Текст книги "Босфорская война"

Автор книги: Владимир Королев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц)

В угрожающие моменты к поселениям Босфора подтягивались войска, которых, однако, также недоставало из-за военных действий Турции против ее неприятелей и мятежников в разных концах империи. В некоторых из этих поселений учреждались постоянные гарнизоны и устанавливались орудия. Согласно Эвлии Челеби, в Еникёе по указанию султана после казачьего нападения была размещена рота янычар. Русский пленник сообщал, что в Бешикташе у переправы «всем воиньским людем… у моря… есть… колька пушак».

К охране Босфора привлекалось местное население. Жители Юруса при появлении опасности с Черного моря зажигали на замке огни, предупреждавшие, очевидно, гарнизоны Румелихисары и Анадолухисары, но делать это, как замечал Эвлия, позволялось только днем, чтобы суда, находившиеся в море, не могли принять ночной огонь Юруса за огонь маяка Анадолуфенери и направиться прямо на скалы. Уже шла речь о неудачной попытке жителей Тарабьи воспротивиться нападению казаков.

Мы цитировали английские посольские известия 1624 г. о холодной встрече, которая ожидала капудан-пашу, в частности за то, что он имел мало сведений о казаках, пришедших на Босфор. Это была еще одна беда османского командования: оказывалось совершенно невозможно узнать, куда и когда ударят казаки, придут ли они в данную кампанию в Прибосфорский район, к устью пролива или в самый пролив, и если придут, то когда именно и в каких силах.

Турецкая разведка здесь была бессильна, и приходилось делать выводы, зачастую ошибочные, основываясь на общих наблюдениях и известиях о выходах казачьих флотилий из Днепра и Дона, на сообщениях о нападениях казаков на различные города и селения. Но панические слухи, многократно преувеличивавшие силы казачьих флотилий и отрядов или даже «изобретавшие» казаков, когда их совсем не было на море, и медленное прохождение донесений из далеких концов Азово-Черноморья мешали верному и точному анализу стекавшейся в Стамбул информации.

В этих условиях приходилось усиливать бдительность в крепостях и поселениях Босфора, что не всегда удавалось из-за падения дисциплины в армии. Стража босфорских гарнизонов обязана была нести охрану днем и ночью, при угрозе нападения усиливались караулы, к действиям которых иногда из-за нехватки сил привлекались даже иностранцы, проживавшие в Стамбуле.

Хотя на Босфоре нет точки, с которой просматривался бы весь пролив, тем не менее с отдельных возвышенных мест можно было наблюдать за его обширными участками. По свидетельству одного из морских офицеров, с горы Бугурлу близ Ускюдара Босфор просматривается до Румелихисары, а далее воды пролива видны в двух-трех местах и кажутся озерами. С горы Малтепеси открывается чрезвычайно обширная панорама: просматривается значительная часть Босфора, видны Черное море за 30 миль от берега, почти половина Мраморного моря и весь Измитский залив. Русский путешественник утверждает, что с самой высокой точки скутарийских холмов пролив виден «почти до последнего заворота к Черному морю», вплоть до Тарабьи и Бююкдере.

Однако служба наблюдения на возвышенностях либо не была поставлена, либо мало что давала при общей неподготовленности к обороне, неповоротливости вооруженных сил и остром недостатке необходимых сил и средств. Сказанное относится и к наблюдениям с маяков Румелифенери и Анадолуфенери и со сторожевых вышек, которые упоминал Иов.

В правящих кругах Османской империи понимали, что радикальным средством прекращения казачьих набегов, на Босфор было бы уничтожение казачества или его флота, или полная изоляция казачьих сообществ, или по крайней мере закрытие казакам выходов в море. Все это Турция пыталась сделать и собственными силами, и привлекая силы Крымского ханства и других вассалов, и оказывая сильное давление на Польшу и Россию, но безрезультатно.

Основой казачьей тактики в XVII в. являлись внезапное нападение мощным, энергичным ударом и быстрота действий [287]287
  У М.Я. Попова есть верное замечание: «Казаки очень широко применяли правило, которое впоследствии сформулировал и практически применил в крупных сражениях гениальный полководец А.В. Суворов: „быстрота и внезапность заменяют число“». Ср. с замечанием А.Л. Бертье-Делагарда, которое мы цитируем в главе VIII.


[Закрыть]. При этом нападение оказывалось неожиданным лишь для противника. «Внезапное нападение, – пишет С.Ф. Номикосов, – только по наружности казалось таковым; в действительности оно было плодом глубоких и серьезных размышлений, основанных на точных сведениях о положении противника». Не подлежит сомнению, что набеги казаков на Босфор и Прибосфорский район отнюдь не являлись стихийными, неорганизованными, сумбурными налетами, но, напротив, тщательно продумывались казачьим командованием, которое учитывало текущие обстоятельства, собственные и неприятельские силы, условия местности и состояние моря [288]288
  См. для сравнения позднейшие рекомендации русского военного агента в Стамбуле В.П. Филиппова о выборе времени для осуществления десанта у Босфора и в проливе: «На выбор времени года для отправления десанта имеют решительное влияние господствующие северные и северо-восточные ветры, производящие по всему южному берегу Черного моря огромный прибой, затрудняющий высадку даже на Верх[нем] Босфоре». Наиболее благоприятными для высадки автор признавал май и июнь. Эти месяцы занимали особое место и в босфорских набегах казаков.


[Закрыть].

Тактика действий во многом зависела от состава нападавших флотилий, которые бывали разными – от нескольких судов до многих десятков. В первом случае казаки поочередно обрушивались единым отрядом на селения, во втором случае делились на группы и нападали на несколько населенных пунктов сразу и таким образом создавали широкий фронт разгрома, охватывавший значительную часть побережья.

Под угрозой казачьего нападения находились вообще все поселения района, и, очевидно, абсолютное большинство из них на всем протяжении пролива, вплоть до гавани Стамбула, испытало удары казаков. Но больше всего в силу объективных обстоятельств – близости к Черному морю и структуры неприятельской оборонительной системы – страдали селения, располагавшиеся выше замков Румелихисары и Анадолухисары. Из берегов пролива чаще подвергался нападениям европейский как более населенный и богатый; он имел также большее стратегическое значение по близости к главнейшим частям имперской столицы.

Несомненно, казачье командование в ходе набегов предусматривало возможность разных осложнений и способы взаимодействия и взаимовыручки отдельных отрядов, о чем ясно говорит участие во втором набеге на Босфор 1624 г. своеобразной «резервной», «засадной» флотилии.

Совершив морской переход, казачьи суда, замечает В.Д. Сухорукое, «пристают к берегу для нападения на город или селение. Вы подумаете, что там уже проведали о казаках и приготовились к обороне: нет, удальцы останавливаются в местах самых скрытых и почти неприступных [289]289
  По мнению Н.-Л. Писсо, казаки специально выбирали для высадки такие места, где берег «меньше всего подходит для этого» или считается просто невозможным для десантирования.


[Закрыть]и, вышед из судов, бегут опрометью до назначенного места, застают неприятеля в беспечности и побеждают его». Обычная тактика нападений донцов, подтверждает С.З. Щелкунов, «заключалась в том, что в сумерки казаки приставали в пустынном месте недалеко от намеченного города и, высадившись, „бежали наспех пеши“, чтобы ночью ударить на город „безвестно“». Тот же автор говорит, что когда в походе 1646 г. они оказались в виду крымских берегов до сумерек, то, чтобы не быть замеченными раньше времени, донским судам пришлось стать вдали в море на якоря и дожидаться ночи.

В Босфорском проливе долго стоять на якоре было нельзя из-за опасности неминуемого обнаружения, и поэтому приходилось точно рассчитывать время захода в пролив и продвижения по нему. Но и там казаки стремились появиться у селения внезапно, может быть, иной раз из-за характера берегов подходили «в лоб», прямо к пристани, а может быть, приставали на своих мелкосидевших чайках и стругах в каком-либо укромном месте и появлялись с неожиданной стороны, казавшейся неудобной для нападения. Во всяком случае, в других районах, в частности в Крыму, казаки перед налетом успешно преодолевали горные кручи и лесные массивы. В. Мясковский утверждал, что запорожцы, часто нападая на Провадию, даже спускались в город «на веревках со скалы».

По свидетельству Эвлии Челеби, «неверные» атаковали побережье Черного моря по ночам, Синоп взяли в результате внезапного налета ночью, в Балчик, как увидим далее, ворвались сразу после полуночи. Согласно Э. Дортелли, Мангуп подвергся запорожскому нападению на рассвете. Эта обычная практика казаков нашла отражение в донской поговорке «месяц – казачье солнышко» [290]290
  «Время, выбранное для этих жестоких атак, – полагает Хенрык Красиньский, – обычно было на рассвете или изредка под прикрытием самой темной полуночи».


[Закрыть]. Поэтому неудивительно, что и для разгрома босфорских селений нападавшие также использовали темное и пограничное время суток, хотя ночной вход в пролив представлял большие, но преодолевавшиеся казаками трудности [291]291
  Впоследствии В.П. Филиппов рекомендовал в случае русской вы садки у Босфора, если возникнет необходимость ночных действий, для избежания обычного замешательства собственных сил выбрать полнолуние, при котором легче ориентироваться на местности.


[Закрыть]. В частности, в первом набеге на Босфор 1624 г. казаки вошли в пролив на рассвете.

Сонные жители и даже солдаты, внезапно разбуженные и растерянные, оказывались в крайне невыгодном положении перед лицом организованного неприятеля, хорошо продумавшего атаку. Приведем здесь мнение М.А. Алекберли относительно «особенностей поведения турок в ночное время», даже в походе. «После вечерней молитвы – пятого намаза, очень плотно поевши, они, – говорит этот историк об османских воинах, – ложились спать, как в обычное время. В Турции… издавна принято днем довольствоваться легкой пищей, а вечером есть тяжелые блюда. После вечерней еды мусульмане погружались в крепкий сон. Эта привычка из поколения в поколение превратилась в традицию». И, видимо, бывало так, что сонный турецкий караул вырезался раньше, чем успевал схватиться за оружие.

В десанте и атаке населенного пункта участвовало абсолютное большинство казаков, поскольку на судах оставлялась лишь небольшая охрана. Г. де Боплан сообщал, что казаки, достигнув Анатолии, «высаживаются с ружьями в руках на землю, оставляя при каждой лодке в качестве стражи по два взрослых и по два мальчика», после чего «нападают врасплох». Мы увидим, что Эвлия Челеби дает другую информацию о взятии Балчика, когда на казачьих судах оставалось по 5—10 человек. Согласно И.Ф. Абелину, в 1620 г. при высадке в Азии из приблизительно 4,5 тыс. казаков на судах осталось 500 человек, т.е. девятая часть [292]292
  У Н.-Л. Писсо находим указание на оставление обычно двух или трех человек на каждом судне, у некоторых других авторов – двух человек.


[Закрыть].

По-видимому, численность охраны варьировалась в зависимости от конкретной ситуации и возможных опасений относительно действий неприятеля, но всегда была допустимо минимальной. Именно поэтому в 1629 г. янычары с подошедшей эскадры захватят у берега близ Сизеболы шесть казачьих судов, которые будут почти пустыми в связи с нахождением казаков на суше. Мы рассказывали, что в 1621 г. турецкая флотилия не осмелилась напасть на 16 лодок, хотя половина их казаков еще находилась на берегу, – без сомнения, дело было уже во время завершения казачьей операции, когда участники налета возвращались на свои суда.

Казаки атаковали селения, применяясь к конкретным условиям, не допуская шаблона, всегда неукротимо и яростно, и остановить этот порыв было почти невозможно [293]293
  Казачья атака города, подробно описываемая А. Кузьминым и пре подносимая им как типичная (с засылкой «шпионов», тайным открыванием доброхотами калитки в крепостной стене и т.п.), может быть, когда-то и имела место в действительности, но явно не случалась постоянно. Во всяком случае, селения Босфора не имели крепостных стен, а Румелихисары, Анадолухисары, Румеликавагы и Анадолукавагы казаки не атаковали, не видя особого смысла в захвате крепостей и не желая терять многих своих товарищей. В этом отношении к набегам на Босфор не подходит и утверждение указанного автора, что «нападение производилось обыкновенно одновременно как на самый город и крепость, так и на суда, стоявшие в гавани», хотя суда в босфорских походах захватывались нередко.
  А.Л. Сокульский, говоря о набегах на Босфор 1615 и 1624 гг., замечает, что казаки «обложили и сожгли предместье (предместья? – В.К.)Стамбула», но если имеется в виду окружение поселений со всех сторон, то его явно не было.


[Закрыть]. По характеристике В.Д. Сухорукова, донцы, привязанные друг к другу «союзом братской любви», гнушавшиеся «воровством у своего брата», проводившие «каждый день в битве и страхе» и оттого приобретшие «силу нечеловеческую», развившие «какую-то дикую гордость души» и закалившие сердца, считавшие «первейшими добродетелями целомудрие, храбрость и мужественное презрение опасностей», в то же время были людьми «жестокими в набегах на земли неприятельские» и «страстными к добычам». «Самый образ жизни казаков долженствовал соделать их каменными, ужасом для современников…»

Эту характеристику почти повторяет и даже усиливает Д.И. Эварницкий применительно к запорожцам, которые, по мнению историка, являлись «добрыми друзьями, верными товарищами, истинными братьями в отношениях друг к другу, мирными соседями к своим соратникам по ремеслу» и одновременно «жестокими, дикими и беспощадными в отношении своих врагов», «хищными, кровожадными, невоздержными на руку, попирающими всякие права чужой собственности на земле… презренного бусурмена».

Впрочем, неуважение к человеческой жизни и жестокость были характерной чертой эпохи, равно как грабеж и разорение неприятельской страны, в том числе ее мирного населения, везде считались совершенно естественным и законным делом в соответствии с принципом «война обязана питать войну», т.е. добыча должна покрывать все военные расходы. Более того, как говорит Н.М. Карамзин, законным полагали и «всякое злодейство в неприятельской стране». Даже такой образованный и много повидавший человек, как Эвлия Челеби, считал страшную жестокость турок и татар проявлением воинской доблести [294]294
  В качестве примера турецких злодейств приведем рассказ Мустафы Наймы о том, как в 1621 г. османское войско поступило с пленными казаками: «…часть их на цели для стрельбы из луков обратило, а из тех несколько сам султан собственными пронзил стрелами; других разорвало слонами; некоторых на растерзание крюками либо на полурастягивание и на дальнейшее ужасное обрекло мучение; одного из них только, отступника от исламской веры, на мелкие части разрубили». Сообщая Людовику XIII об этой же расправе, Ф. де Сези писал, что некоторые казаки «были раздавлены слонами, иные разорваны на части четырьмя галерами, и оставшиеся погребены совершенно живыми».
  Французы, впрочем, вели себя не гуманнее. Тот же Найма, говоря о нескольких сотнях французских солдат, находившихся на службе у Османа II, замечает: «Эти французы, или франки, не убивали обычным способом. Тех из русских и казаков (т.е. донцов и запорожцев. – В.К.),кто попадал в руки мусульман, выдавали этим франкам, которые сначала заживо сажали их на вертела, а затем сжигали на костре, поворачивая вокруг до тех пор, пока они не погибали от этого». Может быть, так проявлялась своеобразная реакция на поражения со стороны казаков (о неудаче французских солдат в устье Дуная в 1607 г. см.: 193)?


[Закрыть]. К тому же казаки, которые, по их выражению, «секли» многих турок, рассматривали свои действия и как отмщение за турецкие жестокости и злодеяния на запорожской и донской земле, а также как средство устрашения противника.

Разумеется, злодейства не могли смягчаться в набегах на центральные районы Османской империи. В поселениях Босфора и прилегающих местностей казаки в первую очередь уничтожали неприятельских воинов, однако крепко доставалось и обыкновенным жителям: как высказывался, правда, по другому поводу,

Б. Хмельницкий, «при сухих дровах и сырым должно было достаться». Вспомним казачий погром Кандыры и окрестных селений в 1622 г., вызвавший «побитие» многих людей. При этом уничтожение врагов часто сопровождалось и сожжением их поселений, что также было общепринятой практикой тогдашнего времени: по выражению одного дипломата, воевали «саблею, огнем и полоном» [295]295
  «Самое слово „воевать“, – говорит Д.И. Эварницкий, – в недавнем прошлом значило жечь, палить и уничтожать».


[Закрыть].

Д.И. Эварницкий записал рассказ старого казака Ивана Россолоды (Недоступа), ссылавшегося, в свою очередь, на своего отца, об обычной практике запорожцев в набегах: «Вот как вскочут запорожцы в какой турецкий город, то немедленно его с трех концов зажгут, а на четвертом постановятся да и выжидают турков, да как бегут какие, то немедленно их тут же и покладают. Таким манером как перебьют мужиков, тогда уже по хатам…» Речь здесь идет о XVIII в., хотя нечто подобное, вероятно, случалось и в предшествующем столетии. Мустафа Найма говорит, что в 1614 г. казаки зажгли Синоп «со всех концов». Далее мы приведем рассказ Эвлии Челеби о том, как казаки при нападении на Балчик подожгли его с четырех сторон, ворвались в город и среди поднявшейся паники приступили к грабежу.

Но есть сведения и о поджогах поселений уже после их разграбления. В 1613 г. Ахтеболы был сожжен «напоследок», и в 1624 г. босфорское селение казаки сожгли после опустошения. Напомним, что М. Бодье, повествующий о последнем случае, сообщает также, что казаки, ограбившие крымский город, сначала вывезли из него добычу, увели пленников и уже затем предали огню. В 1633 г. «лучшая часть» Гёзлева была подожжена после грабежа.

Н.И. Краснов полагает, что донцы еще до начала похода заготовляли «из высушенной на солнце пакли, селитры и пороху как можно более зажигательных веществ». Согласно А. Кузьмину, запорожцы «с пучками просмоленной пакли в руках» по сигналу поджигали «все подгородние постройки, чтобы осветить город во время предстоящей резни». Если разгром происходил ночью, то необходимость «освещения» могла играть какую-то роль, но совершенно отпадала в случаях сожжения поселений по окончании грабежа.

Точно так же вряд ли стоит соглашаться с тем, что поселения уничтожались из-за «ярости пиратства», которая охватывала казаков. В целом, очевидно, имелись другие и более важные мотивы: стремление вызвать панику и сумятицу у противника, запугать и деморализовать его, лишить способности к сопротивлению и преследованию отходивших казаков. Панику усиливал и леденивший кровь, громкий, завывающий боевой казачий клич, который Эвлия Челеби передает как «ю-ю» (впоследствии донцы в атаках будут применять знаменитый «гик»). Как указывалось, Тарабья была сожжена дотла за попытку оказать сопротивление, из чего можно заключить, что в других случаях сожжение селений не носило тотального характера. Было и еще одно обстоятельство, отмеченное Я. Собеским: казаки жгли босфорские селения с целью навести ужас на османскую столицу, т.е. и здесь присутствовал психологический фактор.

Так или иначе, «картина казацкого мщения» была ужасной: потрясенное, пылающее селение, отчаянные крики, вопли раненых и умирающих, плач женщин и детей, треск рушившихся зданий.

В ходе набегов уничтожались сооружения османской обороны и инфраструктуры флота, а также корабли. В первом известном набеге на Босфор казаки сожгли два порта, в 1624 г. – маяк при входе в пролив; если верить Е. Вороцкому, разрушили замок Едикуле. В 1620-х гг. в руки казаков у Кандыры попали карамюрсели, в Еникёе пять судов и др.

Жители пытались убегать от казачьих погромов в горы, прятаться по лесам, спасаться в отдаленных от моря селениях или в самой столице, унося с собой наиболее ценные вещи. В результате этого некоторые селения на черноморском побережье оказывались пустыми. В 1621 г. даже жители Перы и Касымпаши спасали свое имущество в Стамбуле. Мы помним, что в следующем году люди с турецких судов, едва увидев русское посольство и посчитав его за казаков, устремились на берег и дальше по селам.

Однако всем жителям прибосфорских «жилых мест» укрыться от внезапных казачьих нападений было невозможно. Прятались часто уже после разгрома, в ожидании нового прихода казаков, а еще чаще до их прихода, по распространявшимся слухам о появлении на море «злодеев». Как бы то ни было, казаки могли брать значительный полон, увозя с собой в первую очередь богатых мусульман, предназначавшихся для последующего выкупа («окупа»), но не только их. На захваченных у Кандыры карамюрселях нападавшие увезли более тысячи пленников, в Еникёе в 1624 г. взяли тысячу человек.

Если бы не значительная удаленность района от казачьих земель и не опасное соседство имперской столицы, то Босфор представлял бы благодатное место для захвата ценнейшей добычи. Казаки громили прибрежные дворцы и виллы султанов и османской знати, поражавшие европейцев чрезмерной роскошью, богатые дома и торговые заведения – магазины, лавки и склады, как это было в 1624 г.

Напрасно А. Кузьмин считает, что «запорожцы, обезумевшие от крови и выпитого тут же на пожарище вина, врывались во все дома»: дело не только в строгом казачьем запрете употреблять спиртные напитки в походе, но и в бессмысленности попыток грабить жилища бедняков. Напротив, и на берегах Турции в известной мере сохранялась своеобразная «социальная направленность», присущая походам казаков во время «внутренних» антифеодальных движений: грабежу подвергались дома феодалов и других богатых жителей. Как замечал в 1628 г. Ш. Старовольский, «даже в самой близости от Константинополя» казаки «взяли за обычай жечь или грабить поместья». Другое дело, что и бедные хижины страдали от пожаров, что могли уничтожаться независимо от принадлежности гумна, стога сена и т.п., как это происходило в Северном Причерноморье.

О разгроме казаками именно богатых домов говорит и сам характер «погромной рухляди». В «Поэтической» повести об Азове казаки напоминают туркам, что у них, «сабак», за морем берут «злата и сребра, и платья цветнова, и жемчюга белова, и каменя драгова… всякие диковины». Запорожцы, писал Г. де Боплан, «привозят богатую добычу, как например: испанские реалы, арабские секины (цехины. – В.К.),ковры, золотую парчу, бумажные и шелковые материи и другие ценные товары» [296]296
  Согласно этому же автору, на захваченных судах казаки «грабят все найденные деньги и товары малого объема, которые не портятся от воды, пушки и все, что, по их мнению, может им пригодиться». В.Д. Сухоруков справедливо добавляет к предметам казачьей добычи оружие.


[Закрыть].

Что касается монет, то казаки могли захватывать обращавшиеся в Турции в период босфорских походов золотые алтуны, крупные серебряные онлыки, мелкие серебряные акче и пары, а также ходившие в империи западноевропейские монеты: золотые дукаты, преимущественно венецианские, и крупные серебряные монеты; иногда на Запорожье и Дон могли попадать турецкие квадратные серебряные харрубы и крупные серебряные монеты восточных имперских провинций [297]297
  О находках монетных кладов интересующего нас времени на Дону известно мало. В 1940 г. в станице Мелеховской найден клад, в котором, кроме русских серебряных монет, находились золотые: венгерский червонец 1570 г., турецкий алтун 1574 г. и голландский червонец 1597 г.


[Закрыть]. В руки казаков попадали золото, серебро и драгоценные камни в виде браслетов., перстней, колец, ожерелий, брошей и цепочек, драгоценные металлы в слитках и камни отдельно, дорогие ковры, одежда, посуда, оружие, «всякие узорчатые вещи» и т.п. Вывозились и небольшие пушки; разумеется, захватывалось продовольствие для текущих нужд [298]298
  В XIX в. на соборной площади Черкасска, бывшем майдане, располагались «солнечные часы, вырезанные на белом цареградском камне». Н.Ф. Погодин в 1920-х гг. упоминал, что перед собором «клыком белым торчит цареградский камень, остаток солнечных часов». Старожилы XIX в. считали, что это старинное сооружение, почему мы ранее относили его к эпохе казачьего мореплавания. Но в книге-перечне малороссиян Дурновской станицы Черкасска, отправлявших станичные тягости в 1795 г., есть запись о том, что «Дорофей Власов июня 1-го был в работе в делании войсковых солнечных часов… пробыл 1 неделю». Если речь идет именно о тех часах, то получается, что они изготовлены в конце XVIII в. Может быть, сам камень привезен в XVII в.?


[Закрыть].

Особенно значительными были трофеи во дворцах и виллах. К сожалению, мы не можем привести конкретные примеры по Босфору, но сохранились сведения об аналогичном разгроме казаками дворца персидского шаха в Фаррахабаде, которые помогают представить богатства и босфорских султанских дворцов. По словам Ж. Шардена, в шахском дворце «хранилась сокровищница фарфора, китайских ваз, чаш из сердолика, агата, коралла, янтаря, посуды из горного хрусталя и других бесчисленных редкостей, которые эти варвары сломали или похитили. Они разрушили и находившийся в этом здании… большой бассейн, выложенный золотыми пластинами».

Внешний вид казаков С. Разина, вернувшихся из персидского похода в Астрахань, описал голландский парусный мастер Ян Янсен Стрёйс. Наверное, похожую картину можно было видеть и по возвращении донцов из успешного набега на Босфор и разделе добычи. Согласно наблюдениям голландца, «простые казаки были одеты, как короли, в шелк, бархат и другие одежды, затканные золотом. Некоторые носили на шапках короны из жемчуга и драгоценных камней… Они продавали фунт шелку за три стейвера (голландская мелкая разменная монета. – В.К.)…Я купил у казака большую цепь длиной в 1 клафт (1,75 м. – В.К.),состоящую из звеньев, как браслет, и между каждой долей было вплавлено пять драгоценных камней. За эту цепь я отдал не более 40 рублей, или 70 гульденов». Когда С. Разин «проходил по улицам Астрахани и видел следовавшую за ним большую толпу, то разбрасывал дукаты и другие золотые монеты».

Павел Алеппский свидетельствовал, что в 1656 г., после набега на Малую Азию, донцы продавали в Москве захваченную добычу – «одежды, вещи, серебро, золото и османие» (турецкие монеты) – «не по цене их, а на фунты». Так что Т.Г. Шевченко, может быть, и не очень преувеличивал, когда в стихотворении «Гамалия» писал о стамбульском набеге, что шапки казаков были «до верху… полны» золотыми и что золото попросту ссыпали в челны.

Любопытна сохранившаяся опись имущества станицы, которая была задержана в 1630 г. в Москве и которую возглавлял известный донской атаман Наум Васильев (Шелудяк), участвовавший во многих морских походах, в том числе, несомненно, к Анатолии и на Босфор. В походном сундуке у атамана находились «ожерелье муское (мужское. – В.К.)жемчюжное», «серьги золотые з жемчюги… золотников с пять (21,3 г. – В.К.)жемчюгу», «перстни золоти со вставками (камнями. – В.К.)»,«ковш серебрен», «чарка винная серебрена», «калитка (сумка. – В.К.)серебрена», «яблоко серебреное» (шар), дорогая шелковая одежда, атласная и камчатная, в частности, атласная чуга (кафтан) с серебряными пуговицами, атласный кафтан с частыми серебряными нашивками, шуба на куньем меху, три шелковые фаты, куски бархата и атласа, «боболев хвост», два горностайных «лоскута», «часы путные» и др.

Среди имущества членов станицы были вещи турецкого происхождения: попоны, зипун, сковорода, котлы, полазы (ковры), полотенце, кушак и кафтан с золотыми пуговицами, крымская и персидская сабли, венгерские ножи, волошские попоны, а также огнестрельное оружие, шахматы, зерновые кости и пр. Значительная, если не подавляющая часть этой «рухляди», без сомнения, была добыта в походах [299]299
  Ср. с более поздней описью имущества, оставшегося после казни в 1688 г. атамана Кирея (Кирилла) Чюрносова, участника и руководителя ряда морских походов.


[Закрыть].

Разгром казаками неприятельских поселений обыкновенно осуществлялся быстро, в короткий срок, исходя из необходимости безопасного отхода. Н.-Л. Писсо писал, что «грабят и разоряют они с присущей им поспешностью не столько из-за наживы, которую они получают, сколько из-за безопасности отступления, которую они себе обеспечивают: это быстрота грома, предупреждаемого вспышками молнии, которые, когда затихнут, дают картину полного разгрома». В самом деле, налет на босфорские селения в первом походе 1624 г. продолжался всего лишь несколько часов.

Исчезали казаки в большинстве случаев так же внезапно, как и появлялись, до того как неприятель успевал опомниться, подтянуть силы из близлежащих мест и организовать преследование. Современники указывали, что быстрота проведения операций мешала туркам настичь казаков или отрезать им путь отхода. Попытки «схватить» их обычно не удавались потому, что, согласно замечанию Т. Роу, они «убегали». В. Мясковский, сообщая об одном из казачьих набегов, употребил точное выражение: казаки «отскочили и ушли морем». Г. де Боплан также указывал, что, разгромив город, казаки «тотчас же возвращаются и, севши на суда вместе с добычею, плывут в другое место». Некоторые авторы утверждают, что для ускорения и облегчения отхода к берегу казаки даже использовали захваченных лошадей.

При отходе с преследованием казаки могли применять различные хитрости вроде той, что была отмечена у Мангупа: Э. Дортелли свидетельствовал, что казаки «по примеру предусмотрительных охотников на тигров», отходя, бросали добычу, в результате чего «многие из преследовавших разбогатели», а отступавшим удалось уйти в леса.

Если не удавалось оторваться от преследования на суше или на море, то казаки решительно принимали бой даже с превосходившими силами. Иногда оплошность или несчастливое стечение обстоятельств приводили казаков к окружению, и тогда они, умело используя реальные возможности, выбирали какое-либо более или менее укрепленное или удобное место, «садились в осаду» и мужественно защищались до последнего. Так произойдет в 1629 г. в монастыре на острове близ Сизеболы, а в Балчике для обороны будут использованы хлебные амбары.

Обычный успех в набегах подчас приводил казаков к излишней самоуверенности и увеличению срока пребывания в захваченных селениях и у вражеских берегов. Здесь достаточно напомнить, как в течение целого дня казачья флотилия стояла на Босфоре против турецкой лодочной «армады», как во втором набеге 1624 г. казаки находились в устье пролива на берегу или поблизости от него в продолжение трех дней или как двумя годами раньше турки три дня «манили окупом» казаков, все это время самоуверенно пребывавших в захваченном босфорском селении. В последнем случае это привело к казачьему «расплоху» с соответствующими потерями, но было «исключением из правил».

Чаще всего набеги казаков к Босфору и на Босфор, равно как и в других направлениях, завершались успехом казачьего оружия [300]300
  Ср.: В.А. Брехуненко указывает, что из выявленных им 34 совместных запорожскодонских морских походов первой половины XVII в. 26 закончились успешно, а из 9 сражений с турецкими эскадрами, состоявшихся в ходе этих экспедиций, казаки выиграли 7. Иными словами, согласно приведенным цифрам, победоносно для казаков завершились более трех четвертей походов и сражений. При этом надо еще иметь в виду, что «неуспех» ряда набегов может быть оспорен.


[Закрыть]. «Внезапность и быстрота в нападениях, – согласно В.Д. Сухорукову, – были главными причинами их счастливых успехов».

В более широком плане, конечно, следует говорить о казачьей тактике вообще: она была чрезвычайно эффективной и дала при меры высокого военного и военно-морского искусства, образцы сухопутного и морского боя, взятия с моря крепостей и населенных пунктов. Многие историки отмечают, что «эти подвижные и смелые каперы» могли успешно сражаться с гораздо более многочисленным неприятелем и одерживать победы над ним благодаря умелому сочетанию внезапных массированных ударов с исключительной маневренностью своих флотилий.

Казачьи удары задумывались в такой тайне, что «только Бог святый» знал о планах атаманов, но даже если бы турецкие агенты каким-либо образом выведали намерения казаков, то из-за быстроходности их судов предупреждение попало бы в находившийся под угрозой приморский город уже после свершившегося разгрома [301]301
  В.Д. Сухорукое считает, что только выйдя в море, донцы решали, «куда предпринять поход – в Крым ли, к румелийским ли или анадолийским берегам. В войсковом же кругу назначалось просто: итти на море; сим средством пресекали казаки перебежчикам возможность открывать истинное намерение свое». Мнение в первой своей части ошибочно и основано на расспросных речах одного из воронежцев, который в 1651 г. говорил, однако, не о решении, принимавшемся в море, а об объявлении этого решения: «…А на которые места итти им, того неведомо, потому что казаки про поход свой, куды им итти, сказывают, вышед на море, а покаместа на море не выдут, и до тех мест мысли своей, куды им итти, никому не объявляют». Если не считать «поисковых» походов, то цели экспедиций определялись заранее, еще на берегу, где ставились также и общие задачи «поисковых» экспедиций.


[Закрыть]. При появлении казаков на море, отмечалось в их описаниях XVII в., «тревога распространяется по всей стране и доходит до самого Константинополя. Султан рассылает гонцов во все концы Анатолии, Болгарии и Румелии, чтобы известить жителей, что казаки в море, и чтобы каждый держался настороже. Но все эти меры бывают напрасными, ибо казаки гребут не переставая…» Скорость же их судов «такова, что они часто опережают всех гонцов, которые везут весть об их появлении». Даже к самому Стамбулу казаки подходили, по цитировавшемуся выражению С. Твардовского, с неслыханной скоростью.

Не имея возможности узнать и предвидеть конкретные направления и время очередных казачьих нападений, османские вооруженные силы, в том числе флот, как сказано, рассредоточивались на огромной площади Азово-Черноморского бассейна и тем самым давали казакам возможность ударять «массой» по отдельным поселениям, отрядам и кораблям.

Однако сама по себе большая ширина фронта действия еще не гарантировала внезапность и успех, поскольку необходимы были и многие другие условия. Для казачьих набегов требовалось иметь вполне отвечавшие их целям суда, в частности, обладавшие высокой скоростью и не нуждавшиеся в специальных десантно-высадочных плавучих средствах, отлично поставленную разведку, знание особенностей неприятельских местностей, хорошо налаженное взаимодействие отдельных судов, отрядов и флотилий, способность к применению приемов военной хитрости и пр.

Значительную роль играло умелое командование флотилиями, для осуществления которого у казаков находились талантливые флотоводцы, совершенно не страшившиеся грозных эскадр очень сильной морской державы и способные побеждать ее адмиралов. Неприятель запорожцев Шимон Окульский свидетельствовал, что от них не дождёшься доброго слова в адрес своей старшины, но каждый, кто обратит на нее внимание, должен признать, что казаки не выберут себе в предводители какого-нибудь «олуха» и не вверят свою судьбу в руки какого-нибудь «завалящего человека». По словам этого польского современника, хотя между казаками не было «ни единого князя, сенатора, воеводы», но, однако, были «такие хлопы, что если бы не препятствовали составленные contra plebejos (против плебеев. – В.К.)законы… то нашлись бы достойные называться et Quinctio Cincinato, qui ab aratro ad dictatorium (и Квинкцием Цинциннатом, который из пахарей в диктаторы. – В.К.)был призван, atque Themistocli virtute par (и равным по храбрости Фемистоклу. – В.К.)».

Война, ставшая главным делом жизни казачества и каждого казака и заключавшаяся в борьбе с весьма многочисленным и сильным противником, выработала не только высокое и глубоко своеобразное военное искусство казаков, но и их высокие воинские качества. Как замечал летописец, казаки были «воинскому промыслу… зело искусни паче иных».

«Универсальных воинов»-казаков один из старых авторов неслучайно называл «земноводными ратниками». С молодых лет воины-профессионалы, запорожцы и донцы равно успешно могли действовать в наступлении и обороне, на суше и на море, на лошади и на борту судна, при том что такая «смена военного профиля» являлась совершенно не характерной для вооруженных сил тогдашнего времени.

Это были великолепные мореходы, имевшие в своих рядах «морского ходу знатных людей», умевшие «работать» у берега и в открытом море, в кратковременных «кинжальных» набегах и в длительном плавании, в условиях штиля и шторма, в любое более или менее теплое время года. «Никогда еще не было, как, возможно, никогда и не будет, – считает X. Красиньский, – более славного племени мореплавателей на Черном море, чем были прежде казаки… они никогда не были превзойдены, и для того, чтобы иметь подобную категорию людей, необходимо, чтобы возродились условия, существовавшие тогда, что совершенно невозможно» [302]302
  Приведем оценку польского хрониста XVII в. П. Пясецкого: казаки во время черноморских походов своими «неисчислимыми преимуществами» «угнетают оттоманскую мощь и далеко превосходят любые европейские войска, даже по собственному свидетельству турок, которым нет ничего страшнее имени казаков, хотя другие военные христианские ордена наполняются громкими титулами и знатными фамилиями». По мнению адмирала К. Крюйса, казаки его времени были «паче других на родов хитры и остроумны в воинском искустве» и имели в этом отношении «многие чрезвычайные дарования и качества». Позже, при описании Карахарманского сражения, мы еще процитируем отзыв Мустафы Наймы о военно-морском искусстве казаков.


[Закрыть].

Для экипажей казачьих судов весьма примечательными были умение каждого участника набега выполнять все необходимые в нем работы и умело отработанная взаимозаменяемость. П. делла Балле писал о казаках как об «отборных солдатах, которые исполняют обязанности не только солдат, но еще и кормчих и матросов», в результате чего на борту казачьего судна не оказывалось «ни одного человека, который бы не был готов исполнять разные обязанности» [303]303
  См. о казачьей морской культуре: 371.


[Закрыть]. Казаки были очень сильны в абордаже, но также и в штурме крепостей и укреплений противника, или, как выражается П.А. Кулиш, не останавливались «даже перед нидерландскими батареями, парапетами, валами и шанцами».