неправ, – на этот раз возразил Ноэль. – Можно возносить хвалу Иисусу Христу, помня о Юпитере, которого римляне восхваляли на свой лад.
– Оспариваешь решение наместника Христа, рыцарь? – упрекнул Суитгер.
Ничуть не смутившись, Ноэль ответил:
– Не ошибался лишь Господь, его наместнику это не заказано. История понтификата хранит множество тому свидетельств. Король Генрих, епископ Бруно и народ Рима могут поклясться в этом, приведя немало примеров.
– Надо думать, епископ, тебе и самому известно об этом не хуже любого, – язвительно прибавила Агнес. – Безгрешен лишь Христос, твой собеседник прав. Что касается папских грехов, то сам дьявол приходит в ужас, нанизывая их один на другой. Души многих пап оказались в преисподней на радость сатане. Ты же, епископ, уверена, не за этим едешь в Рим. Твое благочестие и усердие в делах веры по скончании дней твоих не смогут не способствовать тому, что Бог приберет к себе твою душу. А поэтому твои решения, конечно же, никто оспаривать не станет, ибо они будут стоять на страже веры Христовой.
– Sit ut est![47]47
Да будет так, как есть! (лат.)
[Закрыть] – приложился губами к распятию Суитгер. – Да и может ли быть иначе, дочь моя? Король сделал свой выбор, и никто не посмеет упрекнуть его в том, что этот выбор оказался неверен.
– Что ты хотела ему сказать? – спросил Ноэль, когда епископ, устав трястись на муле, перебрался в повозку.
Подумав немного, Агнес негромко ответила брату, подъехав к нему как можно ближе:
– То, что людям, чьи рты на замке уже не одно столетие, хорошо известно. Христианство черным плащом невежества накрыло Европу, оно уничтожило философскую мысль античных авторов и явилось разрушителем языческой культуры. Исчезли все науки в пучине мракобесия, порожденного христианством. Исчезла литература, поэзия, их вытеснили дурацкие сказки о Боге, придуманные шарлатанами, не желающими работать. Куда ни кинь взгляд – повсюду распятия, церкви, иконы святых и больше ничего! Не поверишь, Ноэль, как ненавижу я Церковь – это чудовище, порожденное паразитами, чтобы одурачивать людей, держа их в страхе и питаясь их кровью, как клопы. Так и чешутся руки вымести с земли всю эту нечисть, именуемую духовенством.
– Этот дуб неколебим, его не свалит ни одна молния. Люди должны во что-то верить, и они приходят к нему, ища у него совета, утешения, веря ему, прося и молясь. Он священный, он некий тотем, как у дикарей. Так было и будет всегда у всех народов, будь то европейцы или сарацины.
– С теми легче, – живо отозвалась Агнес. – Мусульмане – люди со слаборазвитым умом. Обмануть их, наговорив им кучу небылиц о каком-то мифическом Аллахе, ничего не стоит, эти дикари легко верят во всякий вздор. Но европейцы! Как можно было ввести в заблуждение сотни тысяч умных голов, сделав их послушным орудием Церкви!
– Так же, как это было и в античные времена. Но довольно этих рассуждений, Агнес, им не будет конца. Догадываюсь, не своим умом ты дошла до них.
– Да, так говорила мне моя мать! – гордо вскинула голову Агнес.
Кивнув, брат с легкой улыбкой ответил:
– Хорошо, что ты не успела сказать всего этого епископу.
– Боишься, он отлучил бы меня от церкви?
– Он бы не успел. Бедняга не доехал бы до Рима, скончавшись от сердечного удара через несколько десятков шагов.
