Текст книги "Безмолвный свидетель"
Автор книги: Владимир Флоренцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)
В. Флоренцев
Безмолвный свидетель (сборник)
Е-2, Е-4
И зачем рассказывают детям сказки про добрых волшебников?! Как пусто бывает у них на душе потом, когда они узнают, что не было ни Алладина, ни его волшебной лампы...
Щеголев ощутил эту пустоту сейчас – он стоял и смотрел, как падали с дубов бордовые, будто обгоревшие листья, и думал о том, как недоступно далека эта девушка с родниковыми глазами... А ведь, казалось, все было так близко...
Он вдруг стал вспоминать, когда и сколько было у него в прошлом встреч, прощаний, забот, недолгих радостей, отъездов и подлинного счастья, до краев... Выходило – совсем немного. Он с грустью подумал, какое у него, наверное, непривлекательное лицо – волосы, поредевшие и уже седоватые у висков, преждевременно глубокие морщины на лбу и на щеках, и большой шрам под правым глазом... Седые волосы – это когда жена погибла в авиакатастрофе, и Щеголев даже не мог похоронить жену; морщины – это когда умерла мать, и они остались с отцом одни, и отец вдруг начал пить потихоньку от него; а шрам – это было совсем недавно, когда Щеголев работал не в ОБХСС, а в уголовном розыске, выследил опасного бандита в лесной сторожке, и тот выстрелил в него из охотничьего ружья.
Но, вообще-то, седина и морщины – это возраст, конечно. Морщины же никогда его не смущали, и он их не стыдился... Как это сказала Маньяни, когда художники пытались ретушировать ее портреты – «Не трогайте морщины! Мне потребовалось столько лет, чтобы их нажить». Однако между ним и Верой лежало нечто большее, чем возраст – дорога. И чтобы прийти к нему и понять его, она должна была пройти эту дорогу, но не поперек, а вдоль, а это долгий путь. И только так можно самому увидеть, как дорога выглядит в яркий солнечный день, и как – в слякоть, когда с трудом волочишь ноги. И все же, зачем он уже в третий раз назначает ей свидание, хотя все было ясно с самого начала, и дело это не стоит выеденного яйца, -е2, -е4, с точки зрения шахматиста, но опять встретившись с Верой, он заколебался в своем первоначальном мнении.
Ей, конечно, не надо было идти в торговлю, рано или поздно она поймет, что здесь она лишняя, но Вера пошла, ей посоветовала мама, работавшая в этом магазине уборщицей. Вера только окончила десятый класс, в институт не прошла по конкурсу, а на завод из-за слабого зрения нельзя, – ее и в школе освобождали от физкультуры. Магазин же был рядом с их домом, большой хороший магазин. Год решила поработать, а потом подготовиться как следует – и опять в институт.
«Только бы не делала она поспешных выводов, – думал Щеголев. – Только бы не прислушивалась к нашептываниям старших подруг – «Ты же в торговле работаешь – все они такие». Как ей объяснить, что не все!» И он вспомнил, с чего это началось.
Он сидел у себя в кабинете и устало глядел в угол, где лежали две гантели по пять килограммов и гиря-пудовик. Чувствовал он себя плохо, голова болела после вчерашней свадьбы – майор Хобенко, начальник уголовного розыска, сына женил. Сейчас Щеголев с тоской оглядывал гири, видя в них спасение, – только зарядка может скинуть усталость.
Он поднялся со стула, снял с себя серый лавсановый пиджак, повесил его на спинку, решительно направился к гирям, лежавшим в углу. Поразмялся с гантелями, потом вскинул на плечо пудовик, выжал гирю пять раз правой рукой и три раза левой, уже шел на четвертую попытку, как в дверь постучали. Щеголев со всего размаху опустил гирю и сказал: «Да-да, войдите...».
Дверь открылась, и на пороге появилась Зина, пышная дама, секретарша начальника ОБХСС Виктора Викентьевича Селищева. Она подошла к столу и высыпала на него из папки несколько писем с приколотыми к ним конвертами.
– Тебе почта, Леня, распишись!
Щеголев взял четыре письма, присовокупил их еще к двум, лежавшим распечатанными на столе, расписался в книге и сказал зачем-то: «Ну, вот!». Он взглянул на Зину и почувствовал, что краснеет. Ему стало не по себе. Зина два года как разошлась с мужем и с тех пор усиленно ищет внимания. Щеголев подумал, хорошо было бы, если б она поторопилась уйти. Но она не уходила, еще посплетничала о том, о сем, и Щеголев вынужден был проявлять интерес, потом она спросила, придет ли он на тренировку в группу «Здоровье» и на стрельбу. Он буркнул нечто неопределенное, Зина постояла еще немного и ушла.
Щеголев с облегчением вздохнул, пододвинул к себе письма, взял лежащее сверху и начал читать.
Письмо было короткое, в полстранички. В левом углу красовалась резолюция, выведенная красными чернилами: «Тов. Щеголеву. Ваши соображения».
«Гм... Мои соображения, – подумал Щеголев. – Какие могут быть еще соображения?» Он снова перечитал написанное:
«Нельзя ли встретиться с кем-либо из сотрудников ОБХСС. Происходят странные вещи – воровство или мошенничество, сама не пойму. Но я все объясню при встрече. Пожалуйста, пусть кто-нибудь подойдет в субботу, в 8 часов вечера, к центральному парку. Я буду ждать с 8 часов до половины 9-го. Я буду сидеть на первой скамейке у входа, на голове у меня будет красная косынка».
Подписи не было. Гм... Анонимка? «Ну и конспирация! – поморщился Щеголев. – Неужто нельзя прямо написать, что происходит и где». Он еще раз глянул на витиеватую резолюцию красными чернилами – «Тов. Щеголеву. Ваши соображения». Что это с Виктором Викентьевичем? Не прочитал, наверное, письмо, спешил куда-то и расставил резолюции на всех бумагах сразу. Какие тут, однако, могут быть соображения? Придется топать... Он вздохнул. Кстати, письмо едва не опоздало, сегодня пятница, если бы секретарша передала в понедельник, уже бы поздно было. Значит, завтра, в восемь... А не в восемь ли репортаж о футболе? Щеголев вытащил из кучи газет, лежавших на столе, радиопрограмму, отыскал нужное место. «Так, так... Репортаж в 8.30, а в десять надо ехать на обыск к валютчикам. Эх ты, красная косынка, красная резолюция...»
...В восемь ноль-ноль он появился у входа в центральный парк. Никакой скамейки не было, зато безмятежно мурлыкал фонтан, возле него суетились ребятишки. Скамейка была подальше, в аллее.
Щеголев прошел мимо фонтана, вступил в неподвижную тень, отбрасываемую рослыми старыми дубами. Еще мальчишкой он прибегал в этот парк, они играли здесь в «казаки-разбойники», и тогда, такие же величественные и молчаливые, стояли здесь дубы, и фонтан все так же стоял здесь, только воды в нем не было.
Щеголев оглянулся. Что-то таинственное было в завораживающем спокойствии дубов, словно жило еще здесь его детство. Казалось, своим молчанием дубы хотели помочь Щеголеву настроить себя на далекое прошлое, но ничего не получалось...
Его сознание удерживало лишь на мгновение застывшую картинку – как он бежал со всех ног здесь по солнечным полянам с сачком для ловли бабочек, которых он никогда не мог поймать. Цветная картинка из прошлого появлялась, дрожала и пропадала внезапно, а ничего другого память почему-то сейчас не удерживала...
В фонтан падали с дубов желтые листья. Они всегда падали осенью и всегда навевали грусть. Именно они, а не сама осень. Может быть, потому, что опадала красота? Листья вроде бы все одинаковые, но Щеголев знал, какие они разные, эти осенние листья, опадавшие с дубов. Каждый листочек был сам по себе неповторим – один светло-коричневый, с желтой прожилкой посередине, другой – темно-коричневый, а этот – коричневый посередине и желто-серый по краям. А узоры какие – будто их кто ножницами вырезал!
Осенние листья! Они кружились, и Щеголев не удержался, поймал один лист в воздухе и оглянулся – не видел ли кто? А за ним действительно наблюдали – на скамейке сидела полная яркая блондинка и такой же тучный мужчина в белой нейлоновой рубашке и черных брюках. А рядом, по правую руку от мужчины, задумалась худенькая девушка, казавшаяся еще более хрупкой по сравнению с сидящими возле нее. Девушке на вид можно было дать лет восемнадцать. Ее длинные волосы туго охватывала красная косыночка.
«Ну и ну! – усмехнулся Щеголев. – Что за детские игры? Видимо, эта девочка и написала письмо?» Он обрадовался, что послушает репортаж. Хорошо, что все это чепуха... Но со скамейкой он уже поравнялся, а потому и сел.
– Здесь занято, – быстро проговорила девушка.
Он поглядел на нее, и она покраснела.
– Здесь мама сидит. Она за мороженым пошла...
Щеголев смотрел на нее, ему было весело, он думал, что же сказать этой девочке, с чего начать разговор. «Неужели она написала письмо?»
Девушку что-то взволновало – щеки ее чуть разрумянились и веснушки почти все закрасились, а они ей так были к лицу.
И тут Щеголев увидел, что по аллее идет милиционер, вернее, курсант школы милиции. Это был парень лет двадцати двух, великолепно сложенный, и новенькая «с иголочки» форма сидела на нем ладно и хорошо. Он быстро шагал по дорожке, усыпанной красным песком. Поравнявшись со скамейкой, он равнодушно скользнул взглядом и продолжал шагать дальше. Видимо, он спешил куда-то. Когда он скрылся за деревьями в глубине аллеи, девушка в красной косынке поднялась со скамейки и быстро пошла в ту сторону, куда удалился курсант.
– Странно, – важно, надувая щеки, произнес толстый мужчина, обращаясь не то к своей соседке, не то к Щеголеву. – Значит, никакую маму она не ждет?
В голосе его было столько осуждения, что Щеголев поежился... Он поднялся, но по тропинке не пошел, а направился прямо через кусты, чем, видимо, еще более заинтриговал сидевших на скамейке, услышал, как красивая дама пропела масляным голосом довольно громко: «Что я тебе говорила!»
Пригибаясь, Щеголев побежал к тропинке, стараясь не задевать за ветви и не производить шума. Он остановился, едва не выскочив на тропу, где стояли курсант и девушка в красной косынке. Но они его, слава богу, не заметили, и Щеголев быстро отпрянул за дерево и оттуда уже услышал ее взволнованный голос, она говорила, словно оправдываясь:
– ...но они уже расположились там, когда я подошла. А потом еще ко мне этот странный мужчина подсел... Я...
– Извините, – перебил ее курсант. – Но о каком письме вы говорите?
– Как? Неужели вы не получили? – девушка всплеснула руками. Она задумалась и недоверчиво поглядела на него.
– Как это вы не получили? А как же вы пришли сюда?
Курсант тоже задумался.
– Письмо, наверно, попало в другой отдел, – сказал он и запнулся.
«Вот оно что, – подумал Щеголев, слишком высовываясь из-за дерева и рискуя быть замеченным. – Неужели все-таки она писала? Гм... что мне делать с этой девчонкой, которая не представляет, что милиционеры могут ходить и без формы. И не могу же я выйти к ним прямо отсюда, из кустов».
Проклиная толстяков, сидевших на скамейке и заставивших его кидаться в кусты, Щеголев ждал, когда же Вера поймет, в чем дело, и курсант уйдет. Но курсант не уходил, и девушка, судя по всему, не собиралась. Все это начинало Щеголева раздражать.
Закат уже тепло золотился над верхушками деревьев, а здесь было сыро, глухо, полутемно, пахло сухими сучьями, прелыми листьями и землей. Скоро, наверное, бледный туман разольется над аллеей – зажгут люминесцентные фонари.
– Да, – сказал курсант, – я обязательно узнаю, куда оно поступило. И знаете что, давайте встретимся через час, хорошо? К этому времени я все выясню. Иначе я опоздаю, мне надо спешить...
Щеголев знал, куда он спешит – на развод. На сегодня два больших мероприятия намечается – обыск у валютчиков и патрулирование улиц в Восточном районе. Так что курсант зря свидание назначает...
– У кинотеатра «Восток» встретимся, – сказал курсант. – А если я не приду, то завтра там же и в то же время... Хорошо?
Щеголев понял, что курсанта никакое письмо не интересовало, его интересовала девушка, и они, наверняка, сейчас пошли бы в кино, если б парень не спешил. Они медленно двинулись по аллее, направляясь к выходу, курсант взял девушку за руку, а Щеголев идти за ними не мог, потому что деревья здесь кончались, тропинка выбегала на открытую лужайку, на которой были разбиты клумбы и цветники.
Щеголев вздохнул, подумав, как глупо все получается, и не пойти ли ему домой послушать репортаж, но вспомнил о резолюции начальника «Ваши соображения» – анонимку-то все равно надо списывать, а как? На каком основании? «Пойду-ка я прямо к кинотеатру», – решил он и направился туда кратчайшим путем.
У кинотеатра народу было пруд пруди – уже четвертый день демонстрировался двухсерийный индийский фильм, и Щеголев едва отыскал в толпе девушку в красной косынке. Увидев, что он направляется именно к ней, она испугалась, да и Щеголев смутился. «Получается, что я ее преследую, – подумал он. – Еще, не дай бог, шум поднимет».
Девушка, меж тем, выбралась из толпы и направилась через дорогу к автоматам с газированной водой, Щеголев догнал ее на полпути и, не дав ей возможности что-либо сказать, вынул из кармана письмо:
– Ваше?
– Так это вы? – ахнула девушка.
– Я! – сказал Щеголев. – Пейте воду и давайте поговорим – времени у меня в обрез.
Подойдя к автомату, девушка бросила в прорезь три копейки и хотела угостить водой с сиропом Щеголева, но он отказался. Тогда она быстро выпила сама, и они направились в небольшой скверик, раскинувшийся у кинотеатра.
Скамейки были все заняты, и, оценив обстановку, Щеголев предложил:
– Идемте-ка вот по этой улице.
Он кивнул направо.
– Ну, я вас слушаю, – сказал Щеголев, когда они прошли по тротуару шагов пятнадцать и выбрались на большой пустырь. Он оглянулся – вокруг никого не было.
– Во-первых, как вас зовут? – спросил Щеголев.
– Вера, – откликнулась девушка. – Я хотела рассказать насчет туфель...
Она запнулась и покраснела.
– Ну, ну, рассказывайте, не стесняйтесь. Вы работаете в магазине?
– Да.
– В каком?
– Во втором обувном.
– Это который в новом микрорайоне, на берегу речки?
– Да, он самый.
– И что же происходит в вашем магазине?
– А я сама разобраться не могу.
– А все-таки?
– Что-то с туфлями. По-моему, они ворованные или липовые.
– Ворованные? Вы уверены в этом?
– Нет. Но я случайно услышала разговор. Нефедова с Татьяной Васильевной. Они спорили насчет денег, как делить...
– Это кто такие?
– Нефедов – директор, а Татьяна Васильевна – заведующая отделом.
– Скажите, Вера, а какая обувь к вам поступает? Я имею в виду местную...
– Разная. Туфли-лодочки, знаете? Женские.
– Ну. А еще?
– Сандалеты.
– Какие?
– Ну... такие, с двухрядным швом без накладного ранта.
– Понятно, – уверенно произнес Щеголев, хотя понятия не имел, что такое «накладной рант». – Вы больше никому не рассказывали об этом?
– Нет. Только маме. Она уборщицей работает в нашем магазине. Я сказала ей – надо бы в милицию сообщить. А мама испугалась: «Не ходи! Тебя же выгонят из магазина, если узнают. А у тебя больное сердце, и ты работаешь рядом с домом». Но я все-таки ничего маме не сказала и решила пойти.
– Тайно от мамы? – улыбнулся Щеголев.
– Ага.
– Молодец!
– Что же мне сейчас делать?
– А что вы делали все время?
– Продавала туфли.
– Вот и сейчас надо продавать туфли.
– Но я не хочу продавать уголовные туфли.
– Как вы сказали? «Уголовные туфли»? – Щеголев рассмеялся.
– А что, разве не так? Мне Лида, подружка моя, давно уже рассказывала. Я, говорит, думала, я живу, а теперь вижу, что значит жить. Дома – ковры да хрусталь. А откуда у них это? И разве нельзя их забрать?
– Кого?
– Ну, Нефедова нашего и Татьяну Васильевну.
– А за что? – спросил Щеголев.
– Как за что! – воскликнула Вера. – Я же сама слышала... И потом ревизию можно сделать... Ведь можно?
– Можно ревизию, – успокоил ее Щеголев. – Только не сразу. А пока хотите нам помочь?
– Хочу. А что мне надо делать?
– Ничего. Но, во-первых, ни в коем случае никому не говорите о нашей встрече. И если что узнаете, не подавайте вида, что это вас заинтересовало.
– И сколько так может тянуться?
– Я не знаю. Наверное, долго.
– Сколько дней?
– Боюсь, что не дней, – вздохнул Щеголев. – Может быть, недель.
– И все это время продавать уголовные туфли?
«О, господи, – подумал Щеголев. – Что мне делать с этой девочкой?» Тут он подумал, что ведь это действительно мерзко продавать эти туфли. Но как объяснить девочке в красной косынке, что никаких мер они не предпримут, пока не разберутся во всем досконально...
– Откуда местные туфли поступают? – спросил Щеголев.
– Импортные с базы. А местные – из райпромкомбнната «Заря».
– Это от Курасова, что ли?
– Да, от них, – сказала Вера и взглянула на часы.
«Ба, – хватился Щеголев. – Ведь она курсанта будет ждать у кинотеатра. А он же не придет. Уехал курсант на задание. Надо ей тонко намекнуть».
Он нерешительно глянул на нее, на родниковые глаза, кротко мерцавшие под разбежавшимися врассыпную ресницами, и так тепло коснулся его нежный запах ее волос и губ, обветренных, покоричневевших...
Прошелестел ветер, платье на девушке вспорхнуло и казалось, она, легкая, как одуванчик, полетит сейчас над улицей, над черепичными крышами домов, над пустырем. Ветер пошумел немного, вздыбился пыльными смерчами на пустыре и внезапно стих.
Щеголев глянул на часы – надо спешить. И вдруг понял – как хотелось ему побыть этот вечер с Верой, посидеть в кино, даже посмотреть эту сентиментальную картину, сидя где-то в заднем ряду...
Мысль о фильме не выходила у него из головы, когда они возвращались назад к кинотеатру, он пытался отогнать эти настойчивые мысли, но ничего не получалось.
– Вам сколько лет? – неожиданно для себя спросил Щеголев.
– Восемнадцать, – сказала Вера. – А что?
– Я хотел сказать... хотел сказать, – не глядя на нее, произнес Щеголев, – просто так. Вы, наверное, курсанта ждете, – уклонился он в сторону. – Так он не придет. Это я вам точно говорю. Они... Они сейчас уже разъехались.
– А вы откуда знаете?
– Интуиция, – помялся Щеголев.
Он вытащил из кармана блокнот, вырвал из него листочек, черкнул на нем номер телефона и протянул листочек Вере.
– По этому телефону вы можете связаться со мной. Если что узнаете нового, обязательно позвоните.
– А если нет?
– Если нет? Звоните все равно. Только вот что, Вера, будьте осторожны. Впрочем, вы отличный конспиратор... «Красная косынка»...
Щеголев опять улыбнулся, и она улыбнулась в ответ.
– И еще раз – никому ни слова о нашей встрече. Условились?
– А маме?
– Ах, маме! Что ж... Впрочем, нет, и маме не надо.
Они расстались. Он даже не смог ее проводить, потому что опаздывал на обыск, извинился, и, остановив попутную машину, уехал.
Вера позвонила на третий день, сообщила, что особенно нового ничего нет, но они договорились встретиться опять у кинотеатра. А снова увиделись они лишь через неделю, потому что Щеголева посылали в командировку в район. Она позвонила в тот же день, как он вернулся, и по тому, какой у нее был взволнованный голос, он понял – что-то случилось.
– Знаете, Леонид Николаевич, они уничтожают накладные, – сказала Вера при встрече.
– Уничтожают? А зачем?
– Я сама не понимала, но оказывается – они их уничтожают, а потом выписывают новые накладные.
«Так... – подумал Щеголев. – Интересная тактика».
– А когда они расправляются с этими накладными? В начале месяца, в середине, в конце?
– Когда как. Обычно когда продают очередную партию товара.
– Ага! – удовлетворенно воскликнул Щеголев. – Значит, они выписывают на меньшую сумму.
– На меньшую. Как вы угадали?
– Это нетрудно. У вас ведется только суммарный учет?
– Да.
«Вот тебе и ревизия! – подумал Щеголев. – Что может сделать ревизия, когда обувь продана, а накладные уничтожены? Ищи ветра в поле. Нет, ревизии ничего доказать не удастся. Коварная тактика...»
– А вы откуда узнали о накладных? – спросил он.
– Лида сказала, подружка моя. И вообще, Леонид Николаевич, может быть, мне уходить из торговли, а? Они же и мне скоро предложат.
– Что?
– Деньги. Лиде ведь предложили, как только она обо всем узнала. Вот я и думаю... Я в институт хочу поступить. В этот раз не поступила, на следующий поступлю обязательно.
– А вы пока готовьтесь к экзаменам, чтоб время не пропадало...
– Я готовлюсь, – сказала она.
«Может быть, ей действительно уходить надо?» – подумал Щеголев. Пока глядит она в мир беззащитными глазами, и пока нет еще житейского «опыта», складывающегося иногда из ложных выводов.
– А насчет работы... Что я могу посоветовать?... – Щеголев развел руками. – Если невмоготу – надо переходить в другой магазин. Я помогу. Но если можете еще...
– Я могу, могу! – поспешно проговорила Вера. – Но делайте поскорее ревизию, Леонид Николаевич!
– Будем стараться...
– Я понимаю. А как мне быть? По-прежнему продавать эти туфли?
– Ничего не поделаешь, – сказал Щеголев. – Нам надо узнать всех, кто плетет паутину. Хватит сил подождать?
– Хватит, – покорно вздохнула Вера.
«Только бы не сложилось у нее впечатление, что мы бессильны, – подумал Щеголев. – А то, что в ближайшее время никакой ревизии не получится – так это точно. И магазином пока заниматься вплотную рано. Начинать надо с этого райпромкомбината, с этой «Зари». «Заря», «Заря»... – такое поэтическое название!»
В отделе кадров Щеголев внимательно изучил личные дела всех, кто работает в обувном цехе промкомбината, в том числе начальника цеха Курасова и технорука Галицкого. И у начальника цеха, и у технорука, и у других – сплошные благодарности за хорошую работу; обувной цех план постоянно перевыполнял, все трудились в поте лица. И с кем бы он ни разговаривал, все подтверждали – работа идет по всем правилам. Выходило: вроде бы махинациями с туфлями никто не занимался. На все многочисленные поиски, беседы, расспросы Щеголеву понадобилось четыре недели. И все бестолку.
Он уже было с грустью начинал подумывать о том, что «Заря» тут ни при чем и Вера ошибается.
Но тем не менее сейчас, сидя в своем кабинете, он вытащил из сейфа папку, задумчиво постучал по ней шариковой авторучкой и крупными печатными буквами нацарапал «Мошенники», потом подумал, порвал папку, взял из сейфа другую и написал на ней: «Скороходы». В папку он сложил все бумаги, которые у него накопились по делу, а также письмо, написанное Верой, с витиеватыми красными закорючками начальника, Виктора Викентьевича Селищева: «Тов. Щеголеву. Ваши соображения».
Об этих соображениях Щеголев сейчас докладывать и шел. Начальник был занят, у него сидел корреспондент городской газеты.
– Зачем корреспондент пожаловал? – осведомился Щеголев у секретарши Зины.
Зина воодушевилась, перестала печатать на машинке и, заговорщически понизив голос, произнесла:
– Очерк пришел писать.
– Очерк? – удивился Щеголев. – У нас тут материал только для фельетона можно набрать.
– Он не о работе, он о сотруднике.
– Что, он с тобой делится? – спросил Щеголев.
– Ага! – важно сказала Зина. – Знаешь, такой симпатичный мужчина...
Нетерпеливо звякнул звонок. Зина быстро поправила прическу, глянула в зеркальце, которое лежало у машинки, и ринулась к двери. Её тяжелая пышная фигура скрылась за обитой коричневым дерматином дверью. Но тут же Зина и вернулась.
– Леня, тебя Викентьевич зовет...
Щеголев приоткрыл дверь. Кабинет начальника походил на бильярдный зал с двумя столами зеленого сукна, которые приставили друг к другу. Комната была полна воздуха и света. Над столом большой писанный акварелью портрет Дзержинского, на боковой стене – огромная крупномасштабная карта города, на которой обозначены едва ли не отдельные дома. От двери вела темно-красная ковровая дорожка, а на столе стояли три разного цвета телефона – внутренний, городской и министерский.
Щеголеву, как всегда, не хотелось идти, утопая в этой ворсистой ковровой дорожке, хотелось обогнуть ее, но это было невозможно, ибо она вела прямо к столу Виктора Викентьевича. Он бесшумно шагал по ней, искоса поглядывая на моложавого корреспондента, примостившегося у стола с блокнотом, и думал о том, что весь этот просторный зал-кабинет и длинные столы, ряды стульев и телефоны придавали всему значительность. Щеголев ликовал, когда они приводили «крупных птичек» к самому Викентьевичу, и тот выплывал, большой и грузный, из-за стола и закрывал по привычке один глаз, словно целился в них, и голосом, словно из репродуктора, задавал вопросы.
Сейчас Виктор Викентьевич в белой нейлоновой рубашке поднялся айсбергом из-за стола и надвигался на Щеголева, щуря глаз то на него, то на корреспондента.
«Ага... – подумал Щеголев, пожимая руку начальнику, а потом знакомясь с корреспондентом. – Сейчас будет цитировать «Двенадцать стульев».
Но Викентьевич, узнав у Щеголева, что он ничего особенного рассказать корреспонденту не может, лишь на секунду помрачнел, а потом усмехнулся и переменил тему.
– Да, да! Значит, «Бриан – это голова...». Я и сам чувствую, что им палец в рот не клади... торгашам этим.
Они разговаривали уже наедине, корреспондент ушел. Перед этим Виктор Викентьевич обещал, что завтра познакомит его с инспектором из второго отделения Усиковым. Усиков недавно завершил дело о валютчиках и ходил теперь, задирая нос. С Щеголевым корреспондент тоже обещал встретиться непременно, как только закончит он дело, чтобы можно было описать его по горячим следам. Щеголев-то, вообще, был против, но прищуренный глаз Виктора Викентьевича зорко сторожил его, и он промолчал.
– Что думаешь предпринимать? – спросил начальник, разглядывая в папке, которую протянул ему Щеголев, свою резолюцию и читая подробные записи Щеголева о том, когда, где, кому и при каких обстоятельствах удалось побеседовать с работниками промкомбината. А было таких человек двадцать пять. Бесед много, а результатов – кот наплакал.
– Думаю теперь заняться теми, кто был уволен, – сказал Щеголев.
– Хочешь найти среди них недовольных Курасовым и Галицким?
– Да. Они не могут не знать об этих проделках.
– А что могут сообщить уволенные? Устаревшие сведения? Ну, допустим, мы узнаем, что тогда-то и тогда-то совершались хищения. Документы ведь уничтожены. Что мы сможем доказать?
– Ничего, Виктор Викентьевич. Но я и не собираюсь ничего доказывать. Через этих людей я лишь хочу узнать, кому можно верить в промкомбинате, пока же я натолкнулся, как это говорят, «на глухую стену молчания». И я не могу понять, почему мне никто ничего не сказал. Правда я еще не беседовал с тремя людьми.
– Кто это?
– Каграманов, Чепрунов и Малыхин.
– Гм... Это мне ни о чем не говорит.
– Все трое в разное время были уволены. Малыхин сейчас шофером работает – хлеб развозит. Чепрунов при ЖЭКе служит – инспектор.
– А Каграманов?
– Каграманов нигде не работает. Книги продает.
– Тунеядец?
Щеголев промолчал.
– Ну, хорошо, – сказал Виктор Викентьевич. – Так почему же тебя заинтересовало именно это трио?
– Они меня заинтересовали не вместе, а каждый сам по себе. Заинтересовали потому, что в свое время вступили в конфликт с руководством промкомбината.
– В чем конфликт?
– Я еще точно не знаю, Виктор Викентьевич. Это было давно.
– Да, Каграманов... – задумчиво произнес Селищев. – Ты говоришь, он спекулирует книгами?
– Не спекулирует. Продает.
– Ладно, не жонглируй словами. И, вообще, формулировка не имеет значения. С кого ты начнешь?
– С шофера.
– Так, через недельку, значит, можно будет провозгласить: «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!». Как, сможем?
– Ковер покажет, – туманно произнес Щеголев.
Но на «ковре» Щеголева ждало поражение. Шофер Малыхин либо действительно не знал о происходившем на промкомбинате, либо знал, но не хотел говорить. Щеголев перекинулся было на инспектора ЖЭКа Чепрунова, но тот, как выяснилось, раздобыл курсовку и уже три дня как пребывал в Минводах. И теперь, нацелившись на Каграманова, Щеголев в воскресенье отправился на толкучку.
Был он на толкучке с полгода назад, и тогда еще поразился царившей там сутолоке и неразберихе. Теперь-то здесь кое-что изменилось – построили навес и новые прилавки возвели, но в остальном все как было, так и осталось – и пыльная улица, криво бежавшая наутек, и даже пузатый хлопотливый продавец пирожков с лицом, похожим на глазунью. Пирожки у него всегда были холодные, хотя он зычно зазывал: «Гор-рячие!». Над пестрым людским водоворотом стоял такой же нестройный гомон, и казалось, что собрались тут те же самые люди, только были они в других одеждах. А вот деревья изменились – они сейчас разгорались желтым осенним пламенем, а тогда, помнится, вонзали в стынущее холодное небо коричневые холодные иглы.
Щеголева вовлекло в людской поток и понесло. Он и не заметил, как оказался около рядочка, где продавали гвозди, лампы, старую обувь, часы, запчасти к велосипедам и мотоциклам, и вообще всякое барахло, а в самом конце этой очереди – и книги.
Книги тут лежали прямо на земле, на расстеленных газетах, – большой выбор, на любой вкус. Книжников высыпало уйма, не то что раньше – раз-два и обчелся. И удивившись изобилию самодеятельного книжного рынка, Щеголев пожалел о том, что нет здесь старика, который одним своим присутствием создавал необыкновенное, особое настроение. Это был легендарный старик, с великолепными длинными усами, «ходячая энциклопедия», у него можно было достать какую угодно книгу, даже несбыточное по тем временам «Двадцать лет спустя». Еще пацаном Щеголев и приметил однажды эту книгу у старика. Расчетливо экономя деньги, которые мать давала ему на завтраки, мороженое и кино, он каждое воскресенье появлялся на базаре, устремив на книгу тоскливые глаза – он боялся, что ее купят раньше, чем он соберет нужную сумму. Видно, старик понял, что творилось в душе у мальчишки. Он пригласил его к себе домой. Леонид помогал ему переплетать потрепанные книги, а старик взамен разрешал ему эти книги читать. Ребята тащили его на речку, на футбол, а он отнекивался, все свободное время проводил у старика. Со временем ребята тоже заразились его страстью – обо всем прочитанном он рассказывал им потом.
Едва ли не каждое воскресенье появлялся он в комнате, заваленной журналами, книгами, газетами, и разворачивался перед ним очарованный мир – звенели шпаги, кто-то должен был погибнуть и чудом спасался, узнавал важную тайну, от которой зависела чья-то судьба, и вот скакали по пустынным ночным дорогам рыцари без страха и упрека, отбивались от погони и опять чудом спасались.... А кто-то другой, пожертвовав жизнью, проводил через пустыню обиженных и несчастных, он погибал, но люди все же добирались до того места, где жила синяя птица – символ счастья...
Ох, когда же все это было! Старый книжник давно умер, и «Двадцать лет спустя» теперь уже не такая редкость. Любовь к книгам у Щеголева стала второй натурой, только с тех пор как он начал работать в милиции на чтение оставалось совсем мало времени.
Щеголев валко шагал по базару, а воспоминания уносили его в далекую и прекрасную страну, именуемую детством.
Каграманова Щеголев узнал сразу. Худощавый, с узкими плечами, с длинными каштановыми волосами, обрамлявшими бледное лицо проповедника, он разглядывал книги, которые вытащил из тяжелого модного портфеля толстый гладкий человек в пенсне.
