Текст книги "Босфорская война"

Автор книги: Владимир Королев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 44 страниц)

Во-вторых, согласно Эвлии Челеби, в 1625 г. капудан-пашой был уже Хасан-паша, а не Реджеб-паша, «значит, и по этому показанию сражение было в 1624 году».

В-третьих, Э. Дортелли, «достаточно точный в своих хронологических показаниях», в 1634 г. писал, что сражение состоялось «10-тъ лет тому назад», т.е., выходит, в 1624 г. «Конечно, он мог обмолвиться или ошибиться, но видимости все в его пользу, и не только вышеуказанные недоразумения турецких источников, но и самые козачьи дела на Украине в особенности».

В-четвертых, «1625 год был вовсе не таков, чтобы там (на Украине. – В.К.)в то время нашлось около 15 000 лучших, храбрейших, свободных Козаков, готовых и могших идти позднею осенью искать добычи и славы в отважном заморском походе. С июля 1625 года тридцатитысячное польское войско тронулось на Украину для усмирения и наказания Козаков. Частью в переговорах, а частью в мелких стычках прошло все лето; сам гетман козачий Жмайло был все время в Запорогах, а в октябре стоял перед польскими войсками с самыми видными козачьими полковниками (Дорошенко, Олифер), когда козаки были разбиты у Курюкова озера. Едва ли в такой год впору было думать о морских походах, из-за которых по преимуществу шла польская гроза…»

«Вероятность такого соображения, – пишет А.Л. Бертье-Делагард, – подтверждается документально, как мне кажется: посланный киевским митрополитом луцкий епископ говорил в Москве в начале февраля 1625 года, что весною запорожцы собираются идти морем на турок, а воевода из Путивля доносил, что на Запорожье собралось было до 30 000 Козаков около какого-то темного проходимца, будто бы турецкого царька Александра Ахии (Ягья, будто бы брат падишаха Ахмета), но, узнав, что гетман Конецпольский с польским войском идет к Киеву, разошлось, чтобы собираться по городам для сопротивления полякам, а 1-го сентября оттуда уехал и Ахия, объявившийся потом через Киев в том же Путивле. Кажется, отсюда ясно, что в 1625 году никакого козачьего похода в море с Днепра не предпринималось именно вследствие нашествия поляков на Украину».

Наконец, в-пятых: «За такое объяснение, а не против него говорит и рассказ козачьего полковника Алексея Шафрана, который ходил с донскими и запорожскими козаками, будучи их старшиной, к Трапезунту в этом самом 1625 году. Г. Эварницкий видит в его словах как бы указание на тот же поход, который закончился нашим боем; но поход Шафрана, без сомнения, был совсем иной, маленький, вышедший вовсе не с Днепра, как наш, а с Дона… и, конечно, это не была та армада, о которой мы говорим, иначе тот же Шафран не преминул бы на то указать, на ее поражение в особенности, да и никак не мог бы Шафран, если он спасся после боя, успеть до конца того же года проделать все свои похождения от устьев Дуная на Дон, к Киеву и, наконец… к Москве… если бы он участвовал в самом конце октября или начале ноября в нашем бое…»

Посчитав, таким образом, что поход и сражение состоялись в 1624 г., А.Л. Бертье-Делагард попытался «встроить» их в события указанного года, связав с первым и вторым набегами на Босфор, с походом капудан-паши для смены крымского хана и т.д. Это фантастическое построение мы рассматривать не будем [372]372
  Ю.П. Тушин считает, что «попытка перенести события 1625 г. в 1624 г. ошибочна, потому что в марте – октябре 1624 г. состоялись три больших похода запорожских и донских казаков, о которых хорошо известно. Если бы в том же 1624 г. была и битва 350 казацких челнов с турецким флотом, то о ней стало бы известно не менее точно, чем о трех больших походах». Мы бы несколько поубавили оптимизм автора в отношении состояния источников о казачьих военно-морских действиях в 1624 г.


[Закрыть]. Что же касается «доказательств» в пользу 1624 г., казавшихся А.Л. Бертье-Делагарду весомыми, то на самом деле они ничего не доказывают.

Ю.П. Тушин уже раскритиковал одно из этих «доказательств», относящееся к обстановке на Украине в 1625 г., заметив, что «вступление на ее территорию коронного войска во главе со Станиславом Конецпольским относится лишь к сентябрю», тогда как Карахарманское сражение произошло гораздо раньше, и что это «выступление Конецпольского с коронным войском и посполитым рушением украинских воевод как раз и было обусловлено тем, что большая часть казаков находилась в море».

Обратим внимание на следующее обстоятельство: кажется, доказав, что сражение не могло быть осенью, А.Л. Бертье-Делагард далее ломится в открытую дверь, рассказывая о тяжелой обстановке на Украине в конце лета и осенью 1625 г., об отъезде Яхьи из Сечи 1 сентября и о том, что А. Шафран не мог участвовать в сражении в конце октября или начале ноября.

Касаясь других «доказательств», скажем, что Й. фон Хаммер ошибся с датировкой чумной эпидемии, что Эвлия Челеби, судя по иным сообщениям, ошибся с капудан-пашой 1625 г., что Э. Дортелли отсчитывал от 1634 г. 10 лет не с буквальной точностью и что набег А. Шафрана, как сказано выше, не имеет отношения к рассматриваемому времени и датируется 1626 г.

Забавно видеть, как автор, считающий, что все казачьи экспедиции были стремительными налетами, и обнаруживший у Й. фон Хаммера с его хронологией двухмесячный период удивительного бездействия казаков, ничего не разграбивших и неизвестно чем питавшихся, при перенесении событий из 1625 в 1624 г. и у себя самого замечает хронологическую лакуну и «прячет» огромную казачью флотилию на довольно продолжительный срок в плавни Дуная.

Казаки-де, «возвращаясь из пролива Царьградского со славой и большой добычей… (в 1624 г. – В.К.)конечно, уже знали, что турецкий флот стережет их у Очакова, а потому и зашли на время скрыться в дунайских плавнях и камышах – [в] места, столь им знакомые и любезные. Отсюда они следили за флотом, здесь же, вероятно, были усилены отдельными партиями, в особенности тех Козаков, которые были в Крыму (в борьбе на стороне хана, которого пытался сместить капудан-паша. – В.К.).Выжидая в плавнях, козаки опозднились значительно, быть может, до половины августа, но, сберегая добычу и себя самих, сидели смирно, никому не показываясь на глаза, в самых глухих протоках Дуная, пока, наконец, не приметили эскадру, возвращавшуюся мимо них…» В результате будто бы и произошло Карахарманское сражение.

Вообще рассуждения А.Л. Бертье-Делагарда являются примером грубой ошибки историка, основанной на нехватке источников, которая, в свою очередь, провоцирует некоторую излишнюю «вольность» в построениях. Эти соображения в дальнейшем должны представлять чисто историографический интерес (и, быть может, еще методологический, но «со знаком минус»), поскольку материалы английского и французского посольств в Стамбуле ясно, четко и недвусмысленно говорят, что сражение состоялось в 1625 г. [373]373
  К числу иных курьезных датировок сражения относится еще утверждение одной из французских «Историй морского флота», что битва произошла 14 июня 1626 г. А.Л. Бертье-Делагард, наткнувшийся на эту «заметку», говорит, что она «очень короткая и неизвестно по каким источникам составленная, но не по одному Гаммеру», и предлагаемую дату считает «явно невозможной». К 1626 г. относит сражение и А. фон Б.


[Закрыть].

Теперь укажем датировки Карахарманского сражения у тех историков, помимо Й. фон Хаммера, которые не сомневаются в упомянутом годе.

М.С. Грушевский относит битву к последним дням июня или началу июля нового стиля. «Дата, – пишет автор, – определяется тем, что об этой битве читаем в депеше (Ф. де Сези. – В.К.)от 13 июля как о событии последних дней». Но французский посол говорит здесь вовсе не о Карахарманском сражении и, как мы уже указывали, не о «нашей» флотилии. Ю.П. Тушин полагает, что сражение произошло около месяца спустя после штурма Трабзона. Если донская и запорожская флотилии разошлись у этого порта 25 мая, то, следовательно, речь идет приблизительно о 25 июня (5 июля). Иными словами, Ю.П. Тушин следует за ошибочной датировкой М.С. Грушевского.

В.М. Пудавов относит сражение к осени, так как совершенно путает рассматриваемый поход с уже упоминавшейся отдельной осенней экспедицией запорожцев, которых исчисляли в 10 тыс. человек на 300 чайках, и донцов, которых было 1300 человек на 27 стругах. У Н.А. Смирнова, ссылающегося на Й. фон Хаммера, сражение произошло вскоре после того, как капудан-паша в сентябре прибыл к устью Днепра. И.В. Цинкайзен думает, что битва состоялась в июле, и за ним следуют С. Рудницкий и М.А. Алекберли, не уточняющие, однако, стиль летосчисления и, ествественно, не указывающие чисел месяца.

Между тем, на наш взгляд, дата сражения поддается точному определению. Ф. де Сези сообщает о битве с запозданием, уже по возвращении турецкого флота в Стамбул, в письме от 5 октября (25 сентября) 1625 г., но о сражении рассказано в известиях английского посольства от 30 июля (9 августа) того же года. Следовательно, битва при Карахармане произошла перед 30 июля и, видимо, незадолго до этого числа, учитывая обычную оперативность информации Т. Роу.

Совершенно точно дату сражения называет Р. Левакович – 6 августа 1625 г., и поскольку она дана по григорианскому календарю, это, соответственно, будет 27 июля старого стиля. Полагаем, что названную дату можно принять за действительную на основании следующих соображений.

Во-первых, она не только не противоречит, но и согласуется с информацией известий посольства Т. Роу от 30 июля.

Во-вторых, она в принципе соответствует информации Мустафы Наймы. Турецкий хронист говорит, что капудан-паша поджидал в устье Днепра возвращения казаков, ушедших к Трабзону, полтора месяца. Если к 12 июня, когда Т. Роу сообщал об отданном флоту приказе выйти в Черное море, прибавить полтора месяца, то получится приблизительно 27 июля, как раз дата сражения по Р. Леваковичу.

В-третьих, у Й. фон Хаммера в связи с тем, что он посчитал Ураза-байрам за Курбан-байрам, события сдвинуты по времени примерно на три месяца. Если, согласно хаммеровскому тексту, сражение произошло около начала ноября, то, отняв от этой даты три месяца, мы снова получаем приблизительно 27 июля (6 августа).

Посмотрим теперь, где случилось сражение, и начнем с информации группы источников, связанной с деятельностью «царевича» Яхьи.

«Капитан» Иван утверждал, что казаки встретились с турецким флотом, «направляясь (по контексту – из Синопа. – В.К.)на осаду Константинополя», т.е. где-то между Синопом и входом в Босфор. В письме Л. Фаброни 1646 г. сказано несколько неопределенно, но в том же смысле: Яхья из Синопа «отправился на Константинополь, где сразился с флотом» турок.

У Р. Леваковича находим больше подробностей. Претендент с авангардом флотилии направился к месту, отстоящему на 25 миль от Босфора, и там стал ждать остальную часть флотилии. Когда Яхья, «казачий генерал» и авангард «шли вдоль берега, поджидая свой флот», со стороны Мидье показались корабли османской эскадры («вот со стороны порта Мидии ясно выделяются турецкие галеры»). Указание на появление неприятельских кораблей со стороны Мидье, а не со стороны Босфора, несколько странно, но, очевидно, возникло потому, что перед тем было сказано о турецком флоте, стоявшем в Мидье.

Впрочем, контекст В. Катуальди, следовавшего за Р. Леваковичем, можно понять и так, что дело происходило совсем рядом с Мидье (галеры «вышли из мидийского порта. Снявшись с якоря… пошли… прямо на ладьи отряда Яхьи»), однако этого не должно было быть, поскольку Мидье расположено уже за Босфором, а сражение трактуется в качестве причины, помешавшей казакам зайти в пролив. Остается предположить недостаточное знакомство автора с географией района. Неизвестно, какие именно мили имел в виду Р. Левакович, но если морские, то 25 миль от Босфора – это 46,3 км, и дело, стало быть, происходило восточнее Шиле.

Информация «прояхьяевских» источников выглядит недостоверной, так как резко противоречит английскому и турецким источникам, единогласно утверждающим, что сражение состоялось у берегов Румелии, т.е. уже после того, как казачья флотилия прошла мимо босфорского устья. Получается, что казаки не захотели не только штурмовать Стамбул, но даже и зайти в пролив.

Почему они этого не сделали, что произошло между ними и Яхьей, неизвестно. Здесь могут быть высказаны лишь предположения. Возможно, сыграло роль ослабление казачьих сил в результате ссоры с донцами. На казаков могло повлиять отсутствие поддержки Яхьи со стороны малоазийского христианского населения. «Недовольные правительством (османские подданные. – В.К.),– говорится у В. Миньо, —…с радостью внемлют (разглашениям о праве «царевича» на престол. – В.К.);ни один, однако же, подкреплять Якаию (Яхью. – В.К.)не отваживается…» [374]374
  Автор пишет о недовольстве правительством Ахмеда I, хотя на престоле тогда находился Мурад IV.


[Закрыть]Нельзя исключить и появление среди местных христиан негативного отношения к самозванцу, вызванного разгромом не чужого для Яхьи Трабзона. Возможно, среди казачьего командования усугубились разногласия по поводу атаки турецкой столицы. Но факт остается фактом: флотилия миновала Босфор и пошла на север. У авторов, рассказывавших о претенденте и расписывавших его «огромное» влияние на казаков, получился своеобразный конфуз. Вследствие этого возникает вопрос: не в попытке ли скрыть «казачий провал» Яхьи и отсюда – его стамбульских планов появилось утверждение, что сражение состоялось не доходя до Босфора и что отказ зайти в пролив явился следствием этого сражения?

Т. Роу и Ф. де Сези не называют точно место, где случился морской бой, однако в английских известиях от 30 июля сказано, что это произошло во время движения эскадры капудан-паши от северочерноморских берегов к Босфору. Турецкие же источники прямо говорят о месте сражения. Мустафа Найма сообщает, что Реджеб-паша от устья Днепра «поплыл вдоль берегов к югу» и встретился с казачьей флотилией «на высоте местечка, называемого Карахарман». По Й. фон Хаммеру, который пользовался и другими османскими известиями помимо Наймы, турецкий флот шел из Очакова вдоль европейского берега и наткнулся на казаков у того же самого населенного пункта.

Карахарман, изображавшийся на картах иногда и как Кара-керман (Кара-Керман), – это нынешнее местечко Караорман в румынской Добрудже, в 30 км к северу от Констанцы [375]375
  Кара – турецкое «черный», харман – персидские «молотьба, гумно, ток»; керман – турецкие «замок, крепость». По М.С. Грушевскому получается, что Карахарман будто бы располагался у Днепровского лимана. В тексте книги Ю.П. Тушина этот населенный пункт, называемый автором Кара-Керменом, как будто бы указан у дунайского устья, но на приводимой карте есть лишь один Кара-Кермен – он же Очаков. В.М. Пудавов не называет место сражения, а пишет, что казаки из района Синопа пошли в море и «среди моря» встретились с турецкими галерами, «крейсировавшими от северного берега». У Н.А. Смирнова сражение происходит «недалеко от Босфора». По А. фон Б., казаки нападают на османский флот, стоявший у Очакова.
  Э. Дортелли Карахарман именует Кара-Арманом (Караарманом). У историков царит совершенный разнобой в наименовании этого поселения, что лишний раз подчеркивает крайне слабую изученность сражения. Й. фон Хаммер и И.В. Цинкайзен называют поселение Кара-Хирменом, П.А. Кулиш, Н.И. Костомаров и С. Рудницкий – Карагарманом (первый еще и Кагараманом, но это, надо полагать, опечатка), А.Л. Бертье-Делагард – Кара-Ирманом. Есть и «экзотические» наименования: Карагман у Д.И. Эварницкого и Кара-Кермене у М.А. Алекберли.


[Закрыть]. В XVII в. Карахарман и его округа составляли нахие (административно-территориальную единицу) Бабадагской казы Силистрийского эйялета. По словам Эвлии Челеби, посетившего эту местность в 1652 г., когда-то там стоял генуэзский замок, захваченный и сравненный с землей Баезидом I. В 1620-х гг. для защиты «этих окрестностей от атак своевольных казаков» капудан-паше Реджеб-паше пришлось построить новый замок. Он был «прекрасным», каменным, четырехугольным, возвышался на зеленой равнине, на берегу моря [376]376
  О строительстве замка, о нем самом и прилегавшем поселении см.: 203, с. 67—68; 57, с. 677. А.Л. Бертье-Делагард в связи со своей идеей об укрывавшихся в том районе казаках пишет, что Карахарман «находится у самой южной оконечности дунайской дельты и представляет прекраснейшее место для нечаянного нападения челнами, спрятавшимися в камышах дельты; сам по себе это высокий берег, ограничивающий дельту с юга; на нем, вдали от берега, есть довольно большое селение». Касаясь же утверждения Э. Дортелли, что Карахарман является единственной очень удобной стоянкой на румелийском побережье, историк замечает, что это место «не представляет никакого укрытия судам, и автор, надо думать, имел в виду возможность для мелких судов войти… в оз[еро] Разине (ныне Разим. – В.К.), куда, вероятно, тогда шел проток, теперь уже не существующий; такое соображение объясняет, где прятались и откуда нападали козаки в… сражении».
  Согласно Эвлии Челеби, в давнее время в Карахармане был большой порт, засыпанный затем разным мусором, однако зимой все суда находили укрытие в рукаве Дуная. «Рукав этот, который течет близ Карахармана, – это одно из ответвлений Дуная, самое меньшее из всех. Можно отсюда думать, что во времена, когда здесь господствовали неверные, это русло было выкопано людьми». Эвлия несколько раз говорит о расположении замка у устья дунайского рукава, но 3. Абрахамович утверждает, что турецкий современник ошибается: в окрестностях Карахармана нет ни одного, естественного или искусственного, рукава Дуная, а небольшие речки, впадающие там в Черное море, не находятся ни в какой связи с Дунаем.


[Закрыть].

На каком расстоянии от Карахармана происходило сражение? Мустафа Найма, мы помним, отмечал, что флот капудан-паши шел вдоль берегов, «не теряя земли из виду». Совсем близко к берегу, до двух-пяти миль, идти не имело смысла, поскольку в заливах румелийского побережья наблюдаются круговороты, направленные по часовой стрелке, и корабли могли попадать во встречное течение. Й. фон Хаммер на основании турецких источников указывает, что в момент встречи с казаками галеры шли на расстоянии семи-восьми миль от Карахармана. Отсюда, как видим, не вытекает утверждение Н.И. Костомарова, что названные корабли «отступили на семь или восемь миль» от Карахармана.

А.Л. Бертье-Делагард, пользовавшийся французским изданием труда Й. фон Хаммера, где показаны не мили, а лье, считает, что «галерам не было никакого повода идти далеко от берега, верстах в 30—40, как выходит, если считать здесь меру в французских лье или морских милях», и что указание Наймы верно, так как флот «занимался поисками Козаков». По мнению А.Л. Бертье-Делагарда, у Й. фон Хаммера фигурируют турецкие мили, «и тогда это будет около 10 верст (5,8 морской мили, или 10,7 км. – В.К.)от берега». Заметим, что капудан-паша не столько искал казаков, сколько стремился к Босфору, и что А.Л. Бертье-Делагард ошибся в пересчете: семь-восемь морских миль составляют не 30—40, а 13—14,8 км [377]377
  Семь-восемь морских лье – это 38,9—44,4 км.


[Закрыть].

Историки по-разному определяют состав эскадры Реджеб-паши, участвовавшей в Карахарманском сражении. По Д.И. Эварницкому, в ней насчитывалось 43 галеры, по В.М. Пудавову – 50, по «Всеобщей истории о мореходстве» – 55. Как будет видно из дальнейшего изложения, у ряда авторов фигурирует 21 галера. Посмотрим, какую информацию на этот счет предоставляют источники.

Итальянский документ XVII в. утверждает, что с казачьими чайками встретились 70 галер. Эту же цифру видим и у Р. Леваковича. В письме Л. Фаброни 1646 г. читаем, что Яхья «сразился с флотом из 72 галер». Эти источники «круга Яхьи», несомненно, допускают сильное преувеличение, так как эскадра оказывается больше, чем весь тогдашний турецкий флот на Черном море. В. Катуальди, в данном случае отступая от «основополагающего» для него Р. Леваковича, не верит его информации и пишет, что из 60 галер мидийского порта в сражении принимали участие 20. Эту же цифру встречаем и у Н.И. Смирнова. Она близка к той, что называет Мустафа Найма.

Хронист сообщает, что к началу сражения «из сорока трех галер, которые составляли ту экспедицию, только двадцать одна находилась в сборе около корабля адмирала, поскольку другие из-за отсутствия ветра и изнурения гребцов оставались далеко позади». Всего, следовательно, согласно хронике Наймы, в сражение вступили 22 галеры. Й. фон Хаммер утверждает, что у капудан-паши была 21 галера, а также называет другие причины отставания прочих кораблей. «Из сорока трех галер флота, – пишет тюрколог, – с капудан-пашой была только двадцать одна, другие, с течью или плохими парусами, отстали, девять из этой двадцати одной галеры были янычарскими судами». К сожалению, мы не знаем, кто здесь, в отношении 21 или 22 галер, неточен – Найма или, может быть, его переводчик, или Й. фон Хаммер. Вслед за последним состав передового отряда из 21 галеры и всей эскадры из 43 галер показывают П.А. Кулиш и М.С. Грушевский. То же затем делает и Ю.П. Тушин, но в другом месте тем не менее говорит, что казаки сразились «со всем турецким флотом» [378]378
  Ю.П. Тушин заимствовал это утверждение из сочинения Э. Дортелли, но у него мы видим другой смысл. Казаки, писал доминиканец, от захвата маленьких судов в конце концов «дошли до того, что… сразились с целым флотом падишаха». 21 галеру находим у А. фон Б. Безветрие и усталость гребцов как причины отставания значительного числа галер, не успевших к сражению, называют П. А. Кулиш, Н.И. Костомаров, М.С. Грушевский, А.Л. Бертье-Делагард и Ю.П. Тушин. По В. Катуальди, прочие корабли «остались позади, так как давали течь и плохо двигались».


[Закрыть].

Нам остается полагать, что в сражении при Карахармане участвовали 21—22 галеры, и это было по тогдашним временам очень мощное соединение с лучшими кораблями, экипажами и адмиралами из тех, что находились под начальством главнокомандующего военно-морским флотом Османской империи. Достаточно сказать, что при Реджеб-паше были второй и, возможно, третий адмиралы флота (терсане кетхудасы и терсане агасы) с их персональными галерами.

В английских посольских известиях из Стамбула от 30 июля казачья флотилия, с которой встретилась эскадра капудан-паши, определялась в 350 «фрегатов». Но здесь же, однако, говорилось, что на одну галеру пришлось по три-четыре лодки казаков, и, следовательно, если галер было 21 или 22, то вся флотилия должна была состоять из 63—88 судов. Даже если имелись в виду 43 галеры, то получается 129—172 судна, а не 350. По возвращении турецкого флота с Черного моря Т. Роу, очевидно, получил информацию о рассказах участников сражения, в частности о том, что на одну галеру нападало почти по 20 чаек (как сказано и у Мустафы Наймы). В сообщении посла Э. Конвею от 24 сентября уже говорилось, что казаки имели свыше 400 «фрегатов», – получается по 18—19 чаек на каждую из 21—22 галер.

Ф. де Сези в письме де ла Вий-о-Клеру, написанном на следующий день после названного сообщения Т. Роу, указывал, что у казаков в сражении было 380 лодок.

Мустафа Найма при описании боя вначале говорит, что каждую галеру атаковали «почти по двадцать чаек», и всего, значит, на 22 галеры, если взять по 18—19 судов, их должно было быть 396—418. Но далее, указывая, сколько лодок спаслось к концу боя, Найма исходит из общего их числа 350 (хотя, может быть, он не включил в это число чайки, потопленные ранее?).

Й. фон Хаммер, пользуясь сведениями Наймы и исчисляя казачью флотилию в 350 судов, однако, указывает, что он берет эту цифру из материалов Т. Роу. Каждую галеру из 21, по Й. фон Хаммеру, атаковали уже от 20 до 30 чаек, что должно было в целом составить 420—630 судов. Те же 350 чаек и по 20—30 на галеру находим и у И.В. Цинкайзена [379]379
  Ю.П. Тушин указывает, что в походе участвовало 350 чаек, а в Карахарманском сражении уже «более чем 350», причем на каждую из 21 галеры нападало почти по 20 чаек. При умножении 18—19 на 21 получаем 378—399 судов, но это уже скорее около 400, а не более 350.


[Закрыть].

Посольство Т. Роу, как мы видели, сообщало, что Трабзон разгромили казаки с 300 чаек. Потом запорожская и донская флотилии разошлись, однако при Карахармане у Т. Роу вместо уменьшения казачьих сил появляются уже 350 и даже свыше 400 чаек. Т. Роу и Ф. де Сези при описании сражения явно доверились «турецким» цифрам, но они, без сомнения, преувеличены (Й. фон Хаммер не случайно взял у Т. Роу цифру 350, а не более 400) и, разнясь между собой, могут быть скорректированы в меньшую сторону.

У Э. Дортелли, который также писал о сражении по рассказам турок, фигурируют уже не свыше 400, 380 или 350 лодок, а заметно меньше – «300 слишком челнов». А.Л. Бертье-Делагард, относящийся к этому современнику с большим доверием, в общем принимает указанный им состав флотилии, колеблясь между цифрами 300 и 350, хотя в другом месте говорит, что казаки были «в исключительно больших силах, вдвое – втрое превышавших обыкновенные (80—100 чаек)», а это должно означать от 160 до 300 судов [380]380
  Заметим, что и 80—100 чаек – это отнюдь не рядовые, а весьма значительные силы. А.Л. Бертье-Делагард ссылается на Г. де Боплана, но тот, собственно говоря, пишет не о составе обычной флотилии, а о темпах строительства судов у запорожцев, которые «в две или три недели изготовляют от 80 до 100 судов».


[Закрыть].

У Эвлии Челеби находим число казачьих судов несколько меньше, чем у Э. Дортелли, а именно ровно 300. О тех же 300 чайках, отправившихся к Трабзону, как помним, говорит и Найма. П.А. Кулиш и к этой последней цифре относится недоверчиво, но принимает ее с учетом сообщения митрополита Иова. «Хотя турки, – замечает историк, – и любили преувеличивать силу побежденного неприятеля, но как предыдущее показание турецкой летописи относительно числа казацких чаек согласно с письмом Борецкого Радивилу (Иова К. Радзивиллу. – В.К.),то я принимаю здесь цифру 300 как вероятную, тем более что вывезенная из Золотого Рога добыча давала казакам возможность увеличить свою флотилию вдвое». Далее, говоря, по Найме, о числе чаек при Карахармане, П.А. Кулиш исправляет 350 на 300. [381]381
  Не знаем письмо Иова о походе 1625 г. Письмо митрополита К. Радзивиллу об экспедициях 1624 г. с упоминанием 102 и 150 казачьих челнов и 300 турецких ушколов фигурировало ранее.


[Закрыть]Согласно Н.И. Костомарову и Д.И. Эварницкому, как при Трабзоне и Синопе, так и в Карахарманском сражении у казаков было 300 судов [382]382
  В это число Д.И. Эварницкий включает и донские суда. До конкретного исследования истории Карахарманского сражения мы также полагали, что в нем участвовала запорожско-донская флотилия из 300 судов. О.И. Прицак, заявляя, что 350 лодок – преувеличение, не указывает, сколько же, по его мнению, на самом деле было судов; возможно, имеется в виду цифра 300. Ее же встречаем у А. фон Б.


[Закрыть].

Наконец, М.С. Грушевский, цитируя Мустафу Найму с его 350 чайками, добавляет: «Скромнее описывает эту битву несколько более позднее письмо каймакана Махмет-Джурджи. Чаек казацких, запорожских и донских, по его словам, было около 205…» [383]383
  М.С. Грушевский ссылается на рукопись Публичной библиотеки.


[Закрыть]Таким образом, состав казачьей флотилии, приводимый турецким современником, причем весьма осведомленным по должности, уменьшается ровно в два раза по сравнению с упоминавшимися ранее более чем 400 судами.

Очень близкие к цифре каймакама сведения находим у М. Бодье, который утверждает, что к Стамбулу намеревались подойти и участвовали в сражении 200 лодок. И еще меньшее число казачьих судов называет Р. Левакович. По его словам, Яхья отправился из Синопа к Босфору «со 130 парусами», составлявшими передовой отряд флотилии и вступившими затем в сражение [384]384
  Ср.: «Он (Яхья. – В.К.) шел впереди с 130 судами, вместе с атаманом; позади, разделенный на эскадры, шел остальной отряд». М. Бизаччо-ни в своем сочинении «Жизнь Ахмеда Первого» пишет, что претендент, «желая продолжить поход на Константинополь, был встречен флотом Ахмеда, не имея всех казачьих судов». Мы уже замечали, что Ахмед I правил ранее 1625 г.


[Закрыть].

Нам кажется, что есть способ произвести некоторую «проверку» последнего числа. Уже указывалось, что, согласно Р. Леваковичу, в начале похода у запорожцев было будто бы 660 судов, а у донцов 200. Эти цифры исходят от «капитана» Ивана, который их очень сильно преувеличивал, видимо, исходя из «пропагандистских» соображений возвеличения казачьей силы в глазах западно-европейцев. Представить себе приблизительную степень этого преувеличения можно исходя из сообщенного атаманом А. Старым в Посольском приказе числа донских участников набега на Трабзон, а именно 2030 человек.

Если предположить, что на струг приходилось по 50 казаков, то тогда в донской флотилии окажется примерно 40 судов, т.е. в пять раз меньше, чем указывал Иван. Соответствующее пятикратное уменьшение цифры 660 дает нам 132 судна – число, практически равное составу отряда, который, по Р. Леваковичу, участвовал в рассматриваемом сражении. Думаем, что около 130 чаек, а не 200– 400 и более, и находилось в действительности при Карахармане.

«Полагают, – пишет А.Л. Бертье-Делагард, – что на челнах (участвовавших в сражении. – В.К.)было около 15 000 Козаков; но эта цифра определяется только соображением, считая, что на каждой чайке обыкновенно бывало около 50 человек; прямого показания о числе Козаков не имеется». В последнем историк заблуждается. Приведем имеющиеся сведения о численности личного состава казачьей флотилии.

Английские известия от 30 июля утверждают, что в Карахарманском сражении на каждом казачьем «фрегате» насчитывалось «от 40 до 80 мушкетеров» (казаков, вооруженных мушкетами) [385]385
  Й. фон Хаммер ошибается, когда говорит, что у Т. Роу упоминаются от 40 до 50 «мушкетеров» на судне.


[Закрыть]. Поскольку судов по этому сообщению было 350, то, взяв среднее число 60 человек на судно, получим всего 21 тыс. казаков. Несколько меньшая цифра содержится в письме Ф. де Сези от 5 октября (25 сентября): «Их армия была чуть меньше двадцати тысяч человек…»

Согласно Мустафе Найме, во время сражения «каждая… чайка насчитывала пятьдесят вооруженных ружьями казаков», и, следовательно, если чаек было 350, то всего казаков должно было быть 17,5 тыс. (если 396—418 судов, то 19,8—20,9 тыс.). 50 казаков на судне видим и у Й. фон Хаммера, и, значит, всего также 17,5 тыс.

Отечественные историки, действительно принимая по 50 человек на каждые из 300 судов, определяют число казаков, участвовавших в походе и сражении, в 15 тыс. человек.

Это очень большое число, и потому А.Л. Бертье-Делагард, согласно которому казаков должно было быть даже больше 15 тыс., подчеркивает: «Козаки сделали неслыханное усилие, собрали более 15 000 товарищей на 300—350 челнах…»

Исключением служит Ю.П. Тушин, утверждающий, что, по свидетельству русских источников, весной 1625 г., перед штурмом Трабзона, запорожцев было 10 тыс. на 300 судах, а присоединившихся к ним донцов 2030 человек, всего, стало быть, 12 030 казаков. Потом, после Трабзона, флотилии разошлись, и получается, что в Карахарманском сражении участвовало 10 тыс. запорожцев. На самом же деле Ю.П. Тушин объединяет нескладываемые цифры: допустив небрежность, он путает рассматриваемую экспедицию с осенним походом того же года, когда, согласно отписке астраханских воевод, совместно действовали 10 тыс. запорожцев и «тысечи с две» донцов; по расспросным речам А. Старого, донских казаков было при этом осенью не около 2 тыс., а 1300 человек.

Источники «круга Яхьи», как отмечалось, определяют численность всего казачьего походного войска в 80—88 тыс. человек. Если и к этим цифрам применить пятикратное «урезание», то получится 16—17,6 тыс., что близко к приводившимся сведениям. Но если мы принимаем состав флотилии приблизительно в 130 судов, то тогда экипаж одной чайки оказывается состоящим из 123—135 человек, и это, конечно, слишком много. Положив 50 казаков на судно, мы получим на 130 судах 6,5 тыс. человек, что, видимо, в общем соответствовало действительности и не требовало для сбора «неслыханных усилий».

Участвовали ли в Карахарманском сражении донские казаки? Хотя казачьи флотилии после Трабзона прекратили совместные операции, известное столкновение не имело катастрофических последствий, и разрыва между Войском Донским и Войском Запорожским не последовало; вообще похоже, что взаимное ожесточение быстро прошло. В принципе мы не можем исключить возможность того, что к запорожской флотилии, ушедшей из-под Трабзона, в ходе ее крейсирования по морю могли присоединиться и какие-то донские суда. Как знать, не это ли обстоятельство, помимо рассказов перепуганных турок, также лежит в основе странных «увеличивающихся» указаний посольства Т. Роу о присутствии 300 казачьих судов у Трабзона и 350 и свыше 400 при Карахармане и М. Бодье о 150 судах у Трабзона и 200 судах, угрожавших Стамбулу?

Напомним, что в число примерно 205 казачьих чаек, участвовавших в сражении, каймакам включал не только запорожские, но и донские суда. Но даже если последних не было при Карахармане, то донские казаки, без сомнения, там должны были быть: мы имеем в виду тех донцов, которые постоянно находились в Сечи и ходили в походы вместе с сечевиками.

Р. Левакович говорит, что на борту казачьих судов в рассматриваемом походе не было орудий. М. Бодье же отмечает в Карахарманском сражении превосходство турок в пушках и, следовательно, уверен в их наличии у казаков. К этому времени они, очевидно, уже использовали в морских походах фальконеты, и было бы удивительно, если бы их не взяли в такую большую экспедицию. Вместе с тем вряд ли в этом походе на каждой чайке находилось по три-четыре фальконета, как считает Д.И. Эварницкий [386]386
  Наличие малых пушек у запорожцев отмечено еще А. Гваньини в его хронике, опубликованной в 1578 г., и в составленной в XVI в. «Хронике польской» М. Вельского, который был племянником запорожского гетмана Яна Орышовского и получал от него информацию. Впрочем, в первой половине ХVII в. пушки находились не на каждом казачьем судне, по крайней мере донском: в 1640 г. донская флотилия из 37 стругов имела только 6 орудий. Судя по приводившемуся сообщению Г. де Боплана, чайка в среднем несла больше фальконетов, чем струг.


[Закрыть].