Текст книги "Безмолвный свидетель"
Автор книги: Владимир Флоренцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)
– Чему? – спросил Мезенцев.
– Всему.
– Почему вы уехали с турбазы?
– Почему? Да потому, что мне все это надоело. Я уже не раз слышал. И на этот раз опять... когда я отдыхал в палатке, услышал разговор... Ребята меня не видели. Они говорили о ней такое... Алла... Да вы, конечно, все уже знаете, раз задержали меня. А я все равно этим слухам не верю. Она не такая! Нет! Хотя сейчас это уже не имеет значения...
– Почему же не имеет? Имеет. Вы хотели поговорить с Аллой?
– Хотел... Хотел спросить ее... Они... Я знаю, они просто злятся, что она не обращает на них внимания... Ну, в общем, поехал я в город. На окраине, чтоб дорогу сократить, через рощу пошел...
– Так.
– Там, в роще, я встретился с Лагуновым.
– Вы с ним знакомы?
– Да нет. Так, мельком виделись. Ребята мне говорили, что Алла дружила с ним... Он увидел меня на тропинке, усмехнулся. «Вот так встреча! – говорит. – Давно тебя все повидать хотел. Ты что это – тоже к Алке в любовники записался? Конкурент?» Он улыбался, а я не знал, куда деваться от стыда. «Ладно, – сказал он. – Чего ты ровно красная девица. Уступлю тебе Алку. Стоит нам спорить из-за какой-то...» Я задохнулся. Чувствую, в глазах помутилось... Все плывет и к горлу что-то подкатывает... А потом он добавил еще: «Я твое письмо, которое ты Алке писал, прочел. Ну, ты прямо Ромео. Ромео мой сосед. Ха!»
Мне показалось, что он пьян. И я решил: что с него пьяного возьмешь. Может, мелет так, со злобы. Я хотел уйти, но он загородил мне дорогу. – «А ты знаешь, очкарик, что я спал с твоей Беатриче? Да таких, как она, у меня – от Москвы до самых до окраин».
Тут я не выдержал, размахнулся и дал по морде.
– Подлец! – крикнул я. А потом... Я даже сразу не понял, что получилось. Он схватил меня за руку, вывернул как-то – от боли я чуть сознание не потерял. Упал на землю. «А ну-ка повтори, очкарик!» – зашипел он. «Подлец!» – снова крикнул я и попытался подняться. А он рассвирепел, ударил меня ногой, потом еще. Он бил меня ногами... И все кричал: «Сопротивляйся, подонок! Сопротивляйся, Ромео!» Кровь текла у меня по лицу, я плохо видел... Видел только его ногу в тупоносом ботинке. Я изловчился, схватил его за ногу – он упал, и стукнулся головой о камень...
– О валун?
– Не знаю, возможно о валун.
Березуцкий поднял голову, лицо у него было серое и тихое, голос глухо подрагивал.
– А потом будто провал в памяти. Ничего не помню. Очнулся на опушке рощи. Темнело. Рука ноет, голова болит. Глянул на небо – луна раздроблена на несколько серпов, звезды двоятся. Понял, что потерял очки. Согнувшись, я двинулся назад к рисовому полю. Очки разыскал и натолкнулся на тело Лагунова. Мертвое тело. Кажется я закричал.
– Я убил его... – шепотом произнес Березуцкий, а потом чуть громче, – пусть нечаянно... Но я... Я... убийца. Вы понимаете, что это значит?! Я хотел сразу заявить в милицию, но потом испугался – что будет с отцом! И вот я на этой «Волге»... Хотел... Зачем? Ведь боюсь не за себя... Нет... Отец... он не вынесет... Он... Он...
Березуцкий умолк, обхватив голову руками. И Федя молчал. Что-то давило в груди и горле, он видел, как хочется криком кричать Березуцкому. Тогда Федя поднялся и, подойдя к самому краю обрыва, стал вглядываться в пустоту под ногами – мертвенный туман разорванными клочьями медленно выползал из ущелья на солнце и сразу светлел, таял, испарялся. Мезенцев прислушался – где-то глубоко внизу, зажатая тисками ущелья, металась река, и отдаленное, многократно отраженное, охрипшее эхо с усилием вырывалось на свободу и долетало сюда. Казалось, что билось и стонало в каменной клетке что-то живое и просилось к свету. Он отошел от края обрыва, посмотрел на противоположную сторону ущелья – там далеко-далеко, на плоскогорье, росла небольшая роща. Но сейчас деревья вырубили – только пни остались. Пни зазеленели молодыми веточками. Плоскогорье зеленеющих пней!
«Свидетель Тобольский, свидетель Акинина... Обвиняемый Леонид Березуцкий...» – думал Мезенцев и злость медленно поднималась в нем, закипала; злость неизвестно на кого, и он перенес ее на самого себя, и от непонятного бессилия гулко ударил ногой по камню, валявшемуся у края обрыва. Пропасть неслышно глотнула его. На месте, где был камень, отлежалось бледное пятно, и робкие зеленоватые росточки, изгибаясь, распрямились к солнцу. Увидев эту светлую зелень, Мезенцев вспомнил, как тут прекрасно было весной, когда они выезжали на пикник, когда предгорья были, как белый цветочный парад, соперничали красотою с такими близкими отсюда снежными вершинами, как гудели пчелы, настойчиво тащили нектар в ульи, и немо застывали в неиссякаемо глубоком небе усталые косяки перелетных птиц, возвращающихся и ждущих – где бы передохнуть.
И над садом, и над большим загородным парком, куда выезжали горожане, стлался тогда невидимый медовый туман, и небольшие скамейки, прозванные «третий лишний», оккупировали влюбленные парочки.
Мезенцев поглядел на Березуцкого, сидевшего на большом валуне и отрешенно уставившегося на дорогу, и захотелось ему сказать что-нибудь такое, чтобы лицо парня просветлело. Но понял Федя, что слов таких сейчас не сыскать, да и не был он на них мастер, и потому на душе его так глухо и неспокойно. Он лишь растерянно осматривался, напряженно вглядывался в просвет между горами и вместо голубизны ему виделся слабый свет. И подумалось – не в том ли предназначение человека, чтобы долго и радостно бежать, шагать, идти, а если изнемогаешь от слабости, то все равно ползти – на свой свет, пока из этого пятна света не скользнет по лицу яркий луч. И Ленька Березуцкий бежал на огонь, который виделся ему...
...Через некоторое время прибыл на таком же желтом, как у Мезенцева, мотоцикле с коляской инспектор дорнадзора, и Мезенцев рассказал ему что и как. Инспектор Попенко был не один, в коляске сидел дружинник Олег Орлов, и они распределили обязанности так – Попенко сядет за руль «Волги», с ним Березуцкий. Орлов поведет мотоцикл Попенко, а Мезенцев – свой.
В горотделе Микушева на месте не оказалось, он появился лишь через полчаса, и Мезенцев, столкнувшись с ним у кабинета комиссара, рассказал ему все. Николай Петрович не удивился, только заметил: надо сообщить отцу, что нашлась «Волга» и что его сын... Нет, сказать об этом отцу Лени Мезенцев не мог. Николай Петрович вздохнул и признался, что тоже не может этого сделать, и надо как-то отца «подготовить».
– Я хочу сказать... – Федя помедлил. – Леонид Березуцкий...
– Знаю, что ты хочешь сказать, – кивнул головой Микушев. – Березуцкий жертва обстоятельств... Но вот будет суд, Федя, на нем выступят общественные обвинители – студенты физкультурного института, где Лагунов учился. Они расскажут, какой он отличный спортсмен был, как хорошо учился в институте...
Он стиснул зубы. Вздохнул.
– Так вы думаете...
– Суд разберется. Березуцкий защищался. Ну, а что касается этой девицы...
– Что?
– Он что – слепой, этот Леня Березуцкий?!
– Слепой! – вспыхнул Федя. – Он же любит ее! А любовь... Первая любовь всегда слепая. Помните вашу волшебную сказку – бабочки летят на огонь...
– Березуцкий – не бабочка. Он – человек.
Федя посмотрел на Микушева и взгляды их встретились.
– Лагунов мертв, – сказал Микушев. – И на суде будет решаться вопрос о степени вины Березуцкого. И учти: о том, что произошло, ты знаешь лишь со слов Березуцкого. Свидетелей – не было. Вот в чем вопрос. Ты осознаешь это?
И Мезенцев представил себе переполненный зал судебного заседания и ярмарочный гул многочисленных людей, а на скамье будет сидеть сгорбившись обвиняемый – Леонид Березуцкий. Он представил себе, как вызывают свидетелей:
– Тобольский!
– Акинина!
Алла... Все-таки он вызовет ее снова и опять будет задавать ей вопросы, на которые она уже отвечала. Только к чему эти вопросы? В прошлом уже ничего не изменить...
* * *
Алла Акинина снова сидит перед ним. Федя подметил некоторую перемену, происшедшую с ней – лицо у нее бледное, лоб прорезали невидимые раньше тонкие морщинки, непринужденность в поведении исчезла, а голос звучал менее уверенно. Она словно бы чуть постарела, и все же весь облик ее не утратил прежней красоты. Только теперь эта красота казалась еще более холодной.
– Так все-таки вы задержали Леню? – тихо произнесла она.
– Что значит «все-таки»? – вскинул брови Мезенцев. – Вы...
– Да, я знала, что это сделал он.
– То есть как это знали?
Федя встал со стула, потом снова сел, и с недоверием поглядел на нее.
– Я видела, как все случилось в роще... – она заговорила быстро, проглатывая слова. – Я случайно там оказалась. Шла к автобусной остановке. Слышу – крик! Спряталась в кустах... А потом, когда они начали драться, я испугалась и бежать...
«...Так значит был и свидетель, – подумал Мезенцев. – Безмолвный свидетель...»
А вслух спросил:
– Почему же вы нам раньше не сказали?
Алла молчала, закусив губу. И тут Федя вспомнил, как она воскликнула тогда: «Да как вы можете подозревать Леню?», а на вопрос о её отношении к Березуцкому ответила: «Я его не люблю» и закурила сигарету.
И вот теперь Федя пристально оглядел Аллу – холодными полярными звездами мерцали ее глаза. Как все-таки она была красива и как он ненавидел ее!
– Так почему же... – снова начал Мезенцев, стараясь придать своему голосу как можно больше твердости.
Но он не договорил.
– Почему, отчего? – вскрикнула Алла. На глазах ее выступили слезы, а лицо вдруг стало живым, страдальческим, и оттого – прекрасным. – Потому что для меня дороже Лени человека нет. Да, я такая, какая уж есть... И пусть говорят, что я гуляю со многими ребятами. Разве я виновата, что красивая родилась? А на красоту слетаются. Но люблю я Леню одного! И я... как вы могли поверить... Я никогда не показывала Лагунову Ленькино письмо... Никогда... Боже мой, вам этого не понять... Леня... он... видели бы вы, как он меня защищал в роще. Я все слышала. И когда Лагунов ударил его, свалил и начал избивать, я закричала и побежала со всех ног Лене на помощь, но... было уже поздно... Я... я... страшно виновата перед ним... Я...
Она замолчала – ей не хватало воздуха. Слезы текли по ее щекам, плечи мелко вздрагивали.
«Так вот оно значит как... – подумал Федя. – Березуцкий ни словом не обмолвился, что Алла была в роще. Решил не впутывать ее в эту историю. Так вот оно значит как...»
Мезенцев хотел что-то сказать, но слова комом застряли в горле. И Федя вдруг пожалел, что не научился курить. Как хорошо было бы сейчас затянуться горьковатым дымом, захмелеть. И может быть, горечь папиросы пересилила бы нестерпимую горечь в душе и тогда дышать стало бы легче и свободней.
