Текст книги "Босфорская война"

Автор книги: Владимир Королев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 44 страниц)

Есть, однако, и другой ряд известий, свидетельствующих об особом, щадящем отношении казаков к единоверцам, проживавшим в османских владениях. В 1651 г. в Имеретин стало известно о набеге донцов «к Царюграду», и как раз в этом году имеретинский правитель Александр утверждал, что донские казаки «ходят на Черное море и бусурман воюют, а православным христианам никакого вреда не делают». В ходе разгрома греческих сел 1630 г. казаки отказались брать греков в плен. Э. Дортелли уже после своего сообщения о расправах казаков в Карасубазаре и убийстве армянского священника замечает, что они при захвате неприятельских судов турок убивают, тогда как «христианам предоставляется выкупиться, если только они сами не покупали рабов; в таком случае их убивают беспощадно, как и было в прошлом году (1633. – В.К.)со многими армянами».

В 1656 г. греки перед приходом казаков к Варне не ушли из города и, если верить Эвлии Челеби, просчитались. Что там конкретно произошло, неизвестно, но вообще христиане могли надеяться на пощаду. Мы еще скажем о взятии казаками Трабзона в 1625 г. – местные греки, спасавшиеся тогда в городских церквах и осенявшие себя крестным знамением, «были спасены». Подобным же, щадящим образом вели себя даже гораздо менее дисциплинированные разницы во время их персидской экспедиции. При набеге на Фаррахабад, писал Ж. Шарден, местные христиане (это были армяне), «чтобы спастись от их ярости и избавить от грабежа свои дома… кричали им: "Христос, Христос!", и, чтобы скорее дать знать о своем христианстве, осеняли себя большими крестами с головы до ног». Казаки, слыша и видя это, «щадили их и сохраняли их дома».

Турецкий парламентер на переговорах с донцами утверждал, что они, «неправие убийцы и разбойницы непощадны», взяв в 1637 г. Азов, «не пощадили… в нем никакова мужеска возраста, ни стара ни мала… посекли всех до единова». Но это было вовсе не так: греков и прочих христиан, как и их имущество, казаки не тронули и предоставили им возможность по-прежнему вести торговлю или идти кто куда хочет. Вскоре же греки, нанятые Войском, заделали разбитое взрывом место городовой стены. Известны и некоторые другие случаи «делового сотрудничества» казаков с греками, вроде того, что произошел в 1628 г., когда на Черном море казаки «два корабля встретили и принудили дать выкуп: все у них забрали и продали грекам в Козлове» [327]327
  М.С. Грушевский считает, что это была Балаклава, хотя речь идет о Гёзлеве.


[Закрыть].

Эти два приведенных ряда сообщений, как и все другие известия, показывают, что прямолинейные суждения об отношениях казаков и немусульман Босфора ошибочны и далеки от того, что происходило в действительности.

Сделаем выводы:

1. Турция оказалась не готовой к отражению казачьих набегов на Босфор. Крепости Анадолухисары и Румелихисары, считавшиеся надежной преградой для любого неприятеля с севера, из-за слабой эффективности их артиллерии и быстроходности чаек и стругов не могли сдержать казаков, оставляя к тому же совершенно беззащитной наибольшую часть пролива, расположенную севернее крепостей.

2. Османское командование пыталось использовать в борьбе с казаками многие другие способы и средства, но они не приносили желаемого успеха. Турецкий флот, стремившийся защитить огромное морское побережье и разбрасывавшийся по акватории моря, терял свои преимущества и в силу нехватки кораблей зачастую не мог эффективно оборонять Босфор и даже саму столицу империи. Османская разведка и служба наблюдения не справлялись со своими обязанностями.

3. Казаки прибегали к внезапным мощным и скоротечным нападениям, используя фактор неожиданности и максимально применяясь к условиям местности и другим реальным обстоятельствам. Успеху казаков способствовали особенности их судов, умелое командование, своеобразное казачье военное искусство и высокие воинские качества участников экспедиций.

4. Разгром казаками босфорских поселений носил жестокий характер, сопровождался уничтожением живой силы и сооружений врага, погромом дворцов, богатых домов и торговых заведений, приносившим ценные трофеи.

5. Казачьи сообщества тщательно готовились к набегам и использовали разнообразную информацию о районе и объектах нападения, которую получали от казаков, находившихся в плену в османской столице, всевозможных «выходцев» и «доброхотов», в том числе от турок и даже бывших жителей Стамбула и мореходов, хорошо знавших регион.

6. Значительную часть населения Стамбула и босфорских селений составляли немусульмане, среди которых первое место занимали единоверные казакам греки. Нападавшие были вынуждены сталкиваться с ними, и в литературе высказаны противоположные мнения об отношении казаков к христианам Османской империи: с одной стороны, казаки грабили всех, в частности и христиан, а с другой – щадили своих единоверцев.

7. Стамбульские и босфорские греки были интегрированы в османскую систему, являлись лучшими моряками и судостроителями Турции, обслуживали османский флот, играли важнейшую роль в экономике государства. В то же время немусульманское население империи находилось в неравноправном, ущемленном положении в сравнении с мусульманами, что вызывало мечты об освобождении, симпатии к казакам и даже случаи оказания им помощи.

8. Казаки в ходе своих набегов имели возможность отличать богатые дома от бедных, мусульман от немусульман, однако страдали все босфорцы, которые, как и прочие христиане Османского государства, вовлекались в борьбу с казаками. Отношение нападавших к местному немусульманскому населению было неоднозначным, сочетавшим и действия против него, и его пощаду, и зависело от конкретных обстоятельств.

Глава VII.
«КОНСТАНТИНОПОЛЬСКИЙ» ПОХОД ЯХЬИ

1. «Царевич» и его замыслы

В конце 1624 г. в Запорожской Сечи появился человек, сыгравший необычную роль в Босфорской войне казачества наступавшего года. Это был «царевич Александр», он же «светлейший султан Яхья, христианский принц Оттоманского дома», он же граф Александр Черногорский (Alessandro conte di Montenegro) [328]328
  Его называют и князем Черногорским.


[Закрыть]в отечественных источниках и литературе упоминающийся как Александр Ахия, Александр Ахайя, Александр Оттоману с, Иахия, Якия, Ягья и Яхия.

По определению В.В. Макушева, «отважный самозванец», он выдавал себя за одного из представителей турецкого султанского дома Османов. Согласно записке Яхьи, адресованной в октябре 1624 г. митрополиту Киевскому Иову, и рассказам «царевича», тогдашний султан Мурад IV и бывший султан Осман II были его племянниками, султаны Ахмед I и Мустафа I соответственно старшим и младшим братьями, султан Мехмед III – отцом и султан Мурад III – дедом [329]329
  В письме Иова путивльскому воеводе Алексею Головину от 24 января 1625 г. сказано, что Яхья будто бы являлся «сыном царя турсково Ахмета». В.В. Макушев утверждает, что самозванец выдавал себя за сына Магомета IV, чего Яхья не мог делать: Мехмед IV правил в 1648—1687 гг.


[Закрыть]. Своей матерью Яхья называл Ляльпаре, в действительности Елену, тайную христианку и гречанку, которая родилась в Трабзоне и происходила из рода трапезундских императоров Великих Комнинов, в свою очередь являвшихся потомками византийской императорской династии Комнинов (XI—ХII вв.). Когда отец Яхьи Мехмед III в 1595 г. взошел на престол, Елена с ребенком будто бы бежала «с турецких рук», т.е. из Турции, после чего у матери с сыном были многолетние и самые разнообразные приключения в различных странах. Еще в детстве Яхья был крещен митрополитом Солунским Козьмой в христианскую православную веру, получил имя Александр и, как писал Иов, «в православной воспитан вере».

П.А. Кулиш считает Яхыо, по-видимому, «змеенышем» Рима и замечает, что «нравственное зачатие» турецкого самозванца «покрыто такою же неизвестностью, как и зачатие высиженного казаками для Москвы» Лжедмитрия. Как бы то ни было, уже в 1610-х гг. Яхья титуловал себя «султаном Яхьей, великим князем Оттоманским». «Такой титул, – сообщает В.В. Макушев, – мы находим во множестве его писем, хранящихся в архивах Венеции, Турина и Флоренции, и на его печати с изображением двуглавого орла и под ним лисицы».

Мечтой Яхьи было поднять против турок христианские народы Османской империи, установить в государстве христианское господство, по сути дела восстановить Византийскую державу и завоевать себе константинопольский престол, «законным наследником» которого он представлялся. «Царевич» обращался за помощью ко многим монархам Западной и Восточной Европы, переписывался с испанским и другими враждебными Стамбулу дворами, посылал в Турцию манифесты, в которых призывал князей и клир православной церкви, «воевод, графов и бояр» восстать против «незаконного» османского правительства и обещал вскоре появиться в пределах империи с сильной европейской армией.

«В 1615—1616 годах, – по разысканиям В.В. Макушева, – он проживал в Париже на счет герцога Неверского, который так ему доверился, что не только платил его долги (60 000 скудов в Голландии), но и снабжал его агентов паспортами и рекомендательными письмами. Из Франции Якия перебрался в Италию, сначала в Савойю, потом во Флоренцию, Рим и Венецию; встречая повсюду радушный прием, он не стеснялся забирать в долг большие суммы денег, обещая сторицей уплатить, когда воссядет на султанском престоле».

Будучи впоследствии в Сечи, на Украине и в России, Яхья называл своим шурином великого герцога Тосканского Козимо II, который «сговорил» за него сестру. Н. Йорга отмечает, что Яхья женился на принцессе Анне-Катарине из албанского рода Скандербегов и имел от нее детей Маурицио, Алессандро и Елену.

В 1622 г. «царевич» гостил у знатных краковских панов Вольского и Зебжидовского, а летом 1624 г. оказался в Германии, где, как говорит итальянский документ XVII в., впервые встретился с несколькими казаками, которые были полковниками, уволившимися со службы у императора Священной Римской империи германской нации Фердинанда II. Согласно П.А. Кулишу, Яхья очутился в числе ротмистров «казацкого войска лисовчиков». «По старому знакомству своему с днепровскими и донскими казаками, – добавляет историк, – лисовчики давали в своих рядах зарабатывать казацкий хлеб предводителям обеих вольниц и в случае беды или выгоды сами находили готовое место как у запорожцев, так и у донцов».

После знакомства и разговоров с Яхьей казачьи полковники предложили ему поехать с ними на Днепр и встретиться там с казаками, которых на этой реке и на Дону имеется большое число и которые «все без труда последовали бы за ним и, используя Черное море, могли бы совершить выдающееся дело под его покровительством и во вред Великому Турку (султану. – В.К.)». Итальянский документ, излагающий это приглашение, утверждает, что доводы полковников убедили «царевича», который и отправился вместе с ними на Украину.

Яхья был введен к митрополиту Иову и произвел на него большое впечатление рассказом о своей необыкновенной биографии, и отличным знанием православных обрядов. Цитированный документ говорит, что «казачий митрополит» «так его (Яхью. – В.К.) оценил и полюбил, что в короткий срок послал к нему все множество казаков как с Борисфена, так и с Танаиса (Дона. – В.К.)... численностью во много и много тысяч». Граф Лука Фаброни в 1646 г. писал первому секретарю тосканского великого герцога Гонди, что именно благодаря авторитету Иова за Яхьей «последовали казаки с Борисфена и Танаиса».

Хотя влияние киевского духовенства и его главы на руководителей казачества в самом деле было велико, но все же не в такой степени, как это представлялось итальянским наблюдателям. Тем не менее, судя по всему, митрополит поверил в высокое происхождение «царевича» и его способности и затем помог склонить на его сторону Запорожскую Сечь и заинтересовать им Москву.

«После Дмитриева дни вскоре» Яхья из Киева отправился в Сечь, куда прибыл в Филиппов пост, т.е. после 15 ноября 1624 г., и где находился до 20 января 1625 г. Затем «царевич» опять пребывал на Украине и с весны, теперь уже надолго, снова среди сечевиков.

Цель появления Яхьи в Сечи путивльские воеводы справедливо видели в том, чтобы «поднять Запорозское Войска Турской земли воевать и достовать с ними (казаками. – В.К.)турсково государства». Прекрасно осведомленный о славе казачества в Причерноморье и на Балканах, уважении к казакам и надеждах на их помощь со стороны подвластных Стамбулу христианских народов, «царевич» был уверен, что его появление с казаками во владениях Османской империи получит мощную поддержку греков, славян и вообще всех немусульман.

По всей видимости, уверения в будущей великой роли казачества по свержении османского ига, в полной поддержке великого дела христианами Турции и в огромном значении собственной личности среди этих христиан лежали в основе агитации Яхьи, развернутой в среде запорожских казаков. Несомненно, здесь пригодились и наличие в массе сечевиков представителей балканских народов – «и волохов, и болгар, и сербских гайдуков, и греческих майлотов», и личные способности «царевича», в том числе его дар убеждения, и, как уверяет итальянский источник XVTJ в., отличное знание Яхьей «рутенского языка» (lingua Rutena) – «языка казачьего края» [330]330
  Я.Р. Дашкевич считает, что это украинский язык. Но П. делла Балле указывает, что по-рутенски говорят в Московии. Далее мы увидим, что, согласно последнему автору, запорожский посол в Персии в 1618 г. помимо родного языка знал и рутенский.


[Закрыть].

По мнению П.А. Кулиша, Сечь вполне созрела для принятия турецкого самозванца и совместных «ужасных» действий. У этого историка было крайне своеобразное представление о казаках как товариществе грабителей-«чужеядников», комплектовавшемся не иначе как «большею частью путем дурного воспитания, пьяного разгула и мотовства, уличных драк и всякого рода преступлений». И, естественно, в этой среде «для каждого предприятия, каково бы оно ни было», хотя бы и «для войны за христианскую веру», «находились подходящие личности, понимавшие рыцарство и христианство не лучше и не хуже воинственных и христолюбивых демагогов своего железного века» – представителей римского конклава.

По своему составу, «характеру отчуждения… от гражданских интересов христианского общества» и «отсутствию правил чести и долга», свойственных только «корпорациям оседлым», запорожцы, согласно П.А. Кулишу, «были именно таким гнездом, в котором макиавеллевская и иезуитская политика (Ватикана. – В.К.)могла класть свои змеиные яйца. Змееныши, предназначенные отравить жизнь целому народу, высиживались казаками весьма скоро и охранялись весьма усердно». Так-де обстояло дело и с Яхьей.

«Когда это новое порождение темных сил появилось в Малороссии, днепровское казачество находилось в периоде широкого развития своего грабительского промысла». «Оставалось, – по П.А. Кулишу, – только двинуть массу искателей боевого счастья в Задунайскую Славянщину. Закипела бы тогда работа ловли рыбы в мутной воде. Днепровцы под предводительством Ахии были бы за Дунаем представителями Польши, а донцы представителями России». «Появление чубатых рыцарей среди подготовленных латинцами к восстанию славян и греков могло бы не только произвести множество революционных вспышек, но сделаться началом и таких событий, какими ознаменовано смутное время Московского государства. Но появление вместе с «чупрунами-запорожцами» донских бородачей, этих лангобардов приазовской Туреччины, значило бы в Задунайской Славянщине еще более. Они разыграли бы роль московского знамени, выставленного среди раздраженных турецкими грабежами христиан».

Вследствие всего этого П.А. Кулиш теоретически допускал даже крушение Османской империи, но рассматривал его как совершенно катастрофическое событие, в котором «радости… для людей порядка и благоустройства было бы мало», а «победоносная вольница» стала бы, «пожалуй, опаснее» для России, чем «сами мусульмане».

В этой «охранительно-российской» и одновременно «охранительно-турецкой» позиции П.А. Кулиша, естественно, не находилось места чаяниям и интересам порабощенных османами нетурецких и немусульманских народов, а их освободительное движение выглядело как зло, провоцируемое «зловредным» Ватиканом и подрывавшее устои государства и межгосударственных отношений. Собственно, и казаки выступали у П.А. Кулиша «врагами общества» потому, что противостояли «порядку и благоустройству» тогдашнего феодального государства. При таких представлениях получалась и довольно искаженная картина взаимоотношений казаков с Яхьей.

Дело же, в общем, обстояло одновременно и проще, и сложнее, чем представлял его себе историк. Для «исправления» нарисованной им картины надо просто допустить, что у казачества были и иные интересы, помимо излюбленного П.А. Кулишом грабежа. Что именно могли получить от Яхьи казаки? Лишний раз опустошить турецкие владения вполне можно было и не вступая в связь с «царевичем» – это у казаков неплохо получалось и без самозванца. Хотя среди казачества витали идеи освобождения Царьграда, вряд ли в Войске Запорожском всерьез надеялись на возможность воцарения Яхьи и восстановления с его помощью Византии и едва ли преувеличивали его действительное место и значение в Турции. Но поскольку в Сечи, как и на Дону, охотно принимали самых разных противников Османской империи, почему было не принять и этого, к тому же столь необычного и яркого борца, тем более что он мог послужить и своеобразным знаменем в антиосманской борьбе?

«Царевич» пригодился бы в качестве раздражителя и, может быть, пугала для османских правящих кругов, а все, что могло лишний раз напугать хозяев Стамбула, было в казачьих интересах, к пользе и выгоде Сечи и Дона. Казачеству требовалась моральная поддержка определенных групп населения Османского государства, и если Яхья не мог ее существенно усилить, то во всяком случае совместные с ним акции должны были работать в этом направлении. Казаки и до «царевича» реально помогали освободительному движению в империи, и в этой связи представлялась возможность еще раз сделать что-либо в том же плане.

Что же касается «смуты» в Турции, то она действительно была в интересах казачества, но не сама по себе и не для увеличения только добычи, а для ослабления империи. В этом смысле все, что ослабляло Турцию, усиливало казачество и было ему политически выгодно. Понятно, что даже одно присутствие в Сечи претендента на стамбульский престол открывало перед ней новые возможности для политических движений. Видимо, с таких позиций подходили сечевики к переговорам с явившимся к ним «царевичем Александром».

В ходе этих переговоров, согласно П.А. Кулишу, запорожцы обещали Яхье выступить вместе с ним зимой, а весной прийти флотилией по Черному морю и Дунаю в Болгарию. Зимний поход не состоялся из-за угрозы польских властей расправиться с казачеством, однако она не помешала начаться морскому походу. Итальянский документ XVII в. подает итог переговоров следующим образом: посоветовавшись, казаки решили, что «подходящее время пойти на Константинополь – это месяц сентябрь, но чтобы не терять три или четыре месяца, которых еще надо было ждать, решили сесть в свои чайки и пойти покамест вдоль берегов Черного моря и совершить какое-нибудь другое дело».

Нам предстоит далее говорить о роли Яхьи в морском походе казаков, которая, разумеется, была тесно связана с интересами сторон, упомянутыми переговорами и принятыми на них решениями. Но сначала следует уточнить вопрос о самом участии «царевича» в казачьей экспедиции. Если В. Катуальди нисколько не сомневается в этом участии, а Богдан Барановский полагает его возможным [331]331
  Он ссылается на В. Катуальди, хотя, очевидно, детально не познакомился с его работой, поскольку относит экспедицию к 1624 г., а появление у Яхьи интереса к возможностям запорожцев для осуществления константинопольского плана датирует 1623 или 1624 г.


[Закрыть], то отечественные авторы, так или иначе касавшиеся похода 1625 г., вовсе не упоминают Яхью среди участников плавания, а С. Рудницкий считает, что запорожцы уже вышли в море, когда Яхья вернулся в Сечь из поездки на Украину.

«Царевич», попав позже в Россию и будучи допрошен в Мценске царскими следователями Дмитрием Лодыгиным и Григорием Нечаевым, на этом допросе не сказал ни слова об участии в походе, однако затем, находясь в Западной Европе, рассказывал о своем плавании разным лицам, среди которых был глава францисканского ордена в Боснии и Хорватии Р. Левакович, общавшийся с самозванцем в Пьемонте, что и отразилось впоследствии в сочинении францисканца «Жизнь светлейшего султана Яхьи, христианского принца Оттоманского дома».

Говоря об участии «царевича» в походе, Р. Левакович ссылается и на рассказ участника той же экспедиции, являвшегося в ней «капитаном одного казачьего отряда», Ивана. Этот казак вскоре по завершении похода попал вместе с сыном в татарский плен, был продан в рабство туркам и далее отпущен ими для сбора выкупа, назначенного за него самого и за сына. Оказавшись в 1634 г. в итальянском городе Мондови, Иван обратился к аббату Альберто Сольдати, главному викарию местного епископа, за разрешением собирать милостыню для выкупа. Р. Леваковича попросили быть переводчиком в этой беседе, в ходе которой казак и рассказал об экспедиции 1625 г. и участии Яхьи, заметил, что «очень хорошо знает особу царевича Александра, и описал его подробно, с указанием роста, кожи и некоторых подробностей, мало кем отмеченных».

По отечественным источникам получается, что Яхья находился у запорожцев с весны по август 1625 г., и как раз на это время приходится интересующий нас поход. Если «царевич» не ходил с казаками в море, то непонятно, что он делал несколько месяцев в полупустой Сечи. На основании изложенного мы полагаем его участие в морской экспедиции 1625 г. вполне реальным.

Согласно В. Катуальди, запорожцы провозгласили Яхью «константинопольским императором», а по сведениям итальянского источника, кричали, что Александр – их король и что они готовы следовать за ним до смерти. Р. Левакович и В. Катуальди подают Яхью как действительного, подлинного предводителя казаков, их настоящего вождя, которого они беспрекословно слушались, и т.п. Реальная же картина, вне сомнения, была совершенно иной. Среди тысяч казаков, закаленных в плаваниях и боях, организованных и сплоченных казацким товариществом и имевших своих весьма авторитетных командиров, турецкий самозванец с несколькими прибывшими с ним соратниками конечно же не мог играть приписываемую ему роль. Скорее это была роль фактической марионетки, которой, однако, «из политесу» вполне могли оказывать все наружные признаки почтения.

На самом деле казачьей флотилией и походным войском руководили собственные начальники. Это проскальзывает во многих местах и сквозь тексты Р. Леваковича и В. Катуальди. Приведем несколько примеров. Флотилия направилась к Трабзону по решению казаков и приказу, «который по команде султана (Яхьи. – В.К.)отдал казачий генерал». Яхья предоставил «генералу с некоторыми избранными» разделить между казаками трабзонскую добычу. Получив от греческих торговцев сведения об обороне Кафы, «царевич» тут же «перевел… казачьему генералу все, что греки говорили по-гречески». Яхья выступил «со 130 парусами вместе с казачьим генералом» и т.д. Этому не раз упоминаемому «генералу» (гетману), полковникам и есаулам и принадлежало действительное командование.

Не совсем самостоятельную роль Яхьи среди казачества и возможность выдвижения на место «царевича» другой фигуры, пусть и не столь «легитимной», как первая, подчеркивает предложение, которое сделал претендент уже во время экспедиции: в случае моей гибели, «чтобы не осталось незавершенным это дело, если у вас не будет вождя», изберите на мое место македонца Марко Пилато [332]332
  В русском переводе части текста В. Катуальди – Марк Пилат.


[Закрыть], «вашего храброго капитана и моего верного слугу», который «имеет опыт с моими корреспондентами».

Приведя мнение П.А. Кулиша о том, что на морской поход 1625 г. запорожцы возлагали все свои надежды, С. Рудницкий выражает большое сомнение в этом и пишет: «Какой был мотив сего похода, трудно сказать, кажется, не следует ему придавать какого-нибудь большого значения при всех его больших размерах… Было это обычное грабительское нападение, каких было перед тем и потом очень много». Разумеется, ни о каких «всех надеждах», будто бы связывавшихся казаками с данным походом, говорить не приходится, однако и приуменьшать его значение в духе цитированного автора, на наш взгляд, также не стоит. Это все-таки был необычный поход и, может быть, не только из-за Яхьи (хотя не каждый раз вместе с казаками к берегам Турции ходил претендент на стамбульский престол), но и из-за очень значительного состава действовавшей флотилии, которая объединила запорожские и донские суда.

На допросе в Мценске Яхье были заданы вопросы: «… как он в Запорогех был, и он с донскими казаками ссылался ли или у них и на Дону в юртех был, или они к нему в Запороги приезжали, и хто приезжал, и договор с ними у нево какой бывал ли, и на чом договорились?»

Яхья отвечал: «На Дону он не бывал, а кои донские и запорожские казаки ходили морем на турсково (царя. – В.К.)города, запорожских сто шездесят полкок (челнов. – В.К),а донских шездесят или семдесят чолнов, и как те донские казаки после тово были в Запорогех триста человек, и те донские казаки с ним виделися и говорили ему: будет запорожские казаки с ним пойдут на турсково, и они, донские казаки, пойдут с ним все. А атаман в те поры у них был, Алексеем зовут, молодец добр, а чей словет, тово не помнит. И слово свое ему на том дали, и по рукам с ним били».

П.А. Кулиш считает, что Алексей выражал взгляды всего донского казачества, и пишет, что «таким образом три вольницы, ливонская (лисовчиков? – В.К.),запорожская и донская, готовы были возобновить с Турцией войну». Согласно Р. Леваковичу, дело не ограничилось случайными переговорами – запорожцы специально «послали своих послов к казакам Танаиса, прося, чтобы те весной прибыли со 160 лодками и объединились с ними ради православного принца, который борется за свободу христиан, их братьев, находящихся под турецким игом». В. Катуальди говорит, что этих посланцев было двое. Реакция донцов, как видно из последовавших действий, оказалась положительной.

Около 18 декабря 1624 г., находясь в Сечи, крымский калга Шахин-Гирей заключил с запорожцами соглашение о прекращении военных действий между Крымом и Войском Запорожским и о совместных действиях против Турции. Р. Левакович, преувеличивая роль Яхьи в установлении татарско-запорожского союза, сообщает, что на берегу Днепра состоялась восьмидневная встреча «царевича», «казачьего генерала» и Шахин-Гирея, на которой и была достигнута договоренность о совместных акциях [333]333
  См. замечание «капитана» Ивана о том, что Яхья «завоевал уважение» Шахин-Гирея: 579, с. 462. В. Катуальди приписывает Ивану утверждение, что Яхья «убедил Шахин-Гирея… перейти на его сторону». Рассказ В. Катуальди о встрече и братании Яхьи и крымского царевича см.: 356, с. 801—802.


[Закрыть].

Среди прочего договорились, что калга-султан со своим войском «этой зимой появится у самых ворот Константинополя». По Р. Леваковичу, татарская армия в самом деле перешла Днепр и направилась к Аккерману, чтобы там подождать замерзания Дуная, после чего перейти во Фракию. «Была ли это случайность, – пишет францисканец, – или настоящее счастье для турок, или воля благословенного Бога, который отложил на другое время намерения султана (Яхьи. – В.К.),но в эту зиму река не замерзла, как обычно в другие годы, и так, прождав тщетно 40 дней, Шенджери (Шахин-Гирей. – В.К.)со своим войском [вернулся] в Татарию. Это был год 1625».

Яхья просил о помощи царя Михаила Федоровича, уверяя, что получит поддержку болгар, сербов, албанцев и греков, но тот, как указывает СМ. Соловьев, отделался соболями, лисицами и бархатами на 1 тыс. рублей. Р. Левакович же утверждает, что запорожцы направили послов к Михаилу, «извещая его о личности султана (Яхьи. – В.К.)и армии, образованной ему на служение», и что эта новость будто бы «обрадовала московита, и он послал казакам порох и свинец и 80 тысяч скуди, призывая их помогать царевичу Александру, послав ему также королевские подарки». В рассказе Ивана мы также встречаем упоминание о денежной помощи, полученной Яхьей от московского царя и, кроме того, от валашского господаря [334]334
  Р. Левакович говорит, что господарь Валахии и Молдавии «воевода Радул» был большим другом Яхьи и во время пребывания последнего в Сечи трижды посылал ему деньги, турецких лошадей и иные дары.


[Закрыть].

Подготовка казаков к морскому походу и их «союзничество» с крымцами вызывали чрезвычайную озабоченность в Стамбуле, порождая страшные цифры ожидавшегося казачьего флота. Еще 11 февраля Т. Роу сообщал Э. Конвею о совместных татарско-казачьих действиях против Польши, характеризовал это взаимодействие как «опасный союз собратий во зле» и писал о распространившемся в турецкой столице слухе, согласно которому казаки «готовят для "моря 600 лодок и окажутся очень беспокойными». «Армада, которой здесь предписано охранять берега, – добавлял посол, – я думаю, не готова встретиться с ними…»

Османское правительство в ожидании небывалого нашествия приняло решение направить на Черное море большинство своих военно-морских сил. «Большая часть галер великого сеньора, – говорилось в сообщении Ф. де Сези из Стамбула от 23 (13) марта, – будет использована для охраны с тем, чтобы казаки перестали быть хозяевами Черного моря и не являлись в предместья Константинополя, как в прошлом году…» Согласно Р. Леваковичу, Мурад IV в предвидении казачьих вторжений велел изготовить на Дунае 300 фуст для борьбы с казаками, вывести на Черное море 60 галер и построить укрепления у входа в Босфор. В голландском сообщении от 13 марта говорилось о намерении султана в принудительном порядке стянуть в Стамбул население «окрестной провинции» – несомненно, в целях обороны и, видимо, еще до распространения того страха, который и без насильственных мер заставлял жителей Босфора устремляться в столицу.

О мероприятиях турок по отражению ожидавшегося набега пишет И.В. Цинкайзен, допуская, однако, грубую фактическую ошибку. По словам тюрколога, «в столице все, что только было боеспособного, было снабжено оружием – предусмотрительность, которая казалась отнюдь не излишней», поскольку «уже в марте показались казаки, на этот раз силой в 300 парусов, вблизи Босфора, где они вызвали такой ужас, что все население обратилось в бегство и искало безопасности в столице». Далее в подтверждение сказанного цитируется сообщение Т. Роу о том, что казаки, по слухам, имели свыше 300 судов, а самих слухов было так много, что жители Босфора ежедневно бежали в город.

И.В. Цинкайзен указывает, что сообщение относится к 12 марта 1625 г., но в действительности оно датировано 12 марта 1624 г., и следовательно, приведенная ученым информация относится к предшествующему времени. Ссылаясь на И.В. Цинкайзена, ее повторяют С. Рудницкий, М.С. Грушевский и затем М. А. Алекберли [335]335
  М.С. Грушевский усугубляет ошибку И.В. Цинкайзена, утверждая, что в 1625 г. казаки «навели такой страх», что будто бы и «все население столицы искало спасения в бегстве». К. Осипов повторяет М.С. Грушевского относительно бегства столичных жителей и утверждает, что в 1625 г. казаки «трижды навещали Константинополь», а всего за 1624—1625 гг. «столица пять раз подвергалась нашествию Козаков» (кроме трех в 1625 г., два раза в 1624 г.). Все эти разы «от лукавого». Ю.П. Тушин на основе сообщения Ф. де Сези говорит, что в Стамбуле стали готовиться к встрече казаков еще с марта, хотя, как мы видели, об этой подготовке Т. Роу писал уже в феврале.


[Закрыть]. Тем не менее слухи о грядущем в 1625 г. новом приходе казаков в совокупности с еще свежими впечатлениями от набегов 1624 г., конечно, не могли не тревожить жителей босфорских селений.

А.Л. Бертье-Делагард верно замечает, что «сведения о происшествиях этих лет… на Черном море очень сбивчивы» [336]336
  Далее он добавляет: «и ошибочны», и это добавление уже не совсем верно, так как имеются и данные, в точности которых можно не сомневаться.


[Закрыть]. Сказанное вполне относится к 1625 г., замечательному, по выражению В.М. Пудавова, «усилением наездов казацких». Нам неизвестно число даже крупных морских походов этого года. Польский король утверждал, что со стороны Сечи их было три. «Морская кампания, – по мнению М.С. Грушевского, – наполнила собой весну, лето и начало осени 1625 г. и, очевидно, состояла из трех походов, как это определенно говорит король… хотя в ходячих известиях все это сливается обыкновенно в один поход. Кн. Збаражский, писавший об этой кампании в сентябре 1625 г., тоже разбивает ее на несколько походов».