Текст книги "Рассказы"

Автор книги: Владимир Аренев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Ставиен все не возвращался. Гиир вздохнула. В углу под кроватью хихикнуло беспокойство – хихикнуло, но затихло.

Потом закричала Шайдин. Девочка рыдала с надрывом, так, словно ей приснилось что-то страшное. Отзываясь, залаял Рыжий.

Гиир поднялась, накинула халат, подошла к колыбельке. Заговорила с дочкой, взяла ее на руки – та понемногу затихла, только всхлипывала.

С Шайдин на руках Гиир вернулась к кровати и села, выглядывая в окно. Крыса уже убежала. Рыжий замолчал. Ставиен все не возвращался.

"Наверное, вчерашний суп таки испортился. Нужно было выбросить. Теперь вот мучится желудком".

Хотя, странно, Гиир тоже ела суп – и ничего. И Куугец ел. Да и Ставиен не жаловался, только нахваливал, но он-то всегда нахваливает, так что...

Но куда же он подевался, в конце концов?!

И вот тогда-то Гиир заметила, что посох пропал. Тот самый, высокий – в человеческий рост – посох, который она считала чуть ли не личным врагом. Ставиен всегда, еще с детства, мечтал о странствиях. Его мать, встречаясь с матерью Гиир, частенько говаривала: "Вот ведь блажь какая! И не знаю, как с ней справиться. Это все факиры бродячие, их работа. Наслушался баек, теперь только и разговоров, что про путешествия. Одна надежда..." – и она замолкала, многозначительно глядела на Гиир. Все в поселке знали, что Ставиен и Гиир, когда вырастут, поженятся. Так они сами решили. И родители того же хотели. Но чем старше становился Ставиен, тем чаще и чаще взгляд его уходил к самому горизонту и застывал, как у безумца. "Понимаешь, тянет что-то в дорогу. Не могу объяснить. Сам не знаю..."

После свадьбы это у него прошло. Иногда, приступами, возвращалось, но редко. Как правило, весной. Однажды во время такого приступа Ставиен и вырезал посох. "Зачем?" – спросила Гиир. А он ничего не ответил, молча обнял ее, а потом взял да и отнес посох на чердак. И никогда больше не доставал оттуда.

Когда Куугец подрос и впервые отпросился на лето уходить спать во двор, Гиир, поколебавшись, разрешила. Но не во дворе – на чердаке. Тогда-то посох снова появился в ее жизни. Кууги притащил проклятую палку в дом и спросил, можно ли ему взять ее, чтобы играть в пилигримов с соседскими мальчишками. Ставиен только печально взглянул на посох, а Гиир, неожиданно для самой себя, сорвалась на крик: "Нет! Нет! Положи на место и НИКОГДА не трогай!" Куугец расплакался и убежал – и опять посох на некоторое время ушел из ее жизни.

А три дня назад снова появился.

"Откуда это?" – спросила она вечером у Ставиена, как только тот вошел в дом.

"Что?" – не понял Ставиен.

"Посох. Еще утром не было, а сейчас..." – и вместо слов указала в угол, у двери.

Ставиен пожал плечами: "Не знаю. Наверное, Кууги вытащил. Да пускай стоит, не мешает ведь. И шляпу вешать можно" – и в подтверждение снял да и нахлобучил широкую соломенную нигу на посох.

Почему Гиир тогда не возразила? Наверное, потому что Ставиен отнесся к появлению посоха с абсолютным безразличием. Решила, мол, вылетела блажь из головушки – да и пора, давно пора: четвертый десяток лет разменивает. Не до странствий, тут вон с хозяйством бы управиться (лето сухое, нехорошее), да и четвертый рот в семье (Шайдин родилась два месяца назад) – не шутка.

А вот теперь посоха нет. Сейчас, задумавшись, Гиир вспоминала и странное поведение мужа в эти последние три дня: он был с ней особенно ласков, – и то, как Ставиен смотрел на детей. "Как будто прощался".

Она тихонько уложила доченьку в колыбель и, одевшись, вышла во двор. Солнце уже выдвинулось из-за горизонта, покрыв легкой позолотой листья деревьев, стены домика, лицо Гиир.

"Где же, где же искать?!.."

Она открыла калитку, выбежала на пустынную улицу и лихорадочно огляделась. "Ну же, куда он пошел, думай, думай!" Хотела вернуть во что бы то ни стало, просто не представляла себя без него, дом – без него, детей без... От одной лишь мысли стало тесно и больно в груди, закружилась голова. Гиир жила с этим человеком почти всю жизнь, а вот теперь какой-то посох...

Посох! Вот эти ямки в пыли, они наверняка остались именно от посоха. И – да, да! – начинаются от их дома.

Побежала за ямками. След тянулся вдоль улицы, в сторону леса. Гиир мчалась, неубранные волосы растрепались, волочились по ветру рваным знаменем. "Найду, найду, куда бы не пошел! Найду!"

Лес, кажется, пробежала на одном дыхании. А потом – дорога вывела к тракту. Широкий, как высохшее русло некогда полноводной реки, он раскинул руки и, похоже, намеревался обнять весь Ильсвур, от края к краю. Здесь ямки пропали. И не удивительно – как им пропечататься, на твердой-то земле?

Гиир лихорадочно огляделась, но ни души не было вокруг, только в придорожных зарослях пожухлой травы заходились-стрекотали кобылки да в лесу стукнул о дерево дятел, словно подводя итог. Или – забивая последний гвоздь в крест-накрест заколоченные двери.

x x x

Чуть дальше по тракту, на еще холодном от ночного воздуха валуне сидел человек. Он был широк в плечах, круглолиц и смуглокож, с широкой темной бородой и мелкими блестящими глазами-пуговицами. Одежда сидевшего мало соответствовала тому, где он находился. Право слово, путешествовать в парчовом, богато расшитом халате – это уже слишком. Но человек не путешествовал, человек ожидал.

На горизонте появилась серая точка и стала медленно увеличиваться. В этот ранний час пешеход на тракте был почти так же неуместен, как и сидевший на валуне бородач. Вскоре странник заметил поджидающего, но шагов не ускорил – шел размеренно, как и прежде, стучал посохом о землю, смотрел себе под ноги... или не под ноги: не понять, ибо глаза скрывала тень от шляпы-ниги.

Поравнялся с бородачем, остановился. Встретился взглядом с блестящими пуговицами на лице сидевшего. Тот первым отвел глаза:

– Прости.

– Ничего, – сказал странник, и голос его казался высыпающимся из старого мешка песком. Старым песком. – Значит, так надо. Против Богов не попрешь... – осекся, кашлянул. – А против себя – тем более.

– Но ты ведь именно об этом мечтал всю жизнь, – бородач недоуменно развел руками. – С самого первого дня, как ушел странствовать, оставив ее, оставив дом, мать, отца – с того самого дня ты жалел об этом и мечтал вернуться, чтобы зажить нормальной жизнью. "Как все живут" – твои ведь слова?

– Мои, – согласился пешеход. – А я от них и не отказываюсь. Все так и было: ушел, едва исполнилось восемнадцать – взял да и сбежал вместе с факирами! Сколько раз потом пытался осесть на одном месте, зажить нормально... – а больше недели-двух не выдерживал. Брал посох, нигу – и в путь. Наверное, так устроен. Бывают жрецы и правители, танцовщицы и мясники. А я – странник. Я мертв без дороги.

– Но ты ведь мечтал... – казалось, бородач никак не может смириться с собственным поражением.

– Мечтал. Но пойми: человек без мечты – все одно что фламинго без крыльев. И чем недостижимее мечта, тем краше. И тем меньше шансов, что она пропадет. ...Ты лучше скажи, Гиир... как с ней?

Бородач недовольно заворчал, запыхтел, стал разглядывать узоры на халате.

– Я спрашиваю!..

– Да слышу, слышу! "Как с Гиир"! А раньше чем ты думал? Я, между прочим, хоть и Бог, а и мне столько в нее воспоминаний напихать – в нее, в детей, в родственников – эт-то, извини, не два пальца... – бородач осекся, смущенно кашлянул. – Да все с ней будет нормально, не беспокойся. Вот ведь какой мнительный! Ну порыдает, ну поголосит – со временем успокоится. А я за ней пригляжу, чтобы никто не обидел, мужа подберу хорошего... – он снова запнулся, догадываясь, что наговорил лишнего. – Одним словом, сделаю, что смогу. А, как ты понимаешь, могу я немало.

– Я не о том, – ответил странник. – Денег там достаточно. В саду, под оливой, кое-что зарыл. А записка под подушкой – найдет. Я про... воспоминания. Может, лучше их... обратно...

– А ведь умный человек! – всплеснул руками бородач. – Странствовал, мудрости набирался! А того не знаешь, что для нее жизнь с тобой, мной выдуманная и вложенная в мозг, самое дорогое. Что бы потом не случилось. И для тебя, между прочим, тоже. Нет, я решительно отказываюсь понимать, какого демона ты отвернулся от собственного счастья. Я ведь сделал тебя счастливым, ну, скажи, сделал?

– Ты слышал про буйволицу Исуура? – вопросом на вопрос ответил странник.

– Та, что умерла, так и не выбрав, которую из двух охапок тростника съесть, – уточнил бородач. – Ерунда! Не было такой буйволицы. Выдумки!

– Дело не в том. Дело в нас, людях. Мы все подобны Исууровой буйволице. Только хуже. Мы выбираем одну из двух охапок тростника, а потом всю оставшуюся жизнь об этом жалеем. Но, поверь, если бы мы выбрали другую ничего бы не изменилось. Наилучшим выходом было бы съесть обе охапки или не желать есть вообще – но на такое мы не способны... к счастью.

– Не понимаю я тебя, – с досадой признался бородач. – А выход?.. Выход какой?

– Был я в Гардгене на представлении одного поэта. Так он стихи читал неплохие, замечу, стихи (хотя, конечно, в стихах я мало что понимаю). В общем, у него там такие строчки были:

"Восстать, или смириться, или жить

всего лишь жить... ах, как же это сложно!"

Бородач помолчал.

– Ну да ладно, – преувеличенно громко сказал он после паузы, – дело сделано. Авантюра не удалась, – хохотнул, с прищуром глядя в небеса.

– За попытку – спасибо, – отозвался странник.

Бородач поднялся и уже собрался уходить, когда последняя мысль заставила его обернуться.

– А ведь и правда будешь жалеть о своем поступке, – задумчиво покачал он головой. – Ну ладно. Легкой тебе дороги.

Странник не ответил, только наблюдал, как исчезает, растворяется в воздухе тело Ашкандука. Наблюдал, вспоминая свою первую встречу с Богом на одном из столичных базаров, "хочешь, сделаю счастливым", недоверие, восторженную радость, вспоминал, как оказался дома, как Гиир – его Гиир, о которой мечтал все эти годы, но к которой так и не посмел вернуться! – как она обняла его, как говорила о жизни, не прожитой, но в то же время существовавшей (и он, Ставиен, каким-то чудом помнил эту жизнь так же ясно, как и другую, настоящую). А потом – сменившая радость тоска, мягкая требовательная ладонь на левом плече (и понимание: тяга к странствиям вернулась и требует своего) – нужно было что-то решать, и он решил, и вытащил посох с чердака...

На камень, нагретый божественной задницей Ашкандука, вылезла голубая, с изумрудными полосками ящерка и довольно распласталась, каждой клеточкой тела вбирая в себя тепло.

Странник улыбнулся ей, вздохнул, поправил полупустой дорожный мешок, в котором лежали пара вчерашних лепешек да кусок сыра; коснулся рукой фляги, надвинул на затылок шляпу. Утреннее солнце пригревало все сильнее и сильнее – скоро тракт оживет и можно будет подсесть к кому-нибудь на арбу и так добраться до ближайшего города. А оттуда...

Стрекотали в зарослях пожухлой травы кобылки.

– Уже жалею, – прошептал странник.

И отправился в путь.

Суть и цель

Свиданий? – Их нет.

Все ж одно – наши души:

как струи в реке,

что островком разделены,

за ним – опять одно...

Исэ моногатари

Он двигался – все стремительнее и стремительнее!

Поверхность, которой он касался, с каждой долей времени скользила мимо быстрее, причем понять, куда же именно "мимо", не удавалось. "Я падаю? или взмываю вверх? или, может, съезжаю вбок?.."

Он поразмыслил и пришел к выводу, что все, в общем-то, зависит от точки зрения. Относительность – вот главный принцип пространства. "Но есть и нечто постоянное, не вызывающее сомнений. Я".

А кто же он такой? Этот вопрос оказался посложнее предыдущего рассуждать пришлось долго. И вот: "Я – это я, и ничего больше. Но – и ничего меньше!"

На пути возникло незначительное препятствие – он ловко обогнул его, почти не замедлив скорости. И поневоле залюбовался, насколько он красиво и грациозно двигается. "Если уж браться характеризовать самого себя, то несомненно, что главным моим качеством есть движение. Я с каждой долей времени совершенствуюсь в этом умении. Становлюсь мастером!"

Следующее препятствие оказалось слишком громоздким: на двиг он замер, потом сила, вынуждавшая стремиться, заставила подпрыгнуть в воздух, отрываясь от поверхности. Он преодолел препятствие в прыжке и продолжал самореализовываться, набирая прежнюю скорость. "О, какое наслаждение знать, что ты чего-то достиг в собственном развитии!"

Правда, тут же вылезла мысль-предательница: "А для чего все это? Твое движение – для чего?"

Ответа отыскать не удалось, ни через двиг, ни через тысячу доль времени. От этого ему стало противно – даже стремиться дальше не хотелось! "Стремиться... Ха-ха... Интересно, куда стремиться-то?!"

И следующее препятствие он бы не одолел – но некая сила, та, что заставляла его двигаться, вынудила и на сей раз продолжать путь. "..бесцельный путь", – добавил он про себя.

И тут-то далеко-далеко впереди показалось... нет, сначала он, конечно же, не понял, что это там. Но поневоле увеличил скорость движения.

"Цель! Вот она, цель!"

Хотя, признаться, уже несколько двигов спустя ему стало все равно, цель это там или просто очередное препятствие. Его тянуло туда, его всего трясло. "Какая глупость! Нужно остановиться! Разве ж я, настолько совершенный я, способен стремиться не к цели, а к... к чему-то другому?!.."

Способен. И последующие доли времени подтвердили это.

"Наверное, не зря я испытываю то, что испытываю, – думал он. Возможно, не такой уж я совершенный. Ведь я совершенно не умею находиться в бездвижности. А он..." – здесь последовал ряд сильных толчков: попалось много препятствий, и он думал: "А он... а он... а он... а он... а..."

"А она, – продолжил он мысль, когда полоса препятствий закончилась, она умеет оставаться недвижной. И вот когда мы встретимся, мы научим друг друга тому, в чем достигли мастерства. И тогда-то вдвоем доберемся до цели".

Приближались. Уже было понятно, что она тоже двигается – но все равно не так, как он, по-другому: навстречу ему.

"Что же, какая разница? Пусть она не такая, какой я представлял... пусть, зато мы стремимся друг к другу. Между нами находится нечто, что нельзя назвать препятствием – хотя оно существует. ДА... О!.."

Они были на расстоянии нескольких двигов, когда он прозрел: "Она – и есть цель! И я – тоже! А вместе мы станем целым".

Столкновение – апофеоз движения.

x x x

– Вот так-то, – сказал Павел Васильевич. – А теперь вернемся к тетрадям. Записывайте: "Плюс магнита притягивает минус, и наоборот".

Задумчиво глядя на склонившиеся к партам головы школьников, учитель поправил очки, разъединил слипшиеся магниты и опустил их в разные карманы лабораторного халата.

1 Коран. Сура 53 "Звезда" (24-25). пер. В. Пороховой.

Монетка на удачу

(цикл "Киевские истории ")

Впервые Борис Павлович Гуртовник пережил это еще в детстве, когда они с родителями отдыхали на Черном море и пришло время уезжать. Вот тогда-то папа и сказал: "Если хочешь вернуться, нужно бросить в море монетку, на удачу. Тогда – обязательно опять попадешь сюда". С этими словами папа достал свой кошелек – массивный, кожаный, напоминавший маленькому Боре книжку для гномов – а оттуда извлек 50-ти копеечный кругляш. "Бросай", – протянул монетку сыну. Боря размахнулся, представив себя на минуту древнегреческим спортсменом, метателем диска, и швырнул полтинник в воду.

В следующее мгновение произошло сразу два события. Во-первых, навстречу монетке выхлестнулась кипуче-яростная волна, словно море принимало дар. Во-вторых, когда 50-ти копеечный как раз взвился в воздух и уже готов был обрушиться в пенистую ладонь прибоя, – тогда Борису почудилось, что на миг монетка зависла в нимбе брызг, как будто чья-то рука подхватила ее, придержала, разок подбросила и лишь потом – отпустила в объятия моря. Боре даже показалось, что он видит эту руку: массивную, широченную, с толстыми мохнатыми пальцами. Ладонь раздувшимся осьминогом облапила монетку, словно запоминала ее наощупь.

Боре стало страшно. И он совсем не хотел возвращаться сюда, к морю и к ладони-осьминогу. Кстати, он и не вернулся – в следующий раз родители поехали в другой санаторий. Случай с полтинником забылся; вместе с тем у Бориса неожиданно появился интерес к коллекционированию монет, или, как это называлось по-научному, к нумизматике. Разумеется, сперва его коллекция состояла в основном из малоинтересных и не очень дорогих экспонатов: советских копеек, советских же недорогих юбилейных рублей, нескольких болгарских стотинок и тому подобное.

Но постепенно коллекция росла и становилась серьезнее, значительней. Увлечение никак, казалось бы, не отразилось на выборе профессии Бориса Павловича. С другой стороны... нумизматика ведь напрямую связана с историей.

А Борис Павлович был учителем истории. Нельзя сказать, чтобы он очень сильно любил детей, просто, как водится, жизненные обстоятельства сложились так, а не иначе, у отца имелись связи в Педагогическом, сам Борис тогда еще не очень определился... Словом, учитель истории.

...А вот дети, как ни странно, уроки "Монетника" любили. Еще будучи практикантом, он много времени уделял "оживляжу" – и в первую очередь пропускал оный через призму нумизматики.

– Все вы, наверное, знаете, что монголо-татарское нашествие серьезно отразилось на состоянии земель бывшей Киевской Руси. Вот вам наглядный пример, – и он ловко доставал из кармана тусклый кругляш, подбрасывал на ладони и поворачивал аверсом (то бишь лицевой стороной), показывая классу. Видите, татарский дирхем. Представьте, клад, в котором был найден этот дирхем, закопали полторы сотни лет после татаро-монгольского нашествия на Русь. Кстати, когда произошло нашествие? Правильно, Саливанов, в 1240-м. Так вот, постепенно государство татаро-монголов, созданное... кстати, кто основал Золотую Орду? Нет, Ткаченко, не Чингисхан. Лашкин? Да, молодец Батый. Так вот, постепенно Золотая Орда теряла свое могущество, переживала тяжелый экономический и политический кризисы – и в конце концов распалась на несколько враждующих ханств. При этом часть украинских земель продолжала признавать владычество татарских ханов, в том числе – на их территории пользовались татарскими монетами...

И поневоле вглядываешься в тусклый кругляш дирхема (особенно если сидишь на задней парте!) и пытаешься себе представить, через чьи руки прошел он, этот путешественник во времени. Нужно ли говорить, что в каждом классе, где вел уроки Борис Павлович, как минимум двое-трое мальчишек "заболевали" нумизматикой?

Разумеется, сам Гуртовник, как говорится, с младых ногтей состоял в местном клубе нумизматов. И годам к пятидесяти уже считался там ветераном и корифеем, к его мнению прислушивались, у него частенько просили совета по тому или иному вопросу.

Суббота у Бориса Павловича издавна была "монетным днем". Об этом знали в семье, и ни жена, ни дети старались не планировать на субботу какие-либо общесемейные мероприятия.

...Раннее утро, часиков этак девять. Легкий завтрак, чаек; собраться, поцеловать полусонную Аленку, которая отправилась досматривать рассветные сны. В углу с вечера дожидается приготовленный на сегодня дипломат – взять его, перед выходом тронуть пальцем монетку, висящую над телефонным столиком.

Это куфический дирхем, экземпляр не слишком ценный, но дорогой Борису Павловичу, поскольку подарила его когда-то давно, в самом начале их знакомства, Аленка. "На удачу, – сказала она тогда. – Тут вот еще строка из Корана. Я попросила, мне перевели. "Ужель владеет человек всем тем, что пожелает? Но нет! Лишь Бог владеет завершеньем жизни и ее началом[1]". Красиво?" "Красиво, – честно признался тогда Борис Павлович. – Хоть и опиум для народа, конечно... Но – красиво!"

И вот уже в течение лет тридцати, выходя из дому, Борис Павлович всегда касался пальцами монетки...

Сейчас тоже – тронуть ее и в путь!

Борис Павлович жил недалеко от эстрадно-концертного центра, где по выходным устраивали небольшой нумизматический рынок. Часть коллекционеров, впрочем, располагалась снаружи, на дорожках парка, в котором стояло здание центра. Во-первых, в парке не требуется платить денег за место, что для многих из продавцов немаловажно. Во-вторых, и покупателей здесь больше, так как им тоже нужно для входа в центр покупать билеты. Ну и, наконец, в-третьих, в теплое время года, если погодка хорошая, в парке, товарищи мои, на-амного приятней сидеть, нежели в душном, прокуренном зале.

Ну вот; правда, Борис Павлович, как один из старейших членов Общества, должен бы подавать своим поведением соответствующий пример. Но именно по причине своего старейшинства, он имел право на некоторые привилегии; да и устраивался Борис Павлович в парке, лишь когда утро радовало теплой бархатной погодой (а это, увы, случалось далеко не всегда).

...Сентябрь отцветал, облетал огненными листьями, которые, словно в предчувствии скорых костров, заранее раскрасились в соответствующие цвета. Горький дым уже то там, то здесь потянулся к небу – дворники, как водится, меньше всего обращают внимание на запреты. Борис Павлович неспешно шагал по дорожке, здороваясь с торговцами, которых он знал здесь наперечет.

– Привет, Бор-Палыч! – Китайкин, как обычно, торгует больше зубами, нежели монетами. – Прошу, свято место пана дожидает. – Он всегда такой, этот зубоскал и балагур Китайкин. Слова без прибаутки не скажет. Рядом с ним, чертом лысым, не поскучаешь.

– Доброго утречка, – присоединяется к приветствиям старик Пугачин. Смотрю на вас, молодой человек, и вижу: сегодня удача нам улыбнется.

Борис Павлович пожимает твердую уверенную ладонь Пугачина, которая так несоответствует внешнему виду старика: хрупкого, словно наспех смастеренного из тряпок и тонких деревянных жердей.

– Вы так считаете? Почему?

– Настроение, вижу, у вас отличное.

– Да, улыбка у тебя Бор-Палыч, что надо! Клад нашел?

Гуртовник рассеянно кивнул. Клад не клад, но настроение и впрямь отличное. Потому что сердце, похоже, отпустило. Еще утром, когда проснулся и лежал, тупо глядя в потолок, казалось, – все в последний раз. И каждый вдох – вот этот... нет, вот этот – точно – последний. О-ох!.. кажется, отвоевал еще одну минуту жизни.

С сердцем у Бориса Павловича издавна были нелады, и чем старше он становился, тем чаще этот часовой биомеханизм, встроенный в грудную клетку, напоминал: ты не вечен, скоро конец, не моем циферблате все обнулится, распрямится новогодним серпантином заветная пружинка, и – прости-прощай! Помнишь об этом, Монетник?

А как же, забудешь тут!

Конечно, он ходил по врачам (когда было свободное время, а случалось такое крайне редко). Врачи выписывали лекарства, назначали процедуры – и смотрели сквозь него безразличными взглядами. Он не обижался, понимал – и их, и что означают такие взгляды. Лекарства принимал, но не регулярно, поскольку каких-либо существенных результатов не замечал; ну, кроме истощения семейного бюджета. Предпочитал потратить "лишние" деньги на очередной экспонат своей коллекции и носить в груди адскую машинку, которая – стоит только сделать слишком резкое движение, переволноваться – изнутри вонзается в тебя остро отточенными когтями. Ну и что же, нам не привыкать!

А заглядывать на ту сторону жизнесмерти даже казалось забавным – после того, разумеется, когда очередной приступ откатывался приторно-горькой волной. И казалось тогда, что этот раз – последний, что больше такого не повторится; и жизнь представлялась великолепной. Вот как сегодня.

"Удача нам улыбнется"? – а куда ж она, родимая денется?!

Борис Павлович открыл дипломат и начал раскладываться. Уложил на асфальт прямоугольник прозрачной пленки, на него – несколько альбомов с монетами (с теми, которые на продажу, и теми, которые только на обмен), рядом поставил банку из-под чая, куда бессистемно ссыпаны разные мелкокалиберные монеты – их обычно покупают начинающие коллекционеры. Добавим на импровизированный прилавок стопку из книг и журналов по нумизматике – и дипломат можно закрывать. Ох, опять забыл! – газетку-то нужно вытащить, чтобы подстелить на бревно.

На бревне уже пристроился Китайкин.

– Пью еще не приходил? – спрашивает Борис Павлович.

– Еще не дохромал, – радостно откликается Китайкин. – Но должон быть.

Борис Павлович посмотрел на часы: было начало одиннадцатого, Слепой Пью обычно являлся к двенадцати. Он был перекупщиком – и, похоже, высокопрофессиональным жуликом. Ни Борис Павлович, ни его приятели не знали, как зовут Пью на самом деле. А кличку дали ему за круглые черные очки, которые обычно носят слепые. Впрочем, больше ничем на пирата из книги перекупщик не походил. Он был отнюдь не нищий, наоборот, те экземпляры, которые Пью время от времени из-под полы предлагал своим клиентам – и продавал – приносили ему неплохой доход. Все прекрасно понимали, что свой товар он достает незаконными путями – скупает за бесценок у археологов, людей, случайно нашедших клады, получивших старые монеты в наследство и пр. Понимать-то они понимали, но страсть к коллекционированию пересиливала.

Вот и сегодня Слепой Пью должен был явиться, чтобы в очередной раз обменять дензнаки древние на вполне современные бумажки. Цену он заломил, конечно, дикую, но монета того стоила. Это был давно вымечтанный так называемый русский полугрош Владислава Опольского XIV века. Борис Павлович знал, что этих монет не так уж много, а интересны они тем, что Владислав Опольский, хоть и чеканил собственную валюту, сам был всего лишь ставленником в Галицких землях польского короля Казимира III – потому и писал в легенде монеты "Князь Владислав – монета Руси", а не "монета князя Владислава".

Борис Павлович, конечно, хотел бы заполучить один из полугрошей Опольского, но очень долгое время не смел и мечтать об этом. И вот во время одной из выматывающих бесед со Слепым Пью ("Что вы можете достать?" – "А что вам нужно?" – ""Ну-у... а что у вас есть?" – "Я могу достать все или почти все, что вам потребуется; разумеется, за соответствующую цену" – "Хм-м...") – так вот, однажды, просто чтобы сбить спесь с этого пирата, Гуртовник упомянул о полугроше Опольского. И Пью, к огромному изумлению Бориса Павловича, пообещал: "Достану. Есть вариантишка один".

Случилось это достаточно давно – и с тех пор Пью время от времени обещающе кивал: "Будет вам полугрош!" В конце концов Борис Павлович перестал обращать внимание на посулы перекупщика – толку-то! И вот на прошлой неделе Слепой Пью, хитро улыбаясь, заявил, что раздобыл монету! И, с удовольствием наблюдая за реакцией Бориса Павловича, дождался соответствующего вопроса – и назвал цену! "Ого! – присвистнул присутствовавший при разговоре Китайник. Серьезно!"

Перекупщик пожал плечами: "А вы как думали? Я ж вам не советских 5 копеек 52-го года предлагаю. За такой товар и цена соответствующая".

"Ладно, – махнул рукой Борис Павлович. – Думаю, мы договоримся. Приносите в следующую субботу".

Он, конечно, имел в запасе кое-какие сбережения, как раз на такой случай. Их не хватит, но можно же продать кое-что из тех экземпляров, которые только на обмен.

Увы, денег все равно не хватало. Пришлось доложить те, что были предназначены для покупки очередных таблеток от сердца. Все равно приступ сегодня уже был, а раз Борис Павлович пережил его, то и остальные переживет; сильнее сегодняшнего вряд ли что-нибудь случится, он чувствует.

Словом, к приходу "пирата" Борис Павлович был подготовлен как следует.

Пью явился незамеченным – это, кстати, он тоже очень здорово умел. Вот минуту назад еще его и близко не было, а теперь стоит рядом, глазами впился тебе в спину, оценивает. Он всегда и всех оценивает, спрятавшись за своими круглыми затемненными очечками.

– Приветствую, уважаемые, – а голос у Пью вкрадчивый, серый, но самоуверенный.

– Привет! – легкомысленно махнул рукой Китайкин.

Пугачин молча кивнул, он занят с клиентами.

– Здравствуйте, – Борис Павлович старался не выказывать своего волнения. – Что новенького?

Пью, разумеется, помнил о договоренности – но сделал вид, что не понимает, о чем речь.

– Да так, – протянул он, раздвигая в хищной ухмылочке бледные губы. Кое-что есть.

– Помнится, мы о чем-то договаривались.

– О Владиславе Опольском? Да-да, я помню.

– Принесли?

– А как же. Сейчас, – он извлек из внутреннего кармана своего твидового пиджака длинный тонкий альбомец. Компактный, он состоял из страниц, на каждой из которых было всего по два кармана для монет. И, конечно же, в нем хранились не простые, дешевые экземпляры.

Короткими массивными пальцами, с, казалось, почти до корней остриженными ногтями, он ловко выудил из кармашка нужный кругляш и повертел, чтобы показать Борису Павловичу.

– А не подделка? – полюбопытствовал Китайкин. Вопрос, заданный им, уже неделю мучил Бориса Павловича, но провозгласить его мог, пожалуй, только "бестормозной" Китайкин.

Слепой Пью не обиделся и даже не сделал вид, будто обиделся, – он только пожал плечами:

– Моя репутация, уважаемый, стоит дороже, чем эта монета. Намного дороже. Да и вы – не случайные покупатели, мне нет смысла вас обманывать.

Борис Павлович достал и протянул деньги. Пью на мгновение придержал руку с товаром:

– Кстати, уважаемый, вы не думали об обмене? Вместо части суммы я мог бы... Я вам предлагал уже когда-то... Нет? Ну что же, как знаете.

И Пью торжественно вручил покупателю товар.

Потом они о чем-то еще говорили втроем с Китайкиным, но Борис Павлович этого не запомнил. Ему страстно хотелось отойти подальше ото всех и как следует рассмотреть монету, прикоснуться подушечками пальцев к выпуклостям чеканки, вглядеться до боли в глазах в легенду монеты, попытаться разобрать, что там написано...

И он на самом деле отошел, присел на бревно, на расстеленную Китайкиным газетку – и впился глазами в новооприобретенный экземпляр – возможно, самый ценный в своей коллекции. "Нет, – поправил себя, – самый ценный – Аленкин куфический дирхем".

Борис Павлович уже предвкушал, как выстроит следующий свой урок вокруг монеты Владислава Опольского.

У Борхеса он как-то вычитал следующую фразу: "Подобно всякому владельцу библиотеки, Аврелиан чувствовал вину, что не знает ее всю; это противоречивое чувство побудило его воспользоваться многими книгами, как бы таившими упрек в невнимании". Хотя речь шла о коллекционере книг, Борису Павловичу чувство это показалось очень близким. Как, наверное, большинство коллекционирующих – не важно что, – он часто терзался сознанием того, что тратит время и деньги на бессмысленное и бесполезное занятие. Поэтому старался хоть каким-то образом оправдать свою страсть к коллекционированию. В том числе и вкрапляя элементы наглядной демонстрации в уроки.

Ребятишки, конечно, не всегда способны в полной мере оценить то, что он приносит к ним. Но это не имеет значения. Борис Павлович и не хотел, чтобы все его ученики стали нумизматами. Он просто делал свое дело, честно, старательно – а уж как к этому отнесутся дети...