Текст книги "Безмолвный свидетель"
Автор книги: Владимир Флоренцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
– Эта «Волга» его собственная? – спросил Щеголев, садясь за столик.
– Да, его, – глаза у Веры блаженно цепенели. – Мы уже ездили с ним...
Но Щеголев не слышал того, что она говорила дальше...
– Он вам что, предложение сделал?
– Н-нет... – задумчиво вскинула на него глаза Вера. – Но мама говорит, что он человек серьезный, и, вообще, он очень маме понравился... Правда, в последние дни я его редко вижу, у него какие-то дела...
У Щеголева чуть полегчало на душе.
И ещё он подумал: как далеко все ушло от магазина, от исходной точки, от этого Вериного письма – «Я буду сидеть на первой скамейке у входа, на голове у меня будет красная косынка...» Он невольно улыбнулся.
Они еще посидели с полчаса, поболтали о том, о сем, и он впервые проводил Веру до самой калитки и чуть было не решился зайти к ней домой, но потом раздумал, пожал руку, и сославшись на то, что не появлялся еще на работе, заспешил.
Было за полдень, солнце клонилось к горизонту. Щеголев сел в трамвай, но поехал не на работу, а домой. Выйдя на конечной остановке, он автобуса ждать не стал, а быстрым шагом направился к реке, которая была совсем рядом, за холмами. Он шагал по сырой земле и думал, как быстро летит время – вот уже зима миновала, начинает пробуждаться природа и ранняя весна властвует на земле.
Здесь было довольно прохладно, особенно когда он проходил через рощу, а у берега сразу потеплело, наверное, потому, что путь ветру заслоняли деревья, или ему это только так казалось...
Белое солнце холодно сияло над рекою, на песчаном пляже было пусто. На воду совсем нельзя было глядеть, отраженное солнце слепило глаза. Громко кричали галки и глупые гуси на дальнем берегу. Облака на западе над рядами деревьев были длинные-длинные, узкие, словно песчаные берега, а чуть правее их – фиолетовая пелена – туча. Сейчас в эту тучу солнце будет опускаться.
«Интересно, что получится, – подумал Щеголев. Вот – пошло, пошло...» Туча слабо осветилась изнутри. А над темными деревьями на том берегу небо горело оранжевым. А потом и сама туча начала разгораться с самого низа, но едва лишь солнце воссияло, как нырнуло в соседнее глухое облако.
Стало прохладней и темней. Щеголев, однако, еще с полчаса постоял у реки, потом медленно зашагал назад сырою тропинкой.
Уже сидя в автобусе, Щеголев старался думать лишь о реке, о холодном солнце и о том, что наступила весна. Но думал он об этом через силу, на душе у него все равно была осень – опадали листья, кружились в воздухе странным хороводом – снизу вверх, будто искры из костра, и так же, как искры, вмиг угасали, пропадали навсегда. В наступившей темноте он видел Веру – опять он видел ее родниковые глаза, кротко мерцавшие под разбежавшимися врассыпную ресницами...
Как же так случилось все, пока Щеголев месяц с лишним занимался бухгалтерией, ездил в командировки... Появился какой-то мальчишка и разрушил его хрустальный домик. А потом он подумал, что, может быть, все объясняется просто – он постарел и, скорее всего, проглядел, не понял: едва уловимый водораздел между бесконечным уважением и нарождающейся любовью оставался нетронутым – Вера его не переходила.
Неужели? Неужели все сошло, как с белых яблонь дым? Все кончилось для него? Или все начинается сначала? Он увидел этого красивого парня, похожего на Марчелло Мастрояни, которого уже сомнения наверняка покинули, который уверен, что вторичного грома не будет. И так, видимо, думают неизвестные пока Щеголеву люди, с которыми были связаны «обувщики», – икс, игрек, зет, – твердо уверовавшие, что деньги сделали свое дело. Щеголев представил свой будущий путь, пересеченный непредвиденными лабиринтами. Все начнется для него сначала, только теперь ему будет трудней, потому что... Потому что Веры с ним рядом не будет.
И мелькнула подстрекательская мысль, а не взять ли сейчас отпуск – летом все равно ничего не получится. Дело они все-таки завершили, даже статейка о нем в газете готовится, а в «кадрах» молоденький лейтенант сказал, чтоб принес он большую фотографию – девять на двенадцать – для Доски почета...
Самое время махнуть в отпуск, может быть, не сейчас, а чуть позже, в Крым, к теплому морю. Побродить по местам, связанным с Чеховым, Паустовским и Грином, где Щеголев никогда не бывал, но прекрасно представлял все это из книг и кинофильмов. Ему даже иногда казалось, что он не раз встречался с морем – сидел на пустынной пристани, свесив босые ноги в теплую воду, и слушал, как скрипят – трутся о причал старые лодки, дзенькая цепями; дует свежий ветер, настоенный на мельчайших водяных брызгах и обнаженно пахнет неведомыми ему дотоле ароматами моря, и он сидит тут долго-долго, а потом нехотя поднимается, идет опустевшим пляжем к прибрежным скалам, начинавшим отливать серебром, карабкается на самую верхнюю скалу, величественную, как античная развалина, и усаживается здесь, и наслаждается прохладой, сидит на скале, сцепив холодными руками колени, и глядит, как высоко в небе начинают розоветь облака...
Щеголев уже второй год рисовал себе подобные радужные картины, но он знал, что никуда не уедет до тех пор, пока не арестует этого красавца-взяткодателя, а сейчас он заведет пустую папку, в которой нет пока ни одной бумажки, ничего, ни одного донесения. Он напишет на ней одно какое-нибудь условное название, ну, скажем, «шаг в сторону» – и все начнется сначала.
Безмолвный свидетель
«Не вспоминайте меня, цыгане, прощай мой табор, пою в последний раз...»
Нет, слуха, а тем более голоса у Феди Мезенцева, конечно, не было, и только по словам можно было догадаться о мотиве. Впрочем, вообще непонятно – с чего это он вдруг запел.
– С чего, а? – спросил Микушев, отрываясь от «Крокодила». В уголках его глаз медленно таяли веселые морщинки.
– Как с чего? – отозвался Мезенцев. – Дело скоро заканчиваем – поэтому и «прощай мой табор». В отпуск наконец удастся пойти. Вот хочу заготовить рапорт Виктору Степановичу.
Микушев вздохнул и полез в карман за портсигаром.
– Не рано ли об отпуске заговорил? – спросил он, прикуривая от самодельной зажигалки.
– Это почему же? Ведь вы обещали, Николай Петрович, – Мезенцев закашлялся и начал отбиваться от дыма, как от комаров. – К тому же Юра возвращается – в конце месяца защитит диплом...
– Хорошо, что не выносишь табачного дыма, – слабо улыбнулся Микушев. – Я вот не могу отвыкнуть от курения – десятки раз бросал. А с рапортом придется подождать.
Он приподнялся со старого потертого дивана, на котором в двух местах проглядывали пружины и который, конечно же, давно пора бы заменить. Микушев был плотным массивным человеком, и когда он шагнул к шкафу, половицы жалобно скрипнули под ним, а сам шкаф мелко вздрогнул, – не из-за того что Микушев грузный человек, а потому что и доски на облезлом, давно не крашенном полу старые, как и диван, как и книжный шкаф, к которому Николай Петрович направлялся.
Микушев с досадой подумал, что обещанный ремонт опять, наверное, откладывается – штукатурка облезает и сыплется на пол по-прежнему, уборщица ворчит, будто они с Мезенцевым виноваты. В этой комнате Микушеву было как-то неудобно и не только перед самим собой, но и перед задержанными и свидетелями, которые тут каждый день торчали. И он представил, как здесь будет уютно, когда выбросят этот диван, сдерут со стен штукатурку, побелят их заново два раза, перестелят полы и укрепят на потолке лампы дневного света. Он подумал, что надо идти и тормошить нерасторопного бездельника коменданта, которого критикуют едва ли не на каждом собрании, но ему все – как с гуся вода.
Микушев расправил затекшие плечи, сладко потянулся – он чувствовал усталость после позавчерашней бессонной ночи, когда их вызвал и отчитывал комиссар Виктор Степанович Колотов, говорил, что в районе вокзала – безобразие, раз у инженера большой стройки, приехавшего в командировку, средь бела дня выкрадывают документы, деловые бумаги и бумажник. Микушев шефствовал над районом вокзала – поэтому ему стало стыдно и за себя, и за участкового инспектора, и за весь линотдел, он краснел и что-то невнятно бормотал в ответ. Всю ночь они мотались на мотоциклах, пока к утру не выяснили, что деньги инженер прокутил, деловые бумаги оставил в ресторане, а документы были при нем.
Перед глазами Микушева как сейчас встало постное лицо этого командировочного, его умные испуганные глаза, когда он просил только об одном – «не сообщать жене» и говорил-говорил, что все расходы возьмет на себя. Какие расходы инженер имел в виду, Микушев так и не понял, однако зол он был порядочно, поскольку они всю ночь не спали, носились на мотоциклах и зазря поднимали с постели заспанных людей, которые были у милиции на подозрении. Микушев продрог насквозь, был страшно голоден и засыпал на ходу. И чтобы хоть как-то взбодрить себя, они сжевали в привокзальном буфете по два малосъедобных бутерброда с колбасой и выпили по стакану какой-то мутной бурды, которую буфетчица именовала почему-то «кофе». И все же – они чуть приободрились, но это вначале, а потом спать захотелось еще больше, и они разъехались по домам. Жене инженера они, конечно же, сообщать не стали, но на работу его официальную бумагу решили послать непременно.
Сейчас Микушев вспомнил это недавнее, поглядел на Федю, листавшего тоненькую папку «дела» об убийстве Лагунова, и раскрыл дверцу стеклянного шкафа, набитого книгами – комендант все же обещает всю старую мебель вскоре заменить, и надо посмотреть, какие книги оставить, а какие выбросить. На верхней полке лежали стопкой разрозненные комплекты «Следственной практики», которые оперативники не читали, потому что времени на это не было совсем, а читали их с увлечением только практиканты. Зато гражданский и особенно уголовный кодексы были порядком потрепаны.
Он поглядел на Федю, на его худое загорелое лицо, хрупкую мальчишескую фигуру, на его слегка воспаленные от постоянного недосыпания глаза и подумал, что работать здесь, в городском отделе, ему будет интересней, чем в Министерстве, где он засиделся за бумагами – справками и отчетами. А сюда, в угрозыск, его назначили совсем недавно, и попал он в горячее время, когда в отделении почти никого – один инспектор заканчивает последний курс юрфака, диплом пишет и появляется на работе раз в неделю, второй сотрудник лежит в стационаре – ему сделали операцию, а третье место – вакантное, и пока им с Федей Мезенцевым приходится потеть за четверых... Но с другой стороны Микушев рад был: опять вернулся он на практическую работу и квартиру ему рядом с горотделом дали в пятиэтажном доме на третьем этаже...
– С отпуском подожди, Федя, – сказал Микушев. – Вот Юра вернется после защиты диплома, на вакантное место возьмут кого-нибудь, тогда... Я, конечно, понимаю, два года не отдыхал... Но я тебе обещаю, как только дело Лагунова закончим и передадим его в прокуратуру...
– Николай Петрович, на Тобольского санкцию будем брать?
– А разве вина его доказана?
Микушев задумался. Выглядел он старше своих сорока лет – лицо рыхловатое, в крупных морщинах. В пиджаке он совсем грузным выглядел, но когда однажды Федя увидел его на пляже, куда они ездили во время физподготовки, удивился – у Микушева было мускулистое, крепкое тело.
– Как же это не доказана вина Тобольского? – переспросил Мезенцев. – Николай Петрович, он ведь сознался, что был в роще. Отпечатки следов в точности совпадают с размером ботинок Тобольского. А кровь на камне... Показания свидетелей, которые видели, как Алик о чем-то громко спорил с Лагуновым. Потом...
– Самая сомнительная вещь на земле – это явные улики, Федя...
– Если он не виноват, то почему скрывался, и мы его задержали за триста километров, в другом городе? – парировал Мезенцев.
– Он испугался. Он ведь говорил на допросе, что испугался.
– Это естественно. Но если бы он был невиновен, то, наверное, и не уехал? Вы бы уехали?
– Я? – Микушев улыбнулся. – Откровенно говоря, не знаю...
* * *
Весть о том, что в роще на берегу Алара убили Гену Лагунова, быстро облетела жилгородок. Гена Лагунов – тут его каждый знал – чемпион, мастер спорта по самбо. И вдруг – убит.
«Поразвелось хулиганья, – возмущались в городе. – Наверное, много их было, а не то раскидал бы их Гена, как цыплят».
Хоронили Лагунова торжественно, с оркестром, и на кладбище явился чуть ли не весь физкультурный институт, где Гена учился. Преподаватели и студенты прислали в милицию письмо, в котором просили сурово покарать убийцу. Комиссар передал это письмо Микушеву для приобщения к «делу». Микушев письмо взял, оно жгло ему руки, потому что убийцу они пока не нашли.
...Труп Лагунова обнаружил экскаваторщик, работавший у аларского моста в гравийном карьере. Лагунов лежал прямо у кромки рисового поля, скрюченные пальцы его судорожно тянулись к большому валуну, покрытому бурыми кровяными пятнами.
Место здесь пустынное. Сразу же за рисовым полем возвышались три овальных холма, расположившихся уступом – один выше другого. Это были холмы-близнецы, безмолвно ощетинившиеся густыми рядами раскидистых карагачей, орешника и труднопроходимыми зарослями колючей джиды. За холмами петляла по каменистой равнине, будто скрываясь от преследования, юркая речушка Алар.
«Лес», как называли горожане это место, никакого отношения к лесу не имел – просто это была небольшая, метров четыреста, сильно запущенная, а местами совсем одичавшая роща.
От автобусной остановки до «леса» ходьбы минут пятнадцать, и по воскресеньям все три косматых пригорка оккупировались шумными толпами горожан, ехавших сюда с волейбольными мячами, со складными удочками, спущенными резиновыми камерами, сумками, до отказа набитыми фруктами и бутылками с минеральной водой. У реки останавливались и тяжелые МАЗы и ЗИЛы, порхали вдоль берега разноцветные мотороллеры, на которых приезжали влюбленные, тарахтели на мотовелосипедах молчаливые и серьёзные рыбаки, недружелюбно оглядывавшие горожан, распугивающих рыбу. В воскресенье по этому бойкому маршруту пускали два внерейсовых автобуса.
Вавилонское столпотворение наблюдалось в «лесу» лишь в воскресенье да в субботу, а в остальные дни сумрачные пригорки даже в полдень окутывала тишина. Вечером, а тем более ночью, никто здесь бродить не осмеливался, потому что человека, зажатого тремя молчаливыми холмами, сплошь заросшими труднопроходимыми кустарниками, охватывал кладбищенский страх.
Гена Лагунов был убит на самой окраине «леса» вечером 25 июля.
Федя Мезенцев вместе с экспертом-криминалистом Игорем Харитоновым и двумя стажерами, присланными в угрозыск на практику из школы милиции, самым тщательным образом прочесали окрестность, но никаких дополнительных «вещдоков» обнаружить не удалось. Напрасно худой и юркий Игорь Харитонов, вооружившись лупой, кидался к каждому, вызывающему подозрение предмету, рассматривал его на свет. Устав от тяжелой ходьбы вдоль рисового поля, весь перепачканный в земле, он морщился от назойливого голоса одного из стажеров, который говорил, что на этих чертовых полях, напоминающих болото, им делать нечего, что он опять опоздает на тренировку и ему попадет от тренера. Харитонов недовольно оглядывал долговязого стажера и хотел что-то сказать, но в это время Мезенцев увидел на влажной тропинке след. Отпечаток ботинка! Даже неопытному глазу стало бы ясно – этот след оставил не Лагунов. К Феде, издавшему возглас удивления, сразу же подбежали и эксперт-криминалист, и практиканты, и Микушев, стоявший поодаль. Они обнаружили еще несколько отпечатков, а потом следы затерялись в топкой трясине рисового поля. До этой трясины довела и служебно-розыскная собака, но дальше, у ручья, она заметалась кругами-кругами, остановилась и жалобно поглядела на проводника.
Итак, следы да еще пятна крови на валуне и на траве – разве это не важные улики?
Кроме того, у тропинки в кустах они нашли смятую газету на английском языке и на ней два небольших пятнышка. Экспертиза установила, что это кровь, причем той же группы, что и у Лагунова. Мезенцев, просматривавший газету, обратил внимание на небольшую заметку, отчеркнутую синим карандашом. Федя отправился в библиотеку и попросил библиотекаршу Надежду Петровну, которая довольно сносно знала английский, перевести заметку. Статейка была небольшая – рассказывалось в ней о каких-то швейцарских альпинистах, которые готовятся к поездке в Пакистан, чтобы начать штурм «восьмитысячника».
Федя разочарованно пожал плечами, поблагодарил библиотекаршу и отправился восвояси. Потом он позвонил в Союзпечать. Ему сообщили, что газета на английском языке продается в розницу в двух киосках, один из которых расположен на вокзале, другой в центре города. Однако вокзальный киоск уже месяц как закрыт, потому что киоскер в отпуске, а заменить его некем. Оставался один центральный киоск, и Федя направился туда.
У киоска было пусто, продавщица, пожилая женщина в очках, скучала, и, когда подошел Мезенцев, оживилась. Федя спросил ее, сколько к ней поступает газет на английском языке и в какие дни. Ему удалось выяснить, что поскольку киоск на вокзале временно закрыт, все семь экземпляров английской газеты «Морнинг стар» получает она. Кто их покупает? Две газеты она оставляет своей дочери, которая учится в университете. Еще у нее регулярно берут газету пожилой мужчина и парень в очках, молодой, лет двадцати трех. Появляются они все во вторник, в тот день, когда эта газета поступает.
«Во вторник – значит завтра», – подумал Мезенцев.
– Вы случаем не знаете кто они такие, ваши клиенты? – спросил Федя.
– Нет, – сказала киоскерша. – Откуда мне знать. Но приходят они все регулярно.
– Завтра придут?
– А как же.
– Спасибо, – сказал Мезенцев.
– А за что?
– Извините, вас как зовут?
– Антонина Карповна.
– Антонина Карповна, у меня к вам большая просьба. Завтра с самого раннего утра я буду сидеть около вашего киоска вон на той скамейке. Когда у вас спросит газету кто-либо из ваших постоянных клиентов, вы дайте мне знать. Сделайте это так – выставьте на витрину журнал «Работница». Хорошо? – Я работник милиции.
– Хорошо, – согласно кивнула киоскерша. И Федя заметил, что ей доставило удовольствие выполнить задание милиции. Однако она не осмелилась спросить Федю зачем это нужно, хотя узнать ей, конечно, очень хотелось.
Рано утром следующего дня Федя вместе с двумя дружинниками уже сидел на скамейке, около киоска. В руках у него была газета, которую он купил у киоскерши, и сейчас с дружинниками они рассуждали о событиях в мире.
Решено было так – один дружинник пойдет за первым покупателем, другой за вторым, а Федя будет ожидать третьего. Вечером договорились встретиться в горотделе. Дружинникам работа нашлась скоро – один поволокся за старушкой, второй – за пожилым мужчиной, Мезенцеву же не повезло – молодой человек в очках, светловолосый, лет двадцати трех, не появился, хотя Федя просидел на скамейке до самого вечера. Киоскерша удивленно разводила руками. «Он всегда такой аккуратный», – повторяла она. Не появился парень и на следующий день. Мезенцев попросил продавщицу позвонить ему немедленно, если только парень придет.
Старушка и пожилой мужчина оказались, как и следовало ожидать, вне подозрений. Мезенцев было думал, что старушка покупала газету не для себя. Но оказалось, что она живет одна, сейчас на пенсии, всю жизнь преподавала в школе английский язык. Газеты она никому не отдает. Пожилой мужчина – доцент политехнического института, отец двоих детей, за город в течение месяца не выезжал, газету читает сам и никто ее у него не берет. Дочка киоскерши тоже ни при чем.
Оставался тот парень, светловолосый, в очках. Но он так и не появился. А может быть, «Морнинг стар» принадлежала самому Лагунову? Но нет, вряд ли – он изучал немецкий язык. И Тобольский заявляет, что никакой газеты ни у Лагунова, ни у него самого не было. Может быть, газету кто-то случайно обронил или оставил?
Мезенцев пригласил киоскершу в милицию, и там по ее показаниям и под ее наблюдением художник воспроизвел портрет парня, покупавшего газету. С листа белого картона глядел молодой человек с мечтательным мягким лицом, большими умными глазами за выпуклыми стеклами очков, длинной прядкой белесых волос, ниспадавших на широкий лоб.
– Похож, – сказала киоскерша, глядя на портрет, качая головой и улыбаясь. – Только вот тут нос подправьте... Ага, вот так... Ну, теперь еще больше похож...
Портрет Мезенцев передал в фотолабораторию, чтобы его размножили и раздали снимки участковым и по домовым комитетам.
Между тем из расспросов местных жителей удалось выяснить, что вечером 25 июля по тропинке, ведущей к «лесу», шли двое молодых людей. На полянке, густо поросшей травой, недалеко от деревянного мосточка через неглубокий ручей, они остановились и о чем-то громко заспорили, размахивали руками, а потом исчезли за пригорком. Через некоторое время один из них появился на вершине, начал кричать и делать руками знаки, будто звал кого-то. Наконец, махнул рукой и стал быстро спускаться по холму в сторону автобусной остановки. Шел он довольно скоро и ни разу не оглянулся. Удалось выяснить, что это был друг убитого – Алик Тобольский. Он учился вместе с Лагуновым в физкультурном институте. Вместе они ездили и на соревнования, так как состояли в одном спортобществе. Когда Федя Мезенцев пришел к Тобольскому домой, оказалось, что он уехал в другой город, где его впоследствии и задержали.
Ответ из экспертизы еще не получили, но Алик Тобольский сознался сразу – да, 25 июля вечером он шел с Лагуновым по тропинке в сторону «леса». За полчаса до этого они заглянули в кафе, выпили и решили съездить к сокурснику, Володе Новиченко, послушать новые магнитофонные записи. Но поскольку автобус долго не подходил, они двинулись пешком через «лес». Как раз на пригорке поссорились и вместе добрались лишь до рисового поля, а потом Лагунов пошел один. Алик же вернулся домой.
Алик Тобольский побледнел, когда ему сообщили о смерти Лагунова. Он спросил с запинкой:
– Вы что, меня подозреваете?
Он не оправдывался, ничего не доказывал, а только сказал, что если понадобится разыскивать убийцу, он готов помогать милиции днем и ночью.
Из заключения экспертов:
«...следы от ботинок, обнаруженные у кромки рисового поля, принадлежат Александру Тобольскому».
«Кровь, обнаруженная на валуне, относится к первой группе, то есть может принадлежать Тобольскому, имеющему первую группу крови. У Лагунова кровь относится ко второй группе...»
Алик объяснил, что кровь у него текла из носа. Мать его сообщила также, что кровотечения из носа у Алика бывают часто, и он по этому поводу обращался к врачу.
Запрос
«Просим сообщить, обращался ли в районную поликлинику по поводу частых кровотечений из носа гражданин Тобольский Александр Андреевич, 1942 года рождения».
Ответ
«Райполиклиника № 9 удостоверяет, что состоящий у нас на учете гр-н Тобольский Александр Андреевич, 1942 года рождения, по поводу кровотечения из носа не обращался и жалоб по этому с его стороны не было».
Лечащий врач (подпись)
Инспектор Мезенцев: Итак, вы утверждаете, что у вас часто из носа текла кровь?
Тобольский: Да.
Инспектор Мезенцев: И вы обращались к лечащему врачу?
Тобольский: Обращался.
– Ну, и что же вам врач посоветовал?
– Ничего определенного. Сказал, что это пройдет.
– Но ведь вы занимаетесь вольной борьбой. Как же вас допустили к занятиям, если у вас частые кровотечения из носа? Вот, между прочим, справка из райполиклиники, а вот заключение спортивного врача.
Тобольский изменился в лице, опустил голову.
– Но кровь действительно текла из носа, – тихо произнес он.
– Почему?
– Лагунов меня ударил. Мы поссорились...
– Из-за чего?
Тобольский молчал.
– Я вас слушаю, продолжайте.
– Ну, поссорились мы из-за девушки... – Тобольский замялся, – ...из-за того, кто должен идти к ней... она нам обоим свидание назначила...
– Так, так... – Федя поджал губы. – Ее фамилия и место работы?
– Зовут ее Алла. Алла Акинина. Работает товароведом в универмаге.
– Значит Лагунов вас ударил, а вы...
– Да, он задел меня кулаком по носу, потекла кровь... А я... ответил ему. Я тоже его ударил.
– Допустим.
– Что значит – допустим? Все так и было, как я говорю! После этого я сразу побежал вниз по тропинке, к автобусной остановке. Домой на попутной добрался. Я все ждал Генку, думал, как протрезвеет, так и заявится ко мне, извиняться начнет – ведь я же знаю его. Но когда... когда я узнал, что Лагунова убили, я просто не поверил. А потом испугался – ведь могут подумать на меня. Меня видели вместе с ним. Поэтому я и уехал в другой городок к тетке, и лишь там сообразил, что сглупил, навел на себя подозрение. Но пока я раздумывал как быть, меня задержали...
Федя Мезенцев вспомнил заключение экспертизы – кровь «...может принадлежать Тобольскому, имеющему первую группу крови...» Может... Категорического ответа экспертиза не дает. А для суда это «может», «не может» – не пойдет. Необходимы совершенно твердые доказательства. Однако пока никаких иных версий, кроме «Тобольский + Лагунов = ссора», не намечалось. Правда, есть еще парень, покупавший газету... Его непонятное исчезновение... Но газета действительно могла оказаться на месте происшествия случайно... Лишь одно экспертиза утверждала точно – пятна, обнаруженные на валуне, – это не кровь Лагунова. У него кровь относится ко второй группе. Так что из этого следует?
Федя глянул на Тобольского, который сидел на стуле, слегка раздвинув ноги, чуть наклонившись вперед, так что над Мезенцевым возвышались его крепкие, словно литые плечи, большая голова с короткими вьющимися волосами. Подбородок у Тобольского выдавался вперед, о таких почему-то принято говорить «волевой», хотя Мезенцев давно определил, что это далеко не так, и он знал немало людей с «волевыми» подбородками, которые на поверку оказывались либо трусами, либо просто упорными дураками.
Тобольский выглядел старше Мезенцева, потому что был килограммов на двадцать тяжелее его, хотя роста они были одного и возраста тоже. Настороженность и беспокойство в маленьких серых глазах Тобольского постепенно сменялись выражением правоты, и его фигура все более уверенно возвышалась над худеньким и хрупким Мезенцевым. Говорить он стал быстрее, не обдумывал каждую фразу. Федя задавал ему вопросы, слушал ответы, а сам следил за его руками. У Тобольского были красивые загорелые руки, и, когда он сгибал и разгибал их, смахивая невидимые пылинки на брюках, бицепсы картинно округлялись, и Мезенцеву казалось, что он слышит, как молодая сила сочно бьётся в них.
Федя напрягал память, силясь вспомнить, где он видел его, и сейчас вспомнил – на озере, на пляже, где Алик красовался среди девиц-спортсменок... И неожиданно для самого себя Мезенцев задал классический вопрос:
– Так вы признаете себя виновным?
– Да вы что? – Тобольский съёжился, будто ему стало морозно. – Вы что – с ума сошли? Да, мы дрались, но я не убивал Лагунова. Не уби-ва-ал!
* * *
– А какой формы были капли крови, которую мы обнаружили на камнях? – спросил Мезенцев. – Мне кажется...
Он не окончил фразу, машину сильно тряхнуло, – на старой асфальтированной дороге тут и там попадались выбоины. Николай Петрович Микушев ехал на совещание в Министерство, а Мезенцев по пути – к матери Лагунова, чтобы осмотреть принадлежащие Гене фотографии. Федя ругал себя за то, что в спешке они не сделали этого сразу. На подобных любительских фотографиях, случалось, были изображены и свидетели, которые затем приносили следствию большую пользу. Фотографий у Гены, должно быть, предостаточно – ведь он был заядлым фотолюбителем.
«Газик» притормозил около старой деревянной калитки, когда-то, видимо, выкрашенной в коричневый цвет, а теперь сильно полинявшей. У калитки алело несколько кустиков роз, а у потрескавшегося и чуть наклоненного забора буйно разрослись сорняки. В переулке и за забором было тихо и заброшенно, и казалось, что в домике, видневшемся в глубине старого сада, никто не живет.
Федя выбрался из машины, быстро подошел к калитке и постучал. Долго никто не откликался, а потом во дворе послышались мягкие торопливые шаги. Калитка однако не заскрипела, как Микушев ожидал, открылась бесшумно, и на пороге появилась полная пожилая женщина, не утратившая признаков былой красоты – Гены Лагунова мать.
– Здравствуйте, – сказал Федя.
– Добрый день, – повторил за ним Микушев, высовываясь из кабины. – Нам надо посмотреть любительские фотографии Гены. Вы уж извините...
И столкнувшись со взглядом женщины, он отвернулся, потом посмотрел на часы и добавил поспешно:
– Ну, я на совещание, Федя. Уже опоздал. Встретимся вечером.
– Хорошо, – сказал Мезенцев. – Я вас буду ждать.
...Совещание затянулось. Доклад делал сам министр, потом выступал товарищ, приехавший из Москвы. Не очень надеясь застать Федю, Николай Петрович все-таки позвонил в отдел. Мезенцев был на месте.
– Я вас жду не дождусь, Николай Петрович. Приезжайте быстрее. У меня для вас сюрприз, – послышалось в трубке.
– Ну, раз сюрприз, тогда лечу на крыльях, – Микушев опустил трубку на рычаг.
Через десять минут он уже подъезжал к двухэтажному зданию горотдела милиции.
В коридорах пустело, сотрудники расходились по домам. Открыв дверь своего кабинета, Микушев прямо с порога спросил:
– Ну, где твой сюрприз, Федя?
Мезенцев как-то странно поглядел на него, вынул из стола синюю ученическую тетрадь и отдельно какие-то листки. Он протянул все это Микушеву.
– Почитайте, Николай Петрович.
Микушев взял тетрадь и уселся на стул.
– Что это такое?
– Это... Так сказать... Ну, что-то вроде дневника Лагунова.
– А это что? – Микушев указал на несколько листочков, лежавших отдельно и исписанных другим почерком.
– Письмо Березуцкого.
– Кого-кого?
– Прочитайте сначала, что написал Лагунов, Николай Петрович, и тогда вам все станет ясно.
– Что ж, хорошо.
Он раскрыл тетрадь.
Наверное, нескольких страниц не хватало. Хотя, собственно, все было понятно и так:
«...оказался ничего ресторанчик. Ну, мы сидим с Аликом. Коньяку взяли, конфет шоколадных... Легковесы и средневесы уже закончили соревнования. Я – чемпион, Алик – на втором месте. Как тут не выпить. Я гляжу через Алькино плечо. За соседним столиком сидят приличные девочки. Две. Я моргаю Алику, мол, подойди, приличные девочки. Алик мне моргает – ты – чемпион, тебе и карты в руки. Ну, я подхожу. Подсаживаюсь. «Трали-вали, то, се», – начал им заливать, как это полагается. Девочки не в возрасте – лет по восемнадцать. Артистки, на гастроли приехали. Ну, я сразу воодушевился. «Что вы, девочки! Мы ж с вами на одном, так сказать, поприще», – так я им толкую. «Вы на гастролях, мы на гастролях. Сейчас вы не свободны? Нет? Репетиция? Жаль. А вечером? Ждем вас вечером. Вон тот за столиком – мой друг Алик – второе место занял в среднем весе, а я – чемпион». Так я им толкую. Короче, договорились на вечер. Встречаемся, значит...»
