Текст книги "Попаданец в себя, 1960 год (СИ)"

Автор книги: Владимир Круковер

Глава 11

Существование в форме инфо-мизера в сознании взбалмошного мальчишки, у которого практический инфантилизм сочетается с острым интеллектом и подростковой порочностью, весьма обременительна. Реципиент продолжает пьянствовать, а через год эти загулы приведут его к посредничеству в торговли пистолетами. Компания из шпаны и сержанта РОВД повадились отбирать и перепродавать оружие, коего в Сибири после войны накопилось вдосталь. Отношение властей к нему в среде потенциальных ссыльных и охотников было лояльное: почти в каждой семье имелись охотничьи ружья, винтовки, Трофейных пистолетов тоже хватало. У нас валялись в шкафу два «зауэра» под двенадцатый калибр, «одноствольная «тулка» двенадцатого и «тозовка» – мелкашка. У старшего брата – парабеллум под девятимиллиметровый патрон, положенный ему в геологических экспедициях. А у папы был браунинг. Личное оружие официально имели многие партийцы.

Тем ни менее статью за незаконное оружие никто не отменял[27]27
  Статья 218. Незаконное ношение, хранение, приобретение, изготовление или сбыт оружия, боевых припасов или взрывчатых веществ. Ношение, хранение, приобретение, изготовление или сбыт огнестрельного оружия (кроме гладкоствольного охотничьего), боевых припасов или взрывчатых веществ без соответствующего разрешения наказывается лишением свободы на срок от трех до восьми лет.


[Закрыть], хотя в большинстве случаев участковый просто отбирал пистолет у пацанов, строго поговорив с родителями. Участковые того времени были милиционерами с большой буквы, в большинстве – демобилизованные, прошедшие войну сержанты и старшины. Они не склонны были ломать жизнь малолетним шалопаям из-за незначительных проступков.

Но мой реципиент впутается гораздо серьезней – он попытается продать пистолет осведомителю КГБ, дело будет вести именно эта организация, а потом передаст его результаты в МВД. Милиция почему-то затянет передачу его в суд и мой пацан успеет смыться в Армию, где проведет три с половиной года, постигая премудрости мужской жизни.

Ему-то это пошло на пользу, но я уже прошел армейскую школу мужества и зря терять годы был не склонен. Старики умеют ценить время! Так что бесился и болтался в коконе своего детского сознания.

Повезло только в феврале 1961 года на поминках папы. Выйдя из под маминого контроля пацан добавлял и додобавлялся, аж глаза стали разъезжаться от смеси конька, водки и ликера.

И побрел он в ночь к бабам. На подозрительную хату в Глазково[28]28
  Глазковское предместье Иркутска (Глазково) располагалось на левом берегу Ангары, занимая пространство от р. Иркута до района Иркутского технического университета


[Закрыть], где во время моей иркутской молодости задержали семью людоедов.

Там нашли в погребе со льдом три разделанных людских тела, а в чулане – живые консервы: несколько пацанов и девчонок, связанных по рукам и ногам и «обезголошенных», им перерезали голосовые связки и прижгли раны.

Хозяин подворья был в розыске последние пять лет, он бежал с зоны зимой и в дороге через тайгу съел обеих сопровождающих зеков. Жена тоже бывшая зечка к пристрастиям суженного относилась спокойно.

Они, нелюди, еще и пирожками с мясом торговали. А жертвами выбирали молоденьких…

Испуг перед печальным концом себя самого из-за изменений, внесенных в прошлое, был силен. Кокон стал проницаемым, я с трудом довел беспамятную тушку до родного дома и надежно заархивировал в прозрачном коконе пьяное сознание себя малолетнего.

Мозг был явно отравлен алкоголем, поэтому я старался не заснуть и периодически бродил в ванную ощущать желудок. Утром превозмог вялость членов, извлек из нижнего ящика с игрушками заначку, оказалось порядка трехстах рублей. Побрел на свежий воздух, на мороз, зачерпывая валенками утренний снежок. Следовало срочно снять квартиру, ибо очередное преображение сыночка мама может и не пережить.

На повороте трамвая с Ленина на Марата запрыгнул в вагон, умилившись черепашьей скорости и сдвижной деревянной двери. Заплатил кондукторше три копейки, сел у окна. С удовольствием ехал через мост, у перил которого стояли ранние рыболовы в тулупах. На стремнине Ангары хорошо брал хариус (не хуже форели), попадался и упругий хищник ленок[29]29
  Хариус, ленок – пресноводные рыбы семейства Лососевых, обитающая в предгорных участках рек и горных холодных озерах. Распространены в реках Дальнего Востока и Сибири.


[Закрыть]. Ниже, ближе к острову Юности в заливе, порой попадались и гиганты таймени[30]30
  Самый крупный представитель семейства лососёвых, достигающий 1,5–2 м длины и 60–80 кг веса. Обитает в пресной воде – реках и проточных холодноводных озёрах, никогда не выходит в море


[Закрыть].

Лет через пятнадцать вся эта красота исчезнет, на отлов рыбы наложат запрет. Что не прибавит её количества в реках Ангары и Енисея. Ангара – единственная река, вытекающая из Байкала, крупнейший приток Енисея.

На вокзал я помчал, так как в те годы там был единственный работающий с ранья ресторан, где часто бывало пиво. По дороге через вокзальную площадь не удержался, завернул к киоску хлебозавода – там в те годы всегда продавали замечательный ситный хлеб. Купил теплую, из печки кирпичину с ноздреватым мякишем и золотистой коркой, откусил угол, захлебываясь слюной.

Надо же, в городе несколько хлебозаводов, а многие специально ездили на вокзал именно к этому.

В ресторане пиво было. Жигулевское в бутылках. Что может быть лучше с похмела, чем ледяное пиво под балычок осетровый и бутерброды с осетровой же икоркой. Благостное время, в которое эти продукты общедоступны и не дороги. Баклажанную икру достать гораздо труднее, да и кабачковая в дефиците!

Глава 12

Сытый и умиротворенный я отправился по вокзальной площади искать жилье в аренду. В ресторане после двух бутылок ледяного пива и рыбной закуски я заказал еще баранью котлетку на косточке, оказалось – готовят в этом ресторане неплохо, вкусно. Возможно потому, что народу по утрянке мало или из-за денежного (ажа на двадцать два рубля плюс трешка на чай) заказа. Официанты во все времена умели вычислять достойных клиентов, а я в юном теле вел себя, как привык позже – по барски.

Вспоминается, как папа возил семью на море с недельной остановкой в Ленинграде.

Это было, когда средний брат еще не страдал от почечуя и не пил каждое утро настойку травы сены, а старший уже первый раз женился на какой-то хрупкой куколке, что не помешало ему на папины деньги поехать вместе с молодой на море.

В Ленинграде мне купили настоящий костюм – светлые брюки с курточкой, похожей на спортивный пиджак. Интересное было время, в котором взросление было связано с длинными гачами штанов, а короткие штаны символизировали мелочь пузатую. И в этом почти взрослом костюме, хоть и был он мне великоват, отправился я по Невскому фланировать.

Там (это где-то год 1957-8) было полно тиров, да еще изобретательных: падали бомбочки, пикировали подбитые самолеты, вращались мельницы… И призы были всякие – игрушечные пистолетики и еще что-то. Мягких игрушек, ставших нынче непременным атрибутом всего и всегда, не было. Две копейки стоила пулька.

Вдоволь настрелявшись, зашел в кафе. Еду не помню, но еще заказал бутылку пива. Принесла официантка, но со всех столиков на меня начали коситься. Выпил пару стаканов, попросил счет. Что-то около полутора рублей набежало, дал два, сказал, что сдача не требуется. Соседние столики аж жевать прекратили, заинтересованные. Официантка чаевые не приняла. Я секунду раздумывал, потом сгреб мелочь и свалил.

Надо сказать, что пить всерьез я начал после армии, а до этого мог позволить глоток сухого вина или пару – пива. Хотя к алкоголю относился с симпатией: Семенченко на поминках уговорила меня выпить стаканчик и я, почувствовал, как ледяная глыба в груди немного подтаяла и я даже поклевал что-то, впервые после смерти отца. Отчетливо помню, как мы с Витькой Хорьковым пришли к физику Михаилу Куприяновичу перед экзаменом с бутылкой водки, бутылкой сухого, банкой печени трески в масле и пучком зеленого лука. Вот, как меня не уговаривали, выпил полстакана сухого – и все.

А физик нам показал на знакомые билеты, так что третий закон Ньютона я отбарабанил на пять.

А после выпускного, который мне вообще не запомнился, мама с братьями отговорили меня поступать в медицинский (о чем я до сих пор жалею, так как медицина была моим призванием), а засунули туда, где есть блат – в сельхозинститут на отделение механизаторов сельского хозяйства. Брат там преподавал физику, так что экзаменов можно было не бояться. Хотя, в меде мне тоже особенно бояться было нечего, я учился в целом на 4–3, но кроме химии в остальных предметах был уверен.

В результате я стал студентом совершенно чуждого мне и по духу, и по складу мышления факультета; на осенней практике в учебном хозяйстве за городом я убегал от противных тракторов и косилок в конюшню где, отработав уборку навоза и чистку лошадок, взнуздывал веселую кобылку и рассекал учебные поля…

Ну и пьянствовал, все больше увлекаясь этим делом, уравнивающим меня со студентами из колхозов и совхозов…

Память, память. Отрешенно брел по площади, привлекая внимание милиционера из линейного отдела. После того, как начал распрашивать на тему «сдается комната», мент прекратил меня отслеживать.

На площади были бабки, сдающие жилье командировочным. На мои вопросы о целой квартире одна из этих бабок обещала поспрошать у знакомых. Оставив ей телефон (как забавен для жителя двадцать первого века этот телефон: 41–41), взял таксомотор (20 коп за километр) и поехал в институт, урегулировать свои пропуски и поспешную заявку на академический отпуск.

Перед входом пришлось помахаться. Сразу обнаружилась первая «плюшка» от попаданчества. Какой-то старшекурсник предложил отойти «за угол», он же не знал, что юнец в прошлой жизни отслужил в Армии, где была рукопашка, занимался боксом и айкидо – без фанатизма, для здоровья, но все же. Есть память тела, но есть и память сознания. С пойманной на излом рукой много не навоюешь, а вот нечего было за грудки хватать. Секунданты загомонили: мол, самбист. О святое, наивное время, в котором еще не бьют лежащих и дерутся честно, один на один.

– Чё залупался то?

– Девчонки сказали, что наглый ты малолетки, к старшекурсницам пристаешь.

– Каждый имеет право налево…

– Чаво?

– Женский возраст, как платье – не важно, сколько ему лет, его нужно уметь носить.

– Это ты к чему?

– К тому, что любви все возрасты покорны.

Я вообще-то хотел пошутить о том, как напиваясь, поручик Ржевский не обращал внимания ни на внешность женщины, ни на возраст, ни на пол, а потом подумал, что «Гусарская баллада» еще не вышла на экраны и когда выйдет я не знаю. Так что анекдоты про Ржевского тоже еще не появились. Помнится, в моем будущем герои фантаста-комформиста Ваземского часто использовали анекдоты из этого самого будущего, чтоб произвести впечатление. Почему-то автор считал, что юмор в двухтысячном году острей, чем в 1960. Но это не так, в большинстве анекдоты несовместимы по времени и не понятны. Вот как бы восприняли в шестидесятых такой анекдот:

Одна подруга жалуется другой:

– Мой муж такой ленивый, он даже ведро с мусором не выносит!

– Мне бы твои проблемы! Мой даже корзину в Windows не очищает!

Или такой:

– Там что-то про множественные реальности. И ещё о том, что наблюдатель формирует наблюдаемое.

– «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я»?

– Точно.

Ясно, что этот юмор не будет воспринят до написания самой песни.

Анекдоты шестидесятых очень смешные для живущих в этом времени:

Мой отец до революции имел завод, конечно несравнимый с современными заводами гигантами, но все-же это был завод.

А мой имел магазин, конечно не такой как современные ЦУМ или ГУМ, но все же магазин.

А мой держал бардак, конечно не такой какой мы наблюдаем сейчас.

Или вот:

В джунглях вынужденная посадка американского самолета. Выясняется, что летчики забыли захватить инструмент для ремонта неисправности. Через некоторое время появляются полуголые туземцы. Выясняется, что недавно рядом вынужденную посадку сделал русский самолет. Летчики починил его и улетели, а инструмент забыла захватить. Американские летчики просят принести этот инструмент. Им приносят зубило и кувалду. Неужто они этими инструментами чинили свой самолет?

– Этими, но они все время призывали на помощь какую-то мать.

Но во многом советский анекдот был точнее и смешнее грубоватых нынешних:

– Из всех религий большевики больше всего не любили иудаизм.

– С чего ты взял?

– Они придумали назло иудеям субботник. Мало того, что в этот день нужно работать, так еще и бесплатно.

Интеллектуальней:

– В новосибирском Академгородке во времена СССР была самая высокая плотность жителей с высшим образованием на планете.

– Ха! Ты явно не бывал в Цюрихе и не пил с тамошними дворниками!

– Я с ними бухал еще в Академгородке.

И бессмертней:

Старение – это когда пересматриваешь старые фильмы, а актеры там все моложе и моложке.

Вон как лихо сочиняли после фестиваля в Москве, того, что с «ласковым мишкой»:

 
Ты на ферме стоишь,
Юбка с разрезом,
Бодро доишь быка
С хвостом облезлым.
 
 
Ах ты, чува, моя чува,
Тебя люблю я.
За твои трудодни
Дай поцелую!
 

Это о ссылке девушек, погулявших с иностранцами. Им брили половину головы и высылали из столицы.

Нынче живя, действуя в реальностях шестидесятых, я все больше убеждаюсь, что это время глубже и добрей того, откуда я дезертировал по причине старения и умирания. И не только потому, что социализм. В Америке нынче люди тоже добрей и развитей, чем в двухтысячном. Это легко определить по американским книгам того времени, по авторам-реалистам. США подарили мировой литературе таких классиков как Марк Твен, Эдгар По, Эрнест Хемингуэй, описанная ими реальность по своему страшна, но человечна и проникнута разумом.

Но вернемся в иняз, возле которого и после драки я стою с закрытым ртом, но обалдело, и гоняю в памяти временные различия юмора. Конечно, меня сейчас не рассмешит Райкин, юмор которого больше сатирический, а не юмор в чистом виде, как у КВН «Пятигорска», ХАИ или «Детей лейтенанта Шмидта». Да и по-настоящему смешные фильмы еще не вышли в прокат. Нет «Брильянтовой руки», нет «Гусарской баллады», нет блестящих экранизаций Михаила Булгакова. Даже пьесу «Последние дни. (Пушкин)» о последних днях жизни Александра Сергеевича Пушкина, пьеса о Пушкине без Пушкина будет поставлена в Ленинграде режиссером Белинским в 1968 году. Помню, потому что смотрел. И, возможно, опять посмотрю, ради такого не грех и в Питер смотаться, в город, пока именуемый Ленинградом, но все равно красивый и романтичный.

Я прекращаю размышления и взбегаю по ступенькам в институт. Взбегаю и продолжаю восхищаться обретенной молодостью, гибкостью членов, здоровьем. Последние годы едва ходил, так болели суставы. Ревматоидный артрит болезнь иммунная и толком не лечится.

А где-то там, в бесконечности, смыкаются параллельные миры, а через две точки проходит бесконечное множество прямых, и спорное – бесспорно, а бесспорное – можно оспаривать, и человек мечется в поисках истины, не осознавая, что ищет собственное “Я”.

И ломиться человек в стены собственного сознания, бьется в сети, им же расставленные, хватает обстоятельства за глотку, задыхаясь от своей же хватки, кричит и не слышит собственного крика.

А параллельные смыкаются, кто-то спорит, а кто-то оспаривает, крик разрастается, рушится, обваливается и, вновь, возникает на уровне ультразвука.

Глава 13

Проснулся и задумался о бабах. Нет, я не отношусь к фантастам, угождающим читателю-обывателю: их три «Ч» нормальному человеку противны. (Поясню, три «Ч»: частые драки, частый секс, частые «рояли» в кустах).

У меня в юности первый секс случился в девятом классе на летних каникулах. Я тогда работал в парке (ЦПКиО на бывшем Иерусалимском кладбище Иркутска, где памятников и кустов попадались уютные места), где вечерами еще и смотрел кино в открытом кинотеатре, куда, как местный сотрудник мог входить бесплатно. Там и подцепил какую-то соплячку лет пятнадцати, которая «за кино» и дала разок в ложбинке среди старых могил. Самой большой проблемой в этой потере моей девственности было распутать завязки плавок, которые я обычно крепил «бантиком», но второпях дернул не за тот язычок и затянул на узел. В итоге я веревочные эти крепления, расположенные сбоку – советские плавки образца 1956 года – порвал и домой пришлось идти, засунув их в карман брюк. Еще запомнилось, что девчонка не дала снять бюстгальтер, сообщив – «так обойдешься».

Многие писатели, рассказывая о первых сексуальных пробах, почему-то сообщали о мгновенном оргазме пацана, за который он смущается перед девушкой. Наверное, сие откровение, как и варианты с «первым воспоминанием» надуманы или являются неким литературным приемом. Все у меня получилось без истерик и без мгновенного семяизвержения. Правда, второй раз стерва не дала, посчитав что за кино (билет тогда стоил 20 копеек) и одного раза достаточно.

А я через день вынужден был обратиться к старшему брату с воспалением кожицы на члене. Мишка посоветовал не обращать внимания и смазать стрептоцидовая мазью. «Грязнуля твоя девчонка, – сказал он, – скажи ей, чтоб мылась чаще».

Воспаление прошло, память осталась…

На сей раз я задумался об объекте для постоянного секса. Дворовые сверстницы вызывали у моего пожилого сознания смущение, как перед педофилией. А привлекательными казались плотные дамы лет тридцати. Сие, конечно, выверты сознания, но бабу все равно хочется. И не Дуньку Кулакову, а живую, мягкую.

 
«А если войдет живая
милка, пасть разевая, выгони не раздевая…»
 

Что-то Бродский вспомнился, это стихотворение еще не написано, наверное.

 
О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора.
Потому что пространство сделано из коридора
и кончается счетчиком. А если войдет живая
милка, пасть разевая, выгони не раздевая.
Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.
Что интересней на свете стены и стула?
Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером
таким же, каким ты был, тем более – изувеченным?
 

Блеск. Понимаю попаданцев, не способных удержаться от соблазна заимствования. Но у меня и самого неплохие стихи, да и проза хорошая. Чес плох мой опус про ангелов, например.

 
Ангелы не летают на крыльях,
Ангелы крыльев давно лишены,
Ангелы лишены даже жены,
Ангелы к серии инвалидов
Отнесены.
Ангелы ужасно страдают
каждую ночь —
Им невмочь.
Ангелы ходят на костылях,
Потому что у них слабые ножки,
Которые не могут бежать по дорожке,
Ползают по планете, как грудные дети,
Впотьмах.
И ужасно страдают
каждую ночь —
Им невмочь.
 

Но бабу все равно хочется, надо как то в туалет просквозить, чтоб мама не заметила этого желания!

Просквозил, пунцовея от сдержанного хохота – восьмидесятилетний отрок с подростковой эрекцией.

Не знаю уж по какой причине, но наслоилось ужасное воспоминание из геологических похождений о том, как забрел в маленький поселок между двух холмов в Саянах, в котором небольшое население было полностью вырезано группой беглых зэков. Дети, старики, женщины… Вызвал по рации милицейский вертолет и до вечера ждал его на отшибе у ручейка. С тех пор ненавижу уголовников.

Наверное в жизни это типично: смерть и секс – соседи в клетках памяти. Наиболее острые эмоции способствуют их запоминанию, переводу из оперативной в долгосрочную память и без архивирования.

И от всей души завидую добрым и светлым людям, в чьих воспоминаниях лишь доброе и светлое. Особенно из детства. О себе же, увы, могу сконцентрировано сказать отрывком из незаслуженно забытого писателя Александра Ивановича Левитова, что жил и творил в 1835–1877 годах. Его проза полна левитановской широты и поэзии, его жизнь проложена Сатаной, его смерть – вершина собственного самоуничтожения. Мало кто из нынешних «букеровских» и «антибукеровских» премий достигает такого литературного мастерства, как умел Левитов в своих стихийных рассказах без сюжета и без особых идей.

(Если кто-то заинтересуется судьбой его, искалеченной церковью и алкоголем, то очень и очень советую…)

«Как глубоко я завидую людям, которые имеют право, с светлою радостью на измятых жизнью лицах, говорить про свое детство как про время золотое, незабвенное. Сурово понуривши буйную голову, я исподлобья смотрю на этих людей и с злостью, рвущей сердце мое, слушаю тот добрый и веселый смех, с которым обыкновенно они припоминают и рассказывают про свои нетвердые, детские шаги, про помощь, с которою наперерыв спешили к ним окружавшие их родственные, беспредельно и бескорыстно любившие лица. Слушаю и смотрю, как при воспоминании об этих родственных образах добрая радость рассказчиков сменяется какою-то тихой, исполненной невыразимой любви печалью и как они, наконец, забывши в эти моменты свой солидный возраст, с совершенно детской наивностью начинают страстно желать возврата и своего детства, и тех дорогих людей, которые некогда лелеяли их, но которые тем не менее в данную минуту бесповоротно жительствуют в тайном и никогда не выдающем своих обитателей царстве смерти».

Я так полюбил этого автора, что и сквозь преображения времени и образа, они горят в памяти. Точно так же могу цитировать многие великие и не очень стихи, могу цитировать Харпер Ли из её «Пересмешника…», которого еще не перевели на русский и об успехе которого сама она писала:

«Никогда не ожидала какого-нибудь успеха Пересмешника. Я надеялась на быструю и милосердную смерть в руках критиков, но в то же время я думала, может, кому-нибудь она понравится в достаточной мере, чтоб придать мне смелости продолжать писать. Я надеялась на малое, но получила все, и это, в некоторой степени, было так же пугающе, как и быстрая милосердная смерть».

И размышления великого Януша Корчака тоже во мне, нетленно!

 
Не возвращайтесь в Варшаву,
Я очень прошу Вас, пан Корчак,
Не возвращайтесь,
Вам нечего делать в этой Варшаве![31]31
  Александр Галич – Кадиш (памяти Януша Корчака)


[Закрыть]
 

Нынче мы все между щемящим прошлым и оскорбительным настоящем. И совершенно нельзя было бы Янушу Корчаку возвращаться в нынешнюю Польшу, которую вновь оккупировали фашисты с американскими логотипами и педерасты всех мастей.

Но не буду злоупотреблять, а то не сколько-то там воспоминаний получается, а «Сколько-то там оттенков серого». Кстати, эти «оттенки» свидетельствуют об упрощении до скотского читательских вкусов и о всеобщей деградации литературы.

Как и музыки… да и в целом – массового искусства, подмененного плебейским и коррумпированным телевидением.

Блок писал: «На бездонных глубинах духа, где человек перестаёт быть человеком, на глубинах, недоступных для государства и общества, созданных цивилизацией, – катятся звуковые волны, подобные волнам эфира, объемлющим вселенную; там идут ритмические колебания, подобные, процессам, образующим горы, ветры, морские течения, растительный и животный мир».

Воспоминания – всегда ерш. Из смешного и серьезного, из грустного и светлого, из «да» и «нет», из «ага» и «ого!» Этот ерш, порой, пьянит не хуже вина.

Взросление мое было немного противным, так как я не получил детского опыта общения с людьми. В результате вел себя в обществе, как дома – или с бездумной искренностью, или в угрюмой отстраненности. А проявления юношеской сексуальности вообще выглядели по-дурацки. Как понимаю сейчас, анализируя эти полудетские архивы памяти.

Я как бы пытался играть с людьми в «бери и помни», но им чужды были мои ассоциации с куриной ключицей, ломая которую средний брат и мама проигрывали, а старший брат всегда выигрывал. А папы уже скоро не было, мама получала за потерю кормильца 69 руб, а я до совершеннолетия – 30. братья были неинтересны, да и не очень-то их интересовал младший брат.

Зато юношеских прыщей у меня никогда не было, да здравствуют солнце, воздух и все остальное, что укрепляет организм.

Я наскоро умыдся и засел за пишущую машинку Рейнметалл (Rheinmetall), купленну папой два года назад и по всем правилам зарегистрированную в КГБ. На ней все пытались печатать, но бытро научился только я и со временем полностью её окупировал. Сейчас я хотел напечатать аллегорический рассказ с условным названием: «Волк», который на самом деле в первой жизни написал в 21 год и который принес мне успех.

Сюжет прост. На Земле остался последний волк, и он знает, что последний. Он охотится близ деревень и спокойно ищет смерть.

«…Его иногда видели у деревень. Он выходил с видом смертника и нехотя, как по обязанности, добывал пищу. Он брал свои трофеи на самом краю поселков. Брал то овцу, то птицу, но не брезговал и молодой дворнягой, если она была одна. Он был крупный, крупней раза в два самого рослого пса. Даже милицейская овчарка едва доставала ему до плеча. Но они не видели друг друга.

Он никогда не вступал в драку с собачьей сворой. Он просто брал отбившуюся дворнягу, закидывал за плечо, наскоро порвав ей глотку, и неторопливо уходил в лес, не обращая внимания на отчаянные крики немногих свидетелей. Он был осторожен, но осторожность получалась небрежной. Устало небрежной».

Ну надо же, какая память стала хорошая. Разогнал я её за восемьдесят лет плюс еще семнадцать в новом существовании. И никакого божественного мобильника не надо, да и не собираюсь я использовать – воровать еще не написанные песни и романы для обеспечения собственного подленького и мелочное существования. Да и СССР я не смогу спасти. А мог бы – не стал. Не хочу вместо нынешней России получить второй рабовладельческий партийный Китай вместо СССР. Пока никто не придумал экономику, превосходящую капиталистическую свободную торговлю. Так что СССР просто невозможно сохранить, а меняя и латая мы все равно получим или Северную Корею или второй Китай!

Мой волк в рассказе – это та самая свобода, которую неизбежно убьет смерд в милицейских погонах. Как там у меня было?

…Одна пуля тупо ушла в землю, другая. Руки милиционера тряслись, но он был мужественным человеком, стрелял еще и еще. Пуля обожгла шерсть у плеча, но волк не прибавил шагу. Он шел, играя мышцами, а глаза горели ненавистью совсем по-человечьи.

Мужественный человек заверещал по-заячьи и, как его пес, упал в снег. Тогда волк остановился. Остановился, посмотрел на человека, закрывшего голову руками, на пса поодаль, сделал движение к черной железине пистолета – понюхать, но передумал. Повернулся и пошел в лес, устало, тяжело. Он снова был худым, и снова гремел его скелет под пепельной шкурой.

Он шел медленно, очень медленно, и человек успел очнуться, успел притянуть к лицу пистолет, успел выстрелить, не вставая. Он был человек и поэтому он выстрелил. Он был военный человек, а волк шел медленно и шел от него. И поэтому он попал.

Минуту спустя, овчарка бросилась и запоздало выполнила команду «Фас».

А с востока дул жесткий, холодный ветер, и больше не было весны. До нее было еще два месяца.