Текст книги "Безмолвный свидетель"
Автор книги: Владимир Флоренцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
– М-да... чемпион... – Микушев мрачно поморщился, вспомнив характеристику, которую выдали на Лагунова в институте, где среди многочисленных прочих достоинств выделялась и фраза «морально выдержанный». Это и о Тобольском тоже.
– Слушай, Федя... – Микушев помедлил. – Ты где этот дневник откопал?
Федя покраснел.
– Понимаете, Николай Петрович. Я когда фотоснимки и пленки в фотолаборатории Лагунова просматривал, в ящик стола заглянул. Там какие-то бумаги лежали. Эта тетрадь, в частности, меня заинтересовала. Хотя прямого значения для расследования это, видимо, не имеет.
– Как сказать, – пробормотал Микушев и снова углубился в чтение. То, о чем дальше писалось, привело его в еще большее уныние. Опять появились «приличные девочки». Потом еще, и еще... Сколько их было! В Вильнюсе, во Львове, в Москве и Харькове – везде, куда Лагунов с Тобольским выезжали на соревнования. «Дневник», видимо, велся ради этого.
«...интересно, любовь есть или нет? Алка сегодня пришла ко мне и рассказала историю – так я чуть не умер. Ну, выпили мы, как всегда. А потом она мне призналась: один парень ей в любви объяснялся – Ленька Березуцкий. Медик. Очкарик такой. Чокнутый, по-моему. Она с ним до часу каждый день гуляла, а потом приходила ко мне... Когда стариков не было, разумеется. «Замуж предлагает Ленька, – смеется Алка. – Говорит, что я неземная. Вот письмо написал». И дала прочитать. Точно, очкарик чокнутый. «Значит, сватается?» «Да-а...» Ну, уморила меня Алка. Надо Алику рассказать. Вот смеху будет... Да, и еще этот самый Ленька называл Алку какой-то Беатриче. Стихи даже ей написал. Она запомнила строку – «Пусть я не Данте, ты – не Беатриче...» Знал бы он, что наслушавшись этих стихов, «Беатриче» шла ко мне...»
– Ну что же, моральный, так сказать, облик Лагунова и Тобольского прояснился, – устало произнес Микушев. – Но нам действительно от этого не легче. А эти листочки и есть письмо Березуцкого?
– Да, – Мезенцев протянул листки Николаю Петровичу.
Микушев начал читать:
«Аллочка... Ал-ла-а... Какое-то неземное имя. Раньше я его не замечал, а теперь оно звучит для меня, как музыка. Я и не думал, что со мной может случится такое. Думал, с кем-нибудь может, но не со мной...
А вот послушай, что было. Я сидел под деревом у водопада. Сидел у реки. Солнце садилось. И вдруг я увидел, явственно увидел – на противоположном высоком берегу, там, где солнце касалось земли, появилась девушка в красном платье. Это ты была, Алла. Я знал – тебя нет, ты далеко в городе. Но ты везде появлялась, куда бы я ни бросил взгляд. На берегу появлялась, на фоне темного неба, прямо над клокочущей пеной водопада... Я даже испугался. Мне показалось, что я схожу с ума...
Есть много лубочных афоризмов, Аллочка, которые сентиментальные девицы записывают себе в бархатные альбомы. Но, Аллочка, все это – страшная чепуха. Настоящая любовь – это свет – огромный, наполняющий душу. И это му́ка.
Помнишь, как сказал Рудаки – «Но станет источником боли, что нам как лекарство дано». Мне кажется, любовь – это вспышка от соприкосновения разума и безумия. Иногда о влюбленном говорят: «Не от мира сего». Пусть! А скажи мне – чего хочет этот – не от мира сего? Ничего. Я хочу выйти на зеленый холм и пешком идти к синей линии горизонта. А когда дойду до конца, то откроются новые дали и я снова пойду в неизвестность. И если мне станет грустно в дальней дороге, я хочу, чтобы рядом со мной была ты. Если ты вдруг исчезнешь, жизнь потеряет для меня всякий смысл.
Знаешь, последнее время я все думаю – как это раньше я тебя не встретил, где ты была? Ведь мы жили в одном городе.
Алла! Знала бы ты, как я ждал тебя последний раз. Я прислушивался к малейшему шороху. Я слышал звуки, которые раньше никогда бы не расслышал – так обострился у меня слух. Вот как я ждал тебя. Ждал и боялся. А ты не пришла, Алла...»
На этом письмо обрывалось. Больше листов не было. И подписи тоже.
Окончив читать, Микушев аккуратно сложил листочки. Федя увидел его затуманенное, задумчивое лицо и понял, что мысли Николая Петровича сейчас где-то далеко-далеко. Микушев прищурил глаза от солнечного света, косо бившего в окно, над черепичной крышей гаража, над рядками акаций, росших у забора; солнце изнемогало, плавилось и спасалось за горизонт от духоты, созданной им самим.
Микушеву казалось, что он слышит, как упруго раздвигаются листочки солнечными лучами и неслышимый шорох рассеянно дрожит над акациями. И тут ему сразу вспомнились почему-то юность и деревня, которую он уже стал забывать, – только чудилось ему иногда завораживающее конское ржание, виделась старая мельница, скрипуче махавшая крылами, но действительно ли была такая мельница у них в деревне или она примелькалась с картинок, Микушев уже не знал.
Сердце сладко замерло, и встало перед глазами то, что было лет двадцать тому назад. И вспомнил Микушев тоже о своем первом письме, которое было связано с этой деревней. И письмо он написал такое же длинное, как Березуцкий, написал, но ни отослать, ни передать любимой девушке не решился, и она о его любви так и не узнала. Он подумал – где теперь эта девушка, какой у нее муж?...
И хотя сейчас она не рядом с ним, как хорошо, что она была когда-то, и это первое письмо было, и что он его не отослал, и на всю жизнь осталась в душе чистая мечта о красоте...
– Ну, поехали! – Микушев поднялся со стула легко и свободно, Мезенцев – вслед за ним.
– К Алле Акининой? – спросил Федя.
– Да, к ней.
Федя вспомнил, как разговаривал он с Аллой после допроса Тобольского. Из-за нее-то, как утверждает Алик, они с Лагуновым и поссорились.
Алла не отрицала – такая ссора могла возникнуть. Смерть Лагунова, видимо, ее не сразила, а просто расстроила, хотя она и всплакнула, и черная краска с ресниц размазалась по щекам. И все же ее лубочно-молитвенные глаза были прекрасны. Казалось они вобрали в себя все краски, – знакомые и незнакомые – все оттенки воды, неба и леса...
Аллу Акинину они не застали. Она уехала к подруге пригородным поездом и должна была вернуться лишь назавтра к вечеру.
– Ну, не везет, так не везет, – вздохнул Микушев.
А Федя ничего не ответил, он был задумчив и грустен. До сих пор звучали в ушах строки из письма Березуцкого – «...но станет источником боли, что нам как лекарство дано...»
«Любовь – это свет», – всплыли из памяти слова, сказанные Микушевым. «Свет... свет...» – думал Федя о Березуцком.
И вдруг ему вспомнилось... Он вспомнил ночь, костер на берегу реки. И два робинзона у костра – он сам и Микушев.
Комары так и одолевали, но когда разожгли костер, от мошкары вообще отбою не стало. Федя опустился поближе к воде, снял рубашку, уселся на большом мокром валуне и глядел в воду. Сучья хрустели, огонь отплясывал танец, и по обрыву и по воде скакали сиреневые тени.
– А я вот думаю, – тягуче произнес Федя. – Почему огонь так привлекает их?
– Кого? – откликнулся Микушев.
– Мошкару эту... Посмотрите...
Мошкара летела тучами. Бесчисленные крохотные создания суетились над огнем, обжигали крылья, десятками, сотнями падали в костер. Но полчища новых мошек устремлялись к огню.
– Почему они летят на огонь? – задумчиво произнес Микушев, обращаясь к Мезенцеву. – Знаешь, Федя... Из-за любви гибнут они.
– О какой любви вы говорите? – спросил Федя.
– О самой настоящей. Понимаешь, энтомологов тоже заинтересовала эта бессмысленная гибель. И вот, когда они стали изучать погибших от огня жучков и бабочек, оказалось, что это только самцы. Самки совершенно равнодушны к огню. А ты возьми обыкновенного светляка. Видел, как бескрылая самка сияет зеленоватым огнем? Зеленоватый огонь – это ориентир в ночной темноте. Так устроила природа. Вот почему летят жучки и бабочки на свет. Во имя любви летят они на огонь. Гибнут, но летят. Они обладают инстинктом, но не обладают опытом. Они не могут научить других на своих ошибках. Любовь – это свет, Федя. Люди тоже всегда тянутся к огню. Все в природе тянется к свету.
Микушев замолчал. Федя глядел на него, изумленный неожиданным рассказом. «Бабочки... на огонь...» И когда они спохватились, одна удочка исчезла, видимо, крупная рыбина попалась и потащила удилище в глубину.
– А вы не правы, Николай Петрович, – сказал Федя. Поежившись, он подошел к костру и начал подбрасывать сучья. – Насчет того, что люди всегда тянутся к свету. Иногда к темноте тянутся.
Микушев критически оглядел Федю.
– К сожалению, у нас с тобой такая работа, – сказал он. – Мы в угрозыске сталкиваемся с мрачными исключениями. Но учти, с исключениями... А жизнь идет своим чередом и верными остаются слова поэта – «Сильней всего на свете люди любят свет – они изобрели огонь».
Мезенцев резко сорвался с места – клюет! Он рванул удилище, и большая серебристая рыба засверкала над головой, словно маленький акробат на воздушной трапеции.
Возложив обязанность поддерживать костер на Микушева, Мезенцев снова удобно устроился на валуне. Обхватив голые колени руками, он наблюдал за поплавками. И глядел на бабочек, летящих на огонь...
* * *
Время близилось к обеду, Федя сидел у себя в кабинете, ожидая звонка судебного медика Виктора Северина, и вспоминал, о чем говорили на утреннем совещании, – комиссар был недоволен, что убийцу Лагунова до сих пор не разыскали. «Тут мне спортсмены все телефоны оборвали», – сказал комиссар и с укоризной поглядел в сторону Микушева.
Николай Петрович молчал, что-то записывал в блокнот, да и что он мог ответить? Но он сказал, что опрошено уже много людей, и Тобольский, видимо, невиновен... Однако это прозвучало неутешительно. Убийца-то, следовательно, на свободе...
И вот сейчас они сидели в кабинете тет-а-тет, Мезенцев и Микушев, и глядели друг на друга как на очной ставке....
– Ну что ж, Федя, поехали к Алле Акининой.
Когда они вышли, небо затянуло облаками. Облака мрачнели-мрачнели и стали, видимо, слишком тяжелыми, чтобы висеть в небе. И вот уже раздались первые раскаты грома, тучи вздрогнули, и радостные капли крупного летнего дождя ударили о сухую землю. Дождь припустил вовсю. Но в это время Микушев и Мезенцев уже сидели в однокомнатной квартире Аллы Акининой.
Федя Мезенцев присматривался к Алле. Ее стройную фигуру плотно обтягивало зеленое в белых цветочках платье. Она взмахнула тонкими руками, словно откинула крышку рояля и прикоснулась к клавишам... И сразу Федя вспомнил письмо Березуцкого. «...И если мне станет грустно в дальней дороге, я хочу, чтобы рядом со мной была ты...»
На вид Алле было лет девятнадцать-двадцать. Она сидела на диване, слегка наклонив голову. Ей хотелось дарить цветы. Все цветы, которые росли у окна на клумбе и стояли в горшочках на подоконнике – крупные махровые белоснежные мальвы, пестрые, любующиеся своей красотой георгины, полуосыпавшиеся, изнывающие от жары розовые маргаритки и ярко-красные китайские розаны со странными темно-зелеными листьями, похожими на маленькие продолговатые сердца...
Но Мезенцев спросил:
– Когда вы последний раз видели Леню Березуцкого?
– А что, с Леней что-нибудь случилось? – озабоченно проговорила Алла. – И откуда вы его знаете?
– С ним ничего не случилось, – сказал Мезенцев. – Так когда вы видели его?
– Неделю назад.
– Какого дня?
– В четверг.
– Где живет Березуцкий?
– А вы что, допрашиваете меня?
– Нет, задаем вопросы.
– Он живет на улице Четырех тополей. Это недалеко отсюда. Улица Четырех тополей, дом номер семнадцать. Но сейчас его нет дома.
– А где он?
– В туристическом лагере. Он же альпинист. У них учебные сборы.
Микушев глядел в большое зеркало, висевшее на стене, – в нем отражалась только часть комнаты – туалетный столик, радиоприемник, стоявший на тумбочке, и спинка широкой тахты, на которой сидела Алла. И Микушев, искоса бросавший взгляды в зеркало, любовался лицом Аллы – ее кофейного цвета глазами, блестевшими глянцевито-холодно и бесстрастно, и крохотным серпиком розовых губ; синим пунктиром бровей, черкнувшим по невысокому лбу, и строго-стройными линиями худенькой шеи. Лицо ее, отраженное в зеркале, отливало тусклым серебром и казалось плоским, нарисованным, а от этого еще более прекрасным.
– Извините, Алла, вы любите Березуцкого? – спросил Микушев.
Она словно бы не расслышала, только лицо ее чуть потемнело, будто в комнате притушили свет.
– Это мое личное дело.
Наступила неловкая пауза.
– И все-таки, вы любите Березуцкого? – повторил вопрос Микушев.
– Я бы не хотела отвечать.
– Убит человек, и мы должны знать все, что касается...
– Понимаю... – прервала Микушева Алла, поправляя прическу. – Я его не люблю.
Она вынула из пачки сигарету и закурила.
– А Лагунова любили?
– Нет, но он мне нравился.
– Зачем вы показали Лагунову письмо Березуцкого?
– А откуда вы знаете? Впрочем... Ну, выпила больше положенного, – вспыхнула она. – Такой ответ вас устраивает?
– Нас устраивает любой правдивый ответ, – сказал Микушев.
– Правда? Так вот, вы должны учесть... Ленька такой наивный. Он не такой, как все! Он как тень за мной ходил. Он мне странное письмо написал... называл меня Беатриче... Я... Я...
Она замолчала.
– Так зачем же вы показали письмо Лагунову? – спросил Микушев.
– Зачем показала письмо? С пьяных глаз... Но я не хотела этого делать... Не хотела! Понятно? – Алла нетерпеливо сверкнула глазами, – а вообще, что вы вмешиваетесь в мою личную жизнь?
– Когда личная жизнь одного связана с жизнью и смертью другого, можно и вмешаться, – сказал Федя.
Алла поднялась с тахты, поправила волосы, падавшие на лоб, и медленно двинулась к столу, за которым сидели Мезенцев и Микушев.
– Что вы хотите этим сказать? – тихо спросила она.
– Ничего, – успокоил ее Микушев. – Только скажите, Лагунов и Березуцкий встречались когда-нибудь?
– Нет, никогда.
– А знали друг друга?
– Да, вроде раза два виделись.
– А Тобольский знал Березуцкого?
– Нет, не знал, – быстро проговорила она. – А Ленька... Да как вы можете подозревать его? Он же мухи не обидит. Это же смешно!
– Никто не подозревает Березуцкого, откуда вы это взяли? – удивился Микушев.
– Скажите, Алла, – произнес Мезенцев, – как вы считаете, мог ли Тобольский убить Лагунова?
– Не знаю, – отрывисто сказала Акинина. – Может быть, и мог. Алик очень злопамятный. Хотя они и были с Генкой друзья – водой не разольёшь.
– И еще один вопрос, Алла.
Федя достал из кармана фотографию – снимок с рисунка художника. Это был предполагаемый портрет парня, покупавшего газеты в центральном киоске. Федя показал его Алле и только хотел спросить ее, не знает ли она такого человека, как она усмехнулась.
– Похож. Но не очень.
«Что значит похож?» – подумал Мезенцев и спросил:
– А на кого?
– На кого! Уж не на вас, конечно, а на Леню... На Березуцкого... А кто рисовал?
– Рисовал? Один... один художник... – пытаясь скрыть растерянность, произнес Мезенцев.
...До горотдела милиции они ехали молча.
Было решено, что назавтра Микушев с утра отправится к Березуцкому. Мезенцев поедет на турбазу. И если альпинисты еще не штурмуют вершину, Федя поговорит там с Леней Березуцким. Значит, это он покупает газету, но не пришел за ней во вторник. Ну да, ведь Леня находился на турбазе. Поэтому и Лагунова видеть не мог.
Рано утром Николай Петрович Микушев уже стучал в калитку дома, где жил Березуцкий.
Открыл ему плотный широкоплечий мужчина лет пятидесяти в новенькой форме военного летчика. Из-под кустистых бровей на Микушева глянули умные, серьёзные глаза. Мужчина был чем-то взволнован.
– Товарищ подполковник... – Микушев замялся. – Я не ошибся адресом? Мне нужен Березуцкий.
– Я Березуцкий? Заходите, – летчик пригласил Микушева во двор. – А вы, извините, откуда?
– Я из милиции, – Николай Петрович протянул ему руку. – Познакомимся. Майор Микушев.
– Ага-а! – Березуцкий развел руками. – Оперативно вы работаете. Так, значит, вам все уже известно!
«А что нам должно быть известно»? – подумал Микушев.
– Я говорю о «Волге», – продолжал Березуцкий. – Машина у меня исчезла.
– Когда это случилось? – быстро спросил Микушев.
– Не знаю. Я только с работы вернулся. Вчера утром я на ней ездил.
– Ворота у вас запираются изнутри?
– Да.
– А ключи от гаража у кого хранятся?
– У нас два ключа – один у меня, другой у сына. Он сейчас в туристическом лагере.
– А ключи от машины?
– Я их держу в ящике письменного стола.
– Где они сейчас?
– На месте.
– Извините, не знаю вашего имени-отчества, – сказал Микушев.
– Алексей Степанович.
– Алексей Степанович, вы не звонили в милицию? A-а... Сами туда хотели идти... У вас есть телефон? Разрешите позвонить.
– Пожалуйста.
Они пересекли двор и зашли в дом. Телефон стоял на столике в гостиной.
– Номер вашей машины и телефона? – Микушев вопросительно взглянул на Березуцкого.
– ТНЖ 07-53. Зеленая «Волга».
Микушев поднял трубку и набрал номер.
– Дежурный? Майор Микушев говорит. Угнали машину. Запишите. «Волга». Цвет зеленый. Номерной знак ТНЖ 07-53. К дому Березуцкого, улица Четырех тополей, семнадцать, пусть вышлют эксперта. Если что – звоните по телефону прямо сюда. Запишите номер...
Микушев положил трубку на рычаг, поднял голову и увидел, что Березуцкий как-то растерянно смотрит на него.
– Вы разве не знали, что у меня угнали машину? – проговорил Березуцкий.
– Не знал.
– А зачем же вы приехали?
– Я хотел поговорить о вашем сыне.
– О моем сыне? – встревожился Березуцкий.
– Да... Не беспокойтесь, с ним ничего не случилось. Ваш сын дружит с Аллой Акининой... И нам хотелось бы узнать...
– Как вы сказали? Алла? Я не знаю ее. Леня никогда не говорил о ней. А что все-таки произошло?
– Мы ведем расследование, – сказал Микушев. – В роще на левом берегу Алара убит Геннадий Лагунов, студент физкультурного института. Алла Акинина хорошо знала Лагунова. А поскольку ваш сын дружит с Аллой, нам хотелось бы с ним поговорить и с ...вами тоже. Но честно говоря, я думал что вы знаете об их дружбе.
– У нас с сыном нет тайн друг от друга, – растерянно произнес Березуцкий. – Странно, что он мне ничего не рассказывал. А убийцу нашли?
– Нет, – сказал Микушев. – К сожалению, пока не нашли. Но ведется расследование...
Березуцкий задумался.
– Леня в туристическом лагере, – сказал он. – Если он вам чем-то может быть полезен, вы можете съездить туда. Лучше сейчас – через неделю они начнут штурмовать вершину. Да что же мы здесь стоим? Идемте в соседнюю комнату. Там у нас библиотека.
Книг в библиотеке было немного – стеллаж прилепился лишь к одной стене, а остальные три сплошь были увешены фотографиями. И на каждой – горы, вершины, вершины...
Фотографу, видимо профессиональному, великолепно удались снимки – каждый горный пейзаж был снят естественно и просто – снег сиял ослепительно, казавшийся реально ощутимым воздух над вершинами был чист и прозрачен, а с мокрых валунов хотелось смахнуть росу. Живые великолепные картины настолько захватывали, что Микушеву казалось, будто он сам вскарабкался на скалы и вот сейчас взгляд его скользит от одной вершины к другой. Было что-то величественное в этой силе, поднявшейся выше орлов, выше облаков – скалы вонзались в небо остро, в суровой торжественности. Кое-где среди скал огромными белыми массивами застыли в коварной притворности лавины. Он вспомнил – недавно в газетах писали, как одна такая лавина сорвалась в швейцарских Альпах, и погиб едва ли не целый альпинистский лагерь.
Он подумал о Лене Березуцком, который сейчас в горах, и о его товарищах, решившихся на штурм неизвестности, ибо каждый поход – это рискованная неизвестность. Он подумал также, как эти люди неистребимо любят жизнь, а такая любовь свойственна лишь тем, кто привык глядеть в лицо опасности.
Микушев разглядывал книги, стоявшие на полках. Книжки были самые разные – «Этюды о природе человека» Мечникова, «Солнце, жизнь и хлорофилл» Тимирязева, второй том «Опытов» Монтеня, томик Рэя Брэдбери. Коричневые компактные книжечки из серии «Библиотека практического врача», специальные исследования по медицине.
Обложки книг, как окна. Откроешь и можно заглянуть в неведомый мир. Микушев вытащил тоненькую книжечку – Ален Бомбар «За бортом по своей воле». И еще не перевернул он обложку и не прочел ни одной строки, а уже встал перед глазами пугающе-нескончаемый океан, и увидел он крохотную шлюпку и накатывающуюся на нее в могучем немом реве огромную волну...
– А тут у Лени литература на английском, – сказал Березуцкий, раздвигая стеклянные дверцы шкафа. – Замучил он меня с этим делом, это мать его к английскому пристрастила. Учительница говорит, что у Лени отличное произношение. Нет, он не в инъязе, в медицинском.
– А ваша жена... – начал Микушев.
– Она умерла два года назад, – сказал Березуцкий. – Она так любила Леню, и я решил...
В гостиной резко зазвонил телефон, Березуцкий пошел туда. Микушев стоял и рассеянно разглядывал книги на английском языке – Хемингуэй, Олдингтон, Силлитоу, Брейн. Вытащил один томик – «Ключ от двери». Это он прочел. Но дальше ничего не получалось – так и не мог понять смысл первого абзаца, захлопнул книгу. В школе учил, в институте, – горько усмехнулся он про себя, – и ни черта не понимаю. Он поставил томик на место...
– Это вас просят, – крикнул Березуцкий из соседней комнаты.
Микушев быстро прошел в гостиную.
– Да, я, – сказал он, взяв телефонную трубку. – Слушаю.
– Товарищ майор, тут инспектор Шаталов заявляет, – донесся из трубки слабый голос, – видели зеленую «Волгу». Но та ли эта машина, неизвестно. Направилась в сторону гор. Мы связались с постом ГАИ, что у реки, знаете? Инспектор Попенко сказал, что такую машину не замечал, может быть, она проехала по обходной дороге, и сказал, что немедленно примет меры. Однако на связь больше не выходит.
– Ладно, спасибо, – сказал Микушев и положил трубку. – Найдем вашу машину, – обратился он к Березуцкому. – Видели ее. Направилась в сторону гор. Все дороги, ведущие за город, перекрыли. Хотя машина, видимо, проскочила раньше. Ну, пойду, извините. Я вам через некоторое время позвоню.
– Спасибо, – поблагодарил Березуцкий.
– Не за что пока, – нахмурился Микушев.
Березуцкий проводил его до калитки. Николай Петрович залез в газик, хлопнул дверцей, помахал Березуцкому рукой, и машина помчалась по переулку. Спешил Микушев в комитет по физкультуре. Оттуда он решил связаться по рации с турбазой и предупредить Мезенцева, если он там, чтобы немедленно выезжал на своем мотоцикле к развилке дорог и задержал зеленую «Волгу» с номерным знаком ТНЖ 07-53. Но это во-вторых. А во-первых, беспокойные мысли одолевали Николая Петровича Микушева, пока он расхаживал у полок, заполненных томиками английских книжек. Он тут же подумал о газете на английском языке, найденной на месте происшествия, и о заметке об альпинистах в этой газете, и о том, что заметка эта была подчеркнута синим карандашом.
«Английский... альпинизм...» – глухо думал Микушев и отгонял тяжелые думы, но на душе у него было тревожно, и он подбадривал шофера – «Быстрее!».
Связаться с турбазой им удалось довольно быстро. Микушев попросил радиста передать, что если инспектор Мезенцев все еще находится в базовом лагере, то пусть немедленно едет на своем мотоцикле на развилку дорог, и, если встретят зеленую «Волгу» номерной знак ТНЖ 07-53, то пусть задержат ее. Она похищена у гражданина Березуцкого.
Рация долго молчала. Потом пришел ответ.
«Мезенцев был у нас. Ему передали сообщение. Он выезжает. А где Леня Березуцкий? Здесь все так беспокоятся. Прием».
– Что значит – «беспокоятся»? – удивленно воскликнул Микушев. – Его что, нет на турбазе?
– Запросите, что у них там с Березуцким, – попросил Микушев радиста.
Ответ на запрос пришел немедленно.
«Отлучился в город два дня назад и с тех пор не возвращался. Как слышимость? Прием».
* * *
Едва не опрокинувшись, на бешеной скорости развернулся мотоцикл на повороте. Но лишь выскочил на прямую дорогу, как помчался еще быстрее.
«Развилка здесь совсем рядом. Успею или нет? – думал Федя. – И что это за зеленая «Волга»? Угнали у Березуцкого? А где сейчас Леня Березуцкий – почему не вернулся на турбазу? Сказал, что надо срочно съездить домой. Зачем? Завтра утром альпинисты «снимаются», а его нет».
На турбазе Мезенцеву удалось побеседовать со многими ребятами. И с кем бы он ни заговаривал, все в один голос заявляли: Леня – парень замечательный, на редкость искренний и отзывчивый. Только замкнутый немного и сверх меры скромный.
«Скромный, как девушка» – так охарактеризовал его капитан команды, плотненький здоровяк Альберт Косачев. Когда же Мезенцев спросил его, не знаком ли он случайно с Аллой Акининой, Альберт лукаво улыбнулся: «А как же!» Что значит «а как же», Федя уточнять не стал. Но Косачев сам расшифровал восклицание.
– Песню из кинофильма «Вертикаль» помните? – спросил он и лихо насвистел мотив, а потом пропел:
Вверх таких не берут, и тут
Про таких не поют.
Альберт задумчиво вздохнул и махнул рукой:
– И что только Ленька нашел в этой Акининой, в пустоцвете этом? А ведь Леню любит Рая, и все тут об этом знают.
И он рассказал Мезенцеву о Рае Гусевой, студентке из медицинского института. Поговаривали, что она в альпинистскую секцию записалась, чтобы быть подле Березуцкого. И теперь вон мечется по турбазе, беспокоится, где Леня и не стряслась ли с ним беда. «Да и мы думаем – уж не случилось ли чего?» – проговорил Альберт.
Рая, меж тем, узнав, что Мезенцев едет в город, стала его упрашивать взять ее с собой. Федя мельком глянул на нее – фигурой она выдалась угловатой, лицо некрасивое. А глаза большие, хорошие – вот-вот расплачутся.
– Поехали! – торопливо сказал Федя.
Но тут прибежал запыхавшийся радист и, путаясь, передал Мезенцеву сообщение от Микушева. Что случилось, Федя толком не понял, но одно он определил ясно – зеленую «Волгу», которая может появиться здесь на дороге, надо задержать. Он извинился перед Раей, что так случилось и что взять ее с собой не может, завел мотоцикл, уселся на седле и, крепко ухватившись за руль, помчался по тряской горной дороге.
Проехав с полкилометра, он с высоты увидел эту развилку и, напряженно всматриваясь, разглядел внизу на дороге машину зеленого цвета, но то был самосвал, а похищать самосвал вряд ли кому в голову придет. Вообще-то, горная дорога здесь почти пустынна, изредка лишь промелькнет машина, вот как этот самосвал. Промелькнет, и опять тишина...
Ну вот и развилка. Здесь одна дорога поворачивала в горы и где-то километров через пятьдесят смыкалась с большим шоссе, а вторая дорожка вела на турбазу. И поскольку по этой второй дороге Федя приехал, то оставалось лишь предположить – либо зеленая «Волга» миновала развилку, либо еще где-то на пути к ней. Надо ехать навстречу, что Федя и сделал. Он круто развернул мотоцикл и помчался по дороге.
Высоченные вершины вздымались по обе стороны. А вот и самый опасный участок – крутой разворот над пугающе-глубоким обрывом. Дальше – совсем легкая езда. Дальше дорога ровно, будто след от трассирующей пули, чиркнула вдоль равнины. Но странное дело – прямая на равнине дорога, казалось, и у обрыва не сворачивала в сторону, а устремлялась прямо, создавая впечатление, что над пропастью перекинут мост. В этой иллюзии и заключалась опасность для шофера-новичка.
Федя медленно проехал у обрыва и облегченно вздохнул – пронесло и слава богу! За поворотом, недалеко от пропасти, он остановил мотоцикл, потому что услышал гудение. Огляделся. Сзади обрыв, а перед ним простиралось спокойное и ровное, как стол, плато и на нем прямая линия дороги на горизонте, смыкающаяся с горами и словно уходящая в туннель, хотя никакого туннеля не было, как и здесь, у обрыва, не существовало моста. Лишь в одном месте плато пересекал неглубокий сухой ручей, со стороны которого доносилось гудение. Оно нарастало, и вот Мезенцев увидел, как задрав нос, выскочила на пригорок машина и понеслась навстречу ему.
– Стой! – закричал Мезенцев и, развернув мотоцикл поперек дороги, соскочил с него, закричал сильнее и замахал руками.
– Сто-ой!
Но зеленая «Волга» набирала скорость, шофер сигналил изо всей мочи. Федя увидел номер ТНЖ 07-53 и побледнел. Он глядел на мчавшуюся на него машину, но с дороги не уходил. «Волга» приближалась, отчаянно сигналя. Тогда Федя выхватил из заднего кармана пистолет и прицелился по колесам.
– Стой! Полетишь в пропасть к чертовой матери!
Он уже хотел было выстрелить, но в это время «Волга», чуть сбавив скорость, резко метнулась в сторону – видимо, шофер хотел развернуться. Вздыбив пыльное облако, машина прошипела по песчанику, дробно стуча, перескочила через груду камней и тут уже, потеряв скорость, тяжело стукнулась об огромный валун.
Подбежав к машине, Мезенцев увидел, что шофер жив. Это был парень лет двадцати трех, двадцати четырех, лицо худое, бледное, губы разбиты, над левой бровью из небольшой ссадины сочилась кровь.
С трудом открыв дверцу, Федя помог парню выбраться из машины, усадил его на лежащий невдалеке валун. И тут только он внимательно разглядел его лицо. Как он был похож, однако, на человека, портрет которого по рассказу киоскерши нарисовал художник!
– Где мои очки? Я плохо вижу, – парень близоруко сощурился на Мезенцева.
Подойдя к машине, Федя заглянул в кабину – осколки стекла валялись около сиденья.
– Разбились очки, но это ерунда. Хорошо, что сам цел остался, – сказал Федя, поднимая пустую оправу. – Почему не остановили машину, когда видите, что перед вами милиция? Чуть не снесли меня. И пришлось бы дважды отвечать – за угон...
Тут он остановился, внимательно оглядывая парня, сидевшего на валуне.
– Я не угонял машину. Она – моя, – тихо произнес парень. Вынув из кармана платок, он то и дело прикладывал его к поврежденной брови. – А вообще, лучше бы мне разбиться...
– Вы – Леонид Березуцкий? – быстро спросил Мезенцев.
– Да, я. И лучше бы мне... Почему вы загородили мне дорогу?
Лучистое солнце разгоралось все ярче над горами. Было тихо, вокруг – ни души, ни звука. Лишь дорога одиноко бежала по равнине к невидимой цели, бежала и не могла добежать. И желтый мотоцикл Мезенцева с четкой подписью на коляске – «ГАИ» выглядел как-то нелепо здесь, высоко в горах, у крутой и острой скалы, похожей на клюв огромной птицы. Чуть поодаль пусто синел обрыв и ходили там, внизу, беловатые чуткие туманы, и тишина стояла еще более настороженная, хотя Федя знал: где-то там, в нескончаемо-протяжной глубине обрыва, раздраженно мыкается средь камней река.
Федя подумал – не поставь он мотоцикл посреди дороги, быть бы там, в этой глубине, зеленой «Волге» ТНЖ 07-53, потому что развернуться бы Березуцкий на такой скорости не сумел. «А хотел ли он развернуться?» – подумал Федя и оглянулся, посмотрел поверх темно-синих гор.
– Что теперь будет с отцом? Нет, нет, это невозможно... – Березуцкий неопределенно махнул рукой. – И как все нелепо получилось... До сих пор не хочу верить!
