Текст книги "Рассказы"

Автор книги: Владимир Аренев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

У нас не было ни официально признанной власти, ни вообще какой-либо дисциплины, большей, чем диктовали границы крайней необходимости. Поэтому так все и произошло.

Тем днем мы собрались у выбранного для поединка забора. Это была одна из самых популярных для восхождения секций, на ней осталось с обеих сторон множество "набедренных повязок", закрепленных там для отдыха лазающих. Это, разумеется, облегчает процесс восхождения. Поэтому, кстати, многие из нас не особенно беспокоились о результатах дуэли, нам она казалась достаточно безопасной.

По сигналу Снежинка и Музыкант начали карабкаться вверх. Сперва мы следили за ними, потом многие устали и, потирая затекшие шеи, расходились или ложились прямо здесь на землю, с земли было удобнее наблюдать. Прожекторы продолжали судорожно шарить своими лучами по покрывалу тьмы, изредка высвечивая две маленькие фигурки, с каждой минутой все отдалявшиеся от нас. В конце концов мы перестали их видеть.

Они были на заборе четыре дня. Некоторые из нас провели все это время у забора. Когда на третий день сверху прилетела разорванная "набедренная повязка", я едва не сошел с ума. С этого момента (или даже раньше) я ежеминутно ждал, когда... когда они упадут.

Даже не удивился, когда это случилось.

Но сперва они спустились настолько, что их стало видно. Проклятые упрямцы! Было заметно, как и он, и она истощены... При этом они... я почему-то решил, они борются. Только потом сообразил: помогают друг другу!

Но сил у них не хватило. А те из нас, кто кинулся им на подмогу, не успели.

Они сорвались. К счастью, обоих успели подхватить – и все равно они получили травмы.

В загонах, как вы знаете, мы практически не болеем. В очередном разговоре с ученым я поделился с ним своими догадками по этому поводу. Он, как и я, считал, что нас при заселении напичкали какими-то профилактическими средствами. И может даже, постоянно ими же подкармливают.

Но уж если ты заболел – считай, это конец. Два-три дня (или больше, в зависимости от характера болезни) – и потом ты труп, и еще через день исчезнешь из загона. Даже если рядом с твоим бездыханным телом будет неотлучно дежурить толпа внимательных стражей – все равно пропадешь. В какой-то момент в глазах бдящих помутится, а через мгновение окажется, что твоего тела перед ними уже нет.

Снежинка и Музыкант – выжили. Мы уложили их рядом с той секцией, на которую они совершали свое восхождение. Ухаживали за ними с невероятной, невиданной здесь заботливостью, не отходили ни на секунду. Выполняли любое их желание, даже самое сумасбродное.

То ли соревнование, то ли болезнь повлияли на их взаимоотношения: теперь Снежинка и Музыкант были друзьями не-разлей-вода. Как только он стал чувствовать себя получше, Музыкант частенько наигрывал ей разные мелодии. Кстати, они очень отличались у него от прежних, которые мальчик создавал до состязания. Появилось в них что-то такое, неуловимое. Словами не передам, даже пытаться не буду. Те из вас, кто слышал эти мелодии, знают, о чем я.

Когда Снежинка и Музыкант поправились, много времени они стали проводить вместе. Обе ватаги, лишившись своих заводил, как-то постепенно распались. Это по времени совпало с тем, что на Прежней Родине мы называли "переходным возрастом" у подростков. Наложилась на это событие и очередная Перетасовка.

...Знаете, когда она случилась в первый раз, многие из нас были в ужасе. Вот уж воистину, достойное воплощение легенды о всемирной Башне! Мне не довелось на собственной шкуре испытать все "прелести" Перетасовки, но наслышан, более чем! С ужасом думаю о том, что однажды это произойдет и со мной: засну в одном загоне, а проснусь в другом, и вокруг будут совершенно незнакомые люди, причем не только мне, но и друг с другом не знакомые. Хаос, усугубляющийся еще и тьмой; невозможность в первые дни общаться между собой, поскольку в одном загоне оказываются люди из самых дальних краев, с различными диалектами Общего. Неудивительно, что у нас до сих пор нет сколько-нибудь стойкой системы управления, и дисциплины – тоже нет; неуверенные попытки организовать на общественных началах нечто подобное были разрушены первой же Перетасовкой.

Я не знаю, зачем все это с нами происходит. Что делают хозяева загонов – ставят ли эксперимент, забавляются, используют нас как некий источник неведомой нам энергии? Не знаю и не хочу знать! Я хочу только одного: освободиться от всего этого. Не зависеть от неизвестных благодетелей, которые снабжают загоны едой и питьем. Жить в мире, где я смогу видеть солнце и звезды.

...И снова море памяти соленой волной-мыслью плещет в лицо: погоди! Задумайся: намного ли более свободен ты был на Прежней Родине? Точно так же тебя ограничивали день и ночь, правила взаимоотношений в том обществе, потребности твоего собственного тела и потребности тел тех людей, с которыми ты взаимодействовал и от которых тоже зависел.

Может, все дело в видимости свободы, в иллюзии того, что она существует? И вообще нет никакой свободы, кроме той, которая внутри нас самих? Или существуют все-таки какие-то объективные параметры, нас ограничивающие?

Вот, например, заборы. Я всегда считал их непреодолимым барьером, и лишь Снежинка с Музыкантом впервые показали мне, как можно лишить смысла само понятие преграды.

Да, кстати, я говорил вам, что они с самого начала жили в разных загонах?

Однако, кажется, они никогда не позволяли заборам разделить себя. Еще с самого начала, когда Снежинка и Музыкант, будучи заводилами в своих ватагах, соперничали, они вызывающе вели себя друг с другом и заборы были им не помехой в этой. Когда Снежинка и Музыкант совершали свое восхождение-поединок, они карабкались с двух сторон одной и той же секции. И потом, спускаясь, из последних сил пытались поддерживать друг друга – и снова казалось, что нет между ними сетки!

После выздоровления почти все свое время Снежинка и Музыкант проводили вместе. Он еще с детства не очень любил пользоваться словами. Разговаривал на Общем очень редко, лишь при крайней необходимости. И со Снежинкой тоже общался больше с помощью языка жестов, взглядов и прикосновений – того извечного языка, которым мы владеем с самого рождения. Да, еще с помощью своих мелодий. А они отвечала ему словами, часто только что выдуманными, имевшими смысл лишь для них двоих. Было забавно наблюдать за тем, как эти двое общаются между собой. Казалось, ты стал свидетелем чуда, казалось, они светятся ровным мерным свечением, которое было намного мягче и приятнее, чем острые лучи-лезвия прожекторов.

Но, конечно же, Музыканту и Снежинке хотелось оказаться в одном загоне. Увы, ни одна Перетасовка не воссоединила их – но и не разделила больше, чем они уже были разделенными; Снежинка и Музыкант по-прежнему оставались в соседних загонах. И я по-прежнему не покидал этого загона, так что мы со Снежинкой и еще несколькими людьми были здешними старожилами. Поэтому я, наверное, единственный человек, который собственными глазами видел все, происходившее с ребятами. И поэтому сейчас я рассказываю вам эту историю... да и все равно ведь ждем, нужно как-то скоротать время...

Кстати, о нем, о времени. Прошло не так уж много раз наполнений пищевых емкостей, когда Снежинка и Музыкант, оправившись от травм, снова возобновили свои восхождения. Но теперь уже не соперничая, а сотрудничая.

Им удалось добиться неслыханных результатов в этом деле. Пять или даже шесть дней продолжались их восхождения. Теперь каждое готовилось обстоятельнее, серьезнее. Снежинка предложила на определенной высоте закреплять запасы еды и воды. Поэтому каждому собственно восхождению предшествовало по несколько восхождений подготовительных.

Иногда у Музыканта и Снежинки появлялись добровольные помощники, но никогда – надолго. Все из-за Перетасовок. Детские стайки изменяли свой состав, но по сути своей оставались стабильными образованиями, пребывали, как говорится, в динамическом равновесии. Не то – когда речь заходит о содействии в подготовке к восхождениям и участии в них. Многие молодые люди, выросшие уже в загонах и не помнящие Прежней Родины, живут растерянно и неуверенно. Ничто не может надолго завладеть их вниманием. Отчасти я их понимаю. Хотя они похожи на бесцельные механизмы, враждебно настроенные ко всему окружающему, я хочу помочь им. И кажется мне, сделать это можно одним-единственным способом: показать и доказать, что есть, есть, так его растак! путь для поиска смысла собственной жизни. Начало этого пути – в них самих, просто не хватает света, чтобы отыскать его, этот путь.

Я так мечтаю о солнце и звездах, и луне! Хочу, чтобы они отразились, как в зеркалах, в душах тех, кто вырос во тьме загонов, кто зажат, скован лучами прожекторов!..

Я – мечтаю. Некоторые из выросших здесь не умеют даже этого.

Наша ли в том вина? Ведь мы их так воспитали. Я их так воспитал!

И когда кажется, что вот-вот утону, ты, море моей памяти, спасаешь меня. На самом горизонте – солнцем, луной, звездой моей путеводной! появляется остров-воспоминание! О Снежинке и Музыканте. О детях, которых я тоже воспитывал.

У них – была мечта!

Они верили, что у заборов есть предел. И во что бы то ни стало намеревались добраться до него.

Возможно, ничего этого и не произошло бы, если бы во время одной из Перетасовок случай или наши неведомые "хозяева" поместили бы Снежинку и Музыканта в одном загоне. Но этого не произошло; и вот ребята решили "не ждать милостей от небес".

Иногда девочка приходила ко мне – поговорить или послушать мои байки. Я уже тогда за свою любовь к длинным рассказам был известен во многих загонах как Сказочник. Люди сходились, чтобы послушать меня – наведывались и Снежинка с Музыкантом. Я специально всегда садился рядом с забором, чтобы как можно больше желающих могло присутствовать при рассказах. Снежинка порой оставалась после того, как я заканчивал и все расходились. Жадная до любых знаний, она долго могла расспрашивать меня и оставляла в покое лишь когда видела, что я уже начинаю засыпать и не способен удовлетворить ее любопытство. Музыкант нередко присутствовал при наших беседах, но вопросы никогда не задавал (как я уже упоминал, он вообще не любил разговаривать).

– Привет, – сказал он в тот раз, и я сразу почувствовал, что что-то не так.

– Привет, – ответил я им.

– Мы пришли попрощаться, – тихо и просто сообщила Снежинка. – На всякий случай. Разное может статься.

В принципе, скоро должна была произойти очередная Перетасовка, поэтому я не удивился. Просто не знал, что ответить им. Решил, что ребятки надеются на удачу, думают, что теперь-то им повезет и они попадут в один загон.

– Завтра мы уходим, – объяснил, заметив мою растерянность, Музыкант. Наверх, по забору. До самого Предела.

Я закашлялся, а прокашлявшись, осторожно спросил:

– Думаете, он существует?

– Мы видели его в прошлый раз, – восторженно блестя глазами, призналась Снежинка. – Нам не хватило совсем чуть-чуть, надо было уже возвращаться, поэтому мы не добрались до него. Но в этот раз мы лучше приготовились!

Я сразу же поверил им, хотя и знал: многие думали, что видят Предел, но потом он оборачивался очередной иллюзией, обманом зрения. Однако Музыкант и Снежинка забирались дальше, чем кто-либо до них. И с иллюзиями они тоже были хорошо знакомы, так что, наверное, могли отличить от них настоящий Предел.

– Какой он? – с замиранием сердца спросил я. И они рассказали.

Оказывается, Предел – широкая металлическая полоса, лежащая на заборе так, что сбоку это бы выглядело следующим образом..."

Человек наклоняется и рисует на земле значок "Т". Потом, выпрямившись, продолжает:

"Конечно, забраться на Предел будет нелегко, особенно после изматывающего восхождения, но Музыкант уверял меня, что они знают способ. Охотно верю, хотя в подробности не вникал, слишком уж я устал к тому времени. Вообще, если кому-нибудь и суждено добраться до Предела, так как раз им.

...Конечно, я себя утешаю. А как же!

Ну, слушайте дальше. Осталось совсем немного.

...Мы долго еще говорили в тот раз; вернее, говорили больше они, а я слушал. Идея эта, само собой, была у ребят давно, и они готовились к ее осуществлению очень обстоятельно. Они верили, что у них все получится.

Кто же мог предположить, что на шестой день после начала их восхождения к Пределу случится очередная Перетасовка!

Все это время все ближайшие загоны почти неотлучно сидели возле заборов и, затаив дыхание, прислушивались к тьме над их головами. Затем кто-то один сообразил – и мы начали напевать самую известную и любимую мелодию Музыканта, сперва тихо, а потом все громче и громче. Он ответил – энергично, но коротко; правильно, ему нельзя было тратить слишком много сил на это.

Да и мы скоро перестали петь, стараясь больше прислушиваться к происходившему наверху. Разумеется, мы менялись друг с другом, уходили поспать или поесть; но отсутствовавшего тотчас шепотом посвящали во все подробности того, что случилось за то время, пока его не было.

Ну а потом произошла Перетасовка. И в этом загоне из прежних обитателей нас осталось шестеро; да еще трое тех, кто был здесь когда-то, снова вернулись. Остальные же – совсем не знакомые мне люди... которые сроднились быстрее, чем когда-либо на моей памяти. А объединили их – вас объединили! Снежинка и Музыкант. Еще не зная всей их истории, вы прониклись переживанием за их судьбу.

...Конечно, они перестал подавать нам знаки, что с ними все в порядке, намного раньше этой проклятой Перетасовки. Но! Но после Перетасовки можно было бы и дать нам знать, на самом-то деле!

Вот и сидим, ждем, переживаем. Догадки всякие строим. Известно, что Перетасовка захватывает не всех – может, и Снежинку с Музыкантом оставила в покое? И они сейчас по-прежнему карабкаются к Пределу. Или случилось то, о чем они всегда мечтали, и ребятки наконец воссоединились. Если так, то где именно? – на одной стороне секции или уже на земле в каком-то из загонов, или на Пределе, или вообще "на небесах", в обители наших "хозяев"?..

Я специально говорю тихо, чтобы своим голосом не заглушать знаков, которые могли бы подать Музыкант или Снежинка. И вы слушаете меня, стараясь не шуметь. Стараясь не спугнуть чудо, в которое нам всем хочется верить.

Я вот думаю... а может, все, что происходит с нами, просто испытание, экзамен? Насколько мы, люди, как вид на что-то еще способны? Что в нас преобладает, которое из начал: человечье или звериное?

Тогда поступок Снежинки и Музыканта, возможно, окажется тем решающим аргументом, который перевесит одну из чаш весов. И... И, знаете, иногда мне кажется, я вижу наше будущее: прожекторы один за другим постепенно гаснут, а наступившая после этого тьма начинает таять в мягком свете, идущем откуда-то сверху. Наши глаза, не привыкшие к нему, вынуждают нас попрятаться в норы и хорошо, потому что вскоре секции заборов, разломанные на куски, искореженные, осколками начинают падать на землю; а над всем этим пылает солнце!..

Иногда же взор мой застилает туман неопределенности, и последние островки того, в чем я точно уверен, поглощают волны беспамятства, тьмы. Такое случается с каждым из нас, с самого начала нашей жизни в загонах. Я разговаривал с разными людьми – и все они, как один, утверждали, что с каждой минутой забывают все больше и больше. Некоторые уже не уверены даже в том, что делали до того, как в последний раз попали в лапы Перетасовки. Может, с помощью примесей в еде "хозяева" вместе с болезнями вытравливают из нас и воспоминания?

Так вот, иногда мне начинает казаться, что никакой Снежинки не было, и никакого Музыканта – тоже! Ведь никто не способен продержаться на сетке целых девять дней. Ведь "хозяева" наверняка бы не допустили, чтобы кто-либо достиг Предела. Ведь...

Но этот последний нерушимый утес моей памяти по-прежнему не сдается и не опускается в глубины морские.

Наверное, именно для того, чтобы помочь ему продержаться, я и взялся рассказывать вам эту историю. Теперь она закончена. И по-прежнему от Музыканта и Снежинки нет ни весточки. Что ж, должно быть...

Смотрите! Смотрите, смотрите же! Неужели!.."

Голос – глухой, горький, словно горсть черного перца, – неожиданно прерывается. Говоривший подхватывается и показывает рукой куда-то вверх.

Но остальные уже и так видят:

– прожекторы, до сих пор непрестанно шарившие лучами по загонам, одни за другим постепенно гаснут;

– воцарившаяся на мгновенную вечность тьма начинает таять в мягком свете, струящемся откуда-то сверху подобно теплому молоку;

– секции заборов, разломанные на куски, искореженные, покачиваясь, падают на землю (слышны крики тех, кто не успел спрятаться в норы).

Те, кто успел, тоже кричат.

Ибо видят слезящимися глазами, как над равниной, расчерченной некогда на квадраты загонов, восходят два солнца.

Разговор перед обедом

(цикл "Легенды Ильсвура")

"Счастлив, как Пресветлый"

древнеашэдгунская поговорка

Ну-ну, мой мальчик, успокойся, ну же! Если хочешь, отвернись и не смотри на меня. Я не обижусь. Я ведь понимаю...

В этом нет ничего постыдного, ни для тебя, ни для окружающих! Такова жизнь.

... И прошу, не заставляй меня повторять избитые истины.

В конце концов, ты ведь изначально знал о своей избранности и о своем даре. На этом покоится наша династия, династия Пресветлых. Когда-то давно Хрегана, нашего с тобой предка, Боги в благодарность за то, что он помог им, наградили таким вот даром. Никакие дворцовые перевороты не способны теперь свергнуть род Пресветлых, ибо у каждого из нас есть совершенно ясный признак права на власть.

Верно, здесь не все так просто. Даром обладает только старший сын правителя, но если старший умирает, дар проявляется у следующего наследника. И так далее.

Почему всякий раз дар другой? Видишь ли, согласно легенде, каждый из Богов хотел сделать приятное Хрегану, и тогда они решили, что будут наделять Пресветлых даром по очереди.

Ну и, конечно, ты прав, не всегда так уж "приятно" им обладать...

Это что, вот ты просто видишь людей насквозь, все их внутренности и то, что они сегодня съели на завтрак, – а дед моего деда взглядом поджигал предметы! Стоило ему только разволноваться...

Говоришь, сынок, получше доля, чем у тебя? Это как поглядеть. Прапрадед-то глядел от случая к случаю. И не мог управлять собой, своими возможностями. Вот и поджег невесту, в первую же брачную ночь. ...Выжила, иначе как бы мы с тобой разговаривали? Но лицо с тех пор прятала под чадрой.

А ты говоришь "получше"...

Нет, бывает, конечно, что выпадает какая-нибудь ерунда, забавка. Вот я – могу ходить по воде. Иногда. Толку – никакого.

Да что ты, я что-то тебя совсем не узнаю. Ну же, будь мужчиной! В конце концов тебе с этим жить.

И не сверкай так глазами – думаешь, то, что тебе сейчас в голову взбрело, такая уж стоящая мысль? Не удивляйся, догадаться просто... и не жить – тоже просто. Да-да, плюнуть на все, на нас с матерью (и что, что мы тебя любим?), на друзей своих, обозлиться на мир – забраться в теплый бассейн и вскрыть себе вены. Мол, вот умру, а вы потом будете жалеть, и Боги там, на небесах своих растреклятых, усовестятся, поймут, как были неправы, сколь несправедливы, когда наделили тебя таким даром.

Тяжело тебе, говоришь? Само собой!

...Хочешь, расскажу одну историю? Мне кажется, она кое-что расставит по местам в твоей голове.

Так слушай: один из Пресветлых обладал даром воистину необычным – он мог останавливать сердцебиение и дыхание, но при этом оставался живой, хоть и недвижимый, и мог слышать все, что происходило вокруг. В детстве он вовсю использовал этот свой дар, чтобы поиздеваться над наставниками, но в конце концов в учителя ему определили достаточно мудрого человека – и тот объяснил молодому Пресветлому, что к чему. В мальчике проснулась совесть, и он долгое время вообще никак не использовал свой дар.

А потом как-то раз, когда Пресветлый был уже в зрелом возрасте, пришла ему в голову одна мысль, показавшаяся ему забавной. Случилось это после очередного празднования его дня рождения, на котором правитель наслушался чрезмерно много славословий в свою честь. И решил он проверить, насколько искренни все те, кто не так давно хвалил его и кричал о преданности и любви к нему.

Взял да и "умер" понарошку. Но только если раньше Пресветлый позволял себе побыть мертвецом максимум час-другой, теперь же для исполнения замысла ему требовалось пролежать бездыханным и недвижным несколько дней. Представляешь?

"Что ты должен себе представлять"? Каково было этому, в сущности, не такому уж плохому человеку, лежать в центральной зале своего дворца и слушать то, о чем говорили окружающие. А они говорили страшные и беспощадные вещи.

...Наверное, у каждого из нас, живущих, скрывается в глубине души страх: а вдруг все, кто окружает нас, кто говорит нам ласковые, приятные слова, – все они лгут нам в глаза, а за спиной нашей черты их лиц меняются на чудовищные оскалы, искажаются злобой, ненавистью, завистью... И иногда, к сожалению, страхи наши не беспочвенны.

Так, мой мальчик, случилось и с тем Пресветлым. Нельзя сказать, чтобы был он отъявленным негодяем и мерзавцем, но и святым он не был, нет. Поэтому вполне естественно, что враги, притворявшиеся при жизни его друзьями, теперь, глядя как он лежит в гробу, с мертвенной бледностью на лице, бездыханный, – теперь они с облегчением говорили то, что думали... человеку вообще легче говорить правду, какой бы жестокой она ни была.

Да, мой мальчик, а он все это слушал.

Я думаю, хоть и не уверен, что Пресветлый пережил бы и двуличие многих своих соратников, более того, он ведь наверняка и подозревал о чем-то подобном, иначе не затеял бы "экзамен". Однако последними каплями, переполнившими чашу его отчаянья, стали жена и дети. Его дочь с приглушенным смешком принимала ухаживания сына наиглупейшего из придворных блюдолизов принимала в том же зале, где лежал ее "покойный" отец, у дальних портьер! А чуть позже, когда окончательно стемнело и лишь фигурные свечи, зажженные в честь памяти об "усопшем", рассеивали мрак коридоров, в зал явилась супруга Пресветлого. И стоя над гробом, она вышептывала то, о чем молчала все то время, пока была его женой. Она рассказывала мертвому (так она думала) мужу о том, какими же тягостными и ненавистными стали для нее годы, проведенные с ним, – ведь их брак был браком по расчету. И как она ненавидит его дочь, столь похожую на отца. И как она, жена его, завела себе двух любовников, садовника и офицера, и как она поочередно проводила с ними всякую свободную минуту. Она рассказывала – а он слушал, и не мог ничем выдать того, что жив и слышит эти чудовищные для него вещи.

На следующее утро было официальное прощание с покойным – и из далекой провинции привезли его мать. Однако она лишь взглянула на почившего сына и заявила, что он давно уже отказался от своих родителей, совершенно позабыл о них и даже не соизволил приехать проведать ее, ни на один из тех дней ее рожденья, которые старая правительница вынуждена была проводить вдалеке от двора. Она исступленно шептала об этом своей невестке, и слюна брызгала на бледное лицо Пресветлого. Впрочем, с некоторых пор ни это, ни мухи, постоянно норовившие прогуляться по его щекам, "усопшего" уже не волновали.

Был ли человек, во всей империи – хотя бы один человек, который мог бы отозваться о нем с душевной теплотой? Наверное, да. Во всяком случае, мне кажется, что если бы тогда старый учитель Пресветлого пришел к его гробу, история эта развивалась бы по-другому. Однако учитель к тому времени был давным-давно мертв и покоился в земле, похороненный со всеми подобающими почестями. Умер он, как мне кажется, и в сердце Пресветлого, ибо в противном случае, повторяю, история закончилась бы не так, как она закончилась.

Прошел день прощания и наступила ночь – последняя ночь перед тем, когда тело усопшего следовало уложить в фамильный склеп Пресветлых (туда, мой мальчик, где когда-нибудь ляжем и мы с тобой). В ту ночь никто уже не беспокоил правителя, никто не приходил в зал, а стражники, что стояли у входов и охраняли их, наверное, задремали, утомленные жарой и суматохой прошедшего дня.

Тогда Пресветлый возвратил своему телу возможность дышать и двигаться но некоторое время еще лежал, потому что члены его обмякли и не желали повиноваться. Однако наконец он восстановил контроль над телом, восстал, если можно так выразиться, из мертвых и... Как думаешь, что он сделал?

Нет, он не ворвался в спальню жены, где та предавалась утехам с офицером-любовником, он не поспешил к дочери, чтобы как следует выпороть ее и назавтра же услать подальше ее ухажера, не торопился отыскать комнаты, где остановилась мать, чтобы упасть ей в ноги и вымолить прощение, – ничего подобного, слышишь, ничего подобного! Он всего лишь встал у окна и дышал ночным воздухом, и с каждым вздохом тот казался ему все более тягостным и невыносимым – и в конце концов Пресветлый открыл потайную дверь и вошел в коридор, который невидимой постороннему глазу сетью оплетал весь дворец. Прокравшись в свои покои, правитель отыскал заветный пузырек, сунул его в карман шикарного похоронного халата, в который обрядили его перед тем, как уложить в гроб, – и вернулся обратно в зал. Прикрыл потайную дверь, лег обратно и выпил яд, что хранился в бутылочке.

Вот такая любопытная, а в сущности, банальная история. Теперь, мой мальчик, самое время перейти к морали, не так ли? Что скажешь, прав ли был этот наш предок?

"Выход", говоришь? Согласен, отправлять на плаху женщину, которая тебя не любит и которая вышла за тебя замуж по принуждению, – это не выход. Насчет остального... Ты прав, прав, дело ведь даже не в жене, дочери, матери, дело не в придворных, которые оказались двуличными лжецами.

И все-таки, сынок, я считаю, смерть – не выход. Трусливое бегство – да, но не выход. Когда мой наставник рассказал мне эту историю, мы долго с ним спорили. Ему так и не удалось переубедить меня – я тогда придерживался той же мысли, что и ты сейчас. А переубедило меня время, опыт, если хочешь, жизненный. Сейчас-то я понимаю, что когда Пресветлый принял яд, он тем самым признал: все, о чем говорили над его гробом люди, все то плохое – правда. А ведь сам он так не считал, в глубине души – точно не считал!

Вот чем мне неприятна эта история и этот Пресветлый (пускай даже он выдумка моего наставника). Этот человек абсолютно ничего не сделал для того, чтобы изменить мнение окружающих о себе, ничего не сделал, чтобы измениться самому! Он лишь пожалел самого себя: ах, какой я разнесчастный, никто меня не любит!

...Знаешь, я бы очень не хотел, чтобы мой сын напоминал того Пресветлого.

Я помогу тебе, чем смогу, но все равно справиться с этим ты должен будешь сам. Взгляни на свой дар с другой стороны: ведь то, что ты видишь, оно присутствует в любом из нас всегда, вне зависимости от того, есть ли рядом Пресветлый с даром проницать покровы нашего тела, способный наблюдать за тем, как внутри нас переваривается наш завтрак, обед, ужин... Что же в этом такого уж отвратительного? По мне, так значительно печальнее наблюдать за человеческой глупостью, ограниченностью, жадностью... – да стоит ли перечислять все эти пороки? Однако, мальчик мой, в наших силах справиться с любым из них! В отличие от пищеварительных свойств, они – не есть наша неотъемлемая часть.

Ну что, ты успокоился немного? Тогда договоримся-ка вот о чем. Твоя мама возвращается через неделю, давай сделаем все, чтобы не огорчать ее, ладно? Знаю, привыкать к дару сложно, но ты же будущий правитель, ты справишься. А я буду рядом, мой "проницательный" мальчик, я всегда буду рядом...

...Знаешь, когда я впервые "познакомился" со своим даром? Когда мой лучший друг тонул и никто не успевал прийти ему на помощь, а я – успевал, но не мог! Пока я подбежал – прямо по воде, к удивлению столпившихся на берегу людей – он уже уходил под воду, а я... я просто физически не мог пробить ту проклятую поверхность и нырнуть, чтобы спасти его!.. оставалось только провожать взглядом...

Такие дела...

Нет, я уверен, мы с тобой за эту неделю сделаем все возможное, чтобы не расстраивать твою маму. И даже чуточку невозможного – в конце концов, мы же Пресветлые!

"Восстать, или смириться, или..."

(цикл "Легенды Ильсвура")

"Это случилось в те давние времена, когда Бог торговли Ашкандук уговорил Богиню охоты Сианнэ выйти за него замуж. Как утверждают легенды, на божественном пиру было много вина и самых разнообразных яств и гости вовсю гуляли, от души поздравляя молодоженов.

И вот, когда уже перевалило за полночь, Ашкандук, порядком выпивший и от того – невероятно раздобревший, поднялся с кубком в руках и заявил, что хочет что-нибудь кому-нибудь подарить.

Фаал-Загур, Бог боли, рассмеялся на это и сказал, что впервые слышит, чтобы Ашкандук желал сделать подарок. Все равно, что Ув-Дайгрэйсу, Богу войны, мечтать о мире.

Но Ашкандук настаивал. "Люди несчастны, – говорил он, – пускай и не по своей вине. Так хоть одного из них я сделаю счастливым. Ну же, братья и сестры, решайте, которого!"

И поднялся со своего места Оаль-Зиир, качая седою головой. "Нет, молвил Бог мудрости, – ты не сможешь сделать ни одного из них счастливым. Счастие – не есть состоянием стабильным, поскольку..."

"Довольно! – прервал его Ашкандук (ибо, напомним, был он изрядно пьян). – Я все же попытаюсь. Имею право!"

Ничего не сказал Оаль-Зиир, молча сел он на свое место и опустил очи долу. Но во взгляде его – говорят – таилась печаль предвидения.

Впрочем, никто из Богов этого не заметил. Всех захватила забавная идея, предложенная Богом торговли, и тогда..."

(из книги "Легенды и мифы древнего Ашэдгуна". – С. 75-76)

Утро едва-едва намечалось на сером небосклоне. Здесь же, в небольшой спаленке с единственным окошком, и вовсе царила непроглядная темень, еще не разбавленная рассветными лучами.

И все-таки женщина проснулась. Понять бы, отчего. Шайдин, кажется, не кричала. Малышка вообще оказалась на удивление тихой – не то что ее старший братец, Куугец. Ох, как же намучились с ним, пока Куги не подрос! Если бы не Ставиен, если бы не ее любимый, единственный, самый-самый родной человек во всем мире...

Гиир улыбнулась и рукой потянулась к левой половине кровати, туда, где лежал муж. Ладонь нашла лишь пустоту и смятые покрывала.

"Наверное, вышел по нужде", – Гиир вздохнула, перевернулась, устраиваясь так, чтобы видеть дверь, видеть Ставиена, когда он войдет. Полежала немного, ожидая сначала спокойно, потом – со все возрастающим нетерпением. Приподнялась на локте, выглянула в окошко.

Странно, двор, привычный старый двор напомнил ей сейчас погост. Не звенел цепью Рыжий, не кудахтали куры, молчал петух. Только большая жирная крыса внезапно выскользнула из-под поленницы дров, хозяйски огляделась и неспешно потрусила к хлеву. "И откуда взялась? Раньше никогда не было". Мыши в доме водились – куда от них денешься, но крысы...