Текст книги "Безмолвный свидетель"
Автор книги: Владимир Флоренцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
Несет свою вахту Каграманов исправно, никаких претензий к нему со стороны начальства нет. Сидя в своей маленькой будочке у ворот, попивая чай и читая в свободное время книжки, а также встречаясь с Курасовым, он все время ловил себя на мысли, что думает об одном и том же: почему это все-таки Курасов пригласил его – действительно ли хочет продемонстрировать свою неуязвимость, чтобы не подумал кто жаловаться еще? А, может быть, испугался все-таки – как бы чего не вышло?
Во всяком случае, ни в какие такие дела свои они его больше не посвящают, но он-то прекрасно видит, что в этой «Заре» происходит, видит даже со своего скромного вахтерского поста. А о том, что он видит, они со Щеголевым и говорят между жаркими спорами о работах Кобо Абэ, Ефремова и Клиффорда Саймака.
Щеголеву меж тем пришлось совершить несколько поездок в другой город и в совхоз, где проживали работники обувного цеха, уволившиеся в разное время. Одна из этих поездок была успешной, удалось уговорить бывшего сапожника дать письменные показания, которые для следствия имели определенную важность, ибо подтверждали то, о чем рассказывал Каграманов. Возвратившись, Щеголев снова приступил к обработке бумаг, поступавших от Куличенко. Работы становилось все больше, выглядел Леонид сильно уставшим, он похудел, побледнел. С Верой они виделись теперь совсем редко.
Сегодня он как раз прибыл в город после двухдневной поездки в предгорный совхоз, где работал уволившийся когда-то с «Зари» шофер Малыхин, от которого вначале ничего добиться не удалось. И вот Щеголев сделал удачный заход по второму кругу, и шофер кое-что рассказал, но письменные показания давать никак не хотел, и Щеголеву стоило больших усилий убедить его, чтобы он подписал бумаги. Вернулся в город Щеголев утомленный и небритый, и хотя был конец рабочего дня, заглянул все же в горотдел, поднялся к себе в кабинет на второй этаж. Открыв сейф, он вытащил папку, на которой его рукой было начертано «Скороходы». Положив папку на стол, он вынул пухлые черные пакеты из-под фотобумаги. В них хранились переснятые наряды, накладные, пропуска и расписки. Щеголев удовлетворенно осмотрел все это, будто опасался, что они могли пропасть, потом он добавил к ним два листа, исписанные фиолетовыми чернилами, – показания Малыхина. Только он захлопнул папку и, завязав коричневые тесемки, уложил в сейф, как зазвонил телефон. Он поднял трубку – звонила Вера. Она поздоровалась, упрекнула его за то, что он куда-то пропал, и предложила встретиться немедленно, потому что у нее к нему срочное дело.
Щеголев обегал все три этажа в поисках электробритвы, наконец раздобыл ее у начальника следственного отдела Петросова, который работал в Управлении недавно.
Щеголев наскоро побрился, сполоснул лицо под умывальником, усталость чуть отошла. Поднявшись на третий этаж, он вернул бритву хозяину, спустился вниз, к коменданту, почистил костюм и туфли и легко двинулся к автобусной остановке. Но попал в час пик, опоздал к Вере на двадцать минут.
– А у нас ревизия, – выпалила Вера вместо приветствия. – Уже второй день. Все так испугались...
– Чего же они испугались?
– Как чего? Понятное дело.
«Значит, начали ревизию лишь только я уехал в командировку», – подумал Щеголев. И он вспомнил: на прошлой неделе Виктор Викентьевич собрал у себя в кабинете всех сотрудников, и они до глубокой ночи совещались, как поступить с магазинами. Во всех магазинах, где продается «уголовная» обувь, осуществляется лишь суммарный учет. И это весьма печально, потому что никакие сверхопытные ревизоры не смогут доказать главного – что неучтенная обувь продана. Накладные переписываются, излишки денег изымаются из выручки. Снятие натурных остатков производится плохо. Если же не удастся доказать, что обувь продана, то пойдет насмарку вся работа...
Наконец к середине ночи, когда все порядком устали, а Виктор Викентьевич охрипшим голосом подводил итоги, было решено провести в магазинах ревизию. Причем делать это совершенно открыто, а чтобы ни у кого не возникло особых подозрений, проверить не только те торговые точки, где продавалась «уголовная» обувь, изготовленная у Курасова, но и многие другие магазины.
Задача у ревизоров была простая – переписать в инвентаризационные ведомости всю обувь, которая имелась в наличии в магазине, чтобы впоследствии работники ОБХСС смогли бы точно определить, какие именно накладные уничтожены.
– Чем занимаются ревизоры? – устало спросил Щеголев.
– Снимают натурные остатки товаров, – сказала Вера.
– Только и всего?
– Ага. У нас в магазине испугались сильно в первый день, думали, только нас проверяют. Но потом, когда узнали, что и многие другие магазины – чуть успокоились. Завотделом так и сказала: «Немного от сердца отлегло».
– Но не совсем?
– Наверное, не совсем... Ну вот и добрались до нашего магазина. Ой, как долго... – вздохнула Вера и внимательно поглядела на Щеголева.
У него стучало в висках, тяжелело под бровями – спать хотелось неимоверно.
– Так значит конец? – тихо спросила Вера и почему-то оглянулась.
– Нет, Вера, – в тон ей произнес Щеголев, – не конец. Это скорей начало.
– А ревизоры опытные?
– Толковые ребята.
Он чувствовал легкое головокружение от всех этих недосыпаний последнего месяца, и сейчас перед глазами у него маячили какие-то закорючки, похожие на увеличенные под микроскопом бактерии. Закорючки возникали то у левого, то у правого глаза, и он никак не мог от них избавиться, они медленно ползли вниз, как по невидимому мокрому стеклу... Врачи связывают подобное с пониженным давлением, но, вообще-то, он просто устал, просто дьявольски устал – и все тут.
Они еще немного побродили по городу, потом он проводил Веру, поймал такси и, приехав домой, тут же завалился спать.
* * *
...Время шло. Но даже через полмесяца ни в одном из магазинов, которые проверяли ревизоры, не произошло никаких изменений. Все осталось по-прежнему. Никого никуда не вызывали. В магазине, где работала Вера, тоже успокоились и о ревизии стали забывать, будто ее и не было.
И произошло то, чего Щеголев опасался. Разговаривая с Верой, он заметил – как-то уж слишком рассеянно слушает она то, о чем он говорит ей. Голос у нее слегка подрагивал от обиды, когда она сказала однажды:
– Сколько раз вы говорили мне подождать, подождать... А я не хочу здесь работать! Уйду в другой магазин.
– Хорошо, Вера, только не сейчас. Потерпите – вот уж скоро конец.
Но он видел, что она не верит ему, и однажды они даже чуть не поссорились. Его и самого начинало нервировать, он появлялся на работе с самой рани, брал у дежурного ключ от зала заседаний, и они с ревизорами запирались в огромной комнате, щелкали на счетах, крутили ручки арифмометров. У него голова кругом шла от бесконечных колонок цифр, которые он ровными рядами заносил на бумагу, от наименования туфель, полуботинок и сандалет, от этих артикулов, сортов, цвета кожи, размеров... Составляя инвентаризационные ведомости, они сопоставляли их с фотокопиями уничтоженных накладных.
Щеголев ходил с больной головой, с ввалившимися глазами, ожидая момента, когда он сможет, наконец, продиктовать машинистке: «...начальник цеха Курасов Б. Г. и технорук Галицкий З. Я., войдя в преступный сговор с заведующими магазинами №№...». А пока Щеголев торопился к Виктору Викентьевичу, чтобы доложить ему о работе, проделанной за день и за вечер с ревизорами. Селищев бегло проглядел бумаги, принесенные Щеголевым, которые были сплошь испещрены цифрами, в основном многозначными, помолчал, постучал карандашом по бумагам, и лицо его стало сумрачным и злым.
– Ну, и крезы эти твои «обувщики»! – он насупил брови и пронзительным взглядом окинул Щеголева, словно тот был в чем-то виноват. – Какие суммы, а? Это же голубая мечта Остапа... Помнишь, сколько он хотел на блюдечко с голубой каемочкой?
И тут же добавил:
– Ничего! Все-таки придется им скоро переквалифицироваться. И, я думаю, далеко не в управдомы! Итак, ваши предложения, товарищ капитан?
– Я думаю, – сказал Щеголев, – надо их накрыть в тот момент, когда они будут переписывать накладные.
– Ты хочешь, чтобы в нашем распоряжении оказалось по два экземпляра каждого документа?
– Да, то есть, застичь их как раз тогда, когда они выпишут повторные накладные, а оригиналы не успеют уничтожить.
– Так... Но ведь надо точно знать, когда они этим будут заниматься...
– Да, конечно, Виктор Викентьевич. Чтобы узнать, придется рискнуть. Юра Куличенко подскажет.
– Я тебя понимаю... Столько вложено труда и хотелось бы закончить операцию наверняка. Но ведь опять уйму времени ухлопаем. И снова риск.
– Мы ничем не рискуем.
– Увы, рискуем. К Куличенко Курасов что-то недоверчив стал. А что если, не дай бог, сорвемся... И если раньше они жгли накладные и наряды, а теперь возьмут и спалят весь цех. Что тогда?
– Что же вы предлагаете?
– Ковать железо пока... – Виктор Викентьевич решительно взмахнул рукой. – В общем, берем санкции у прокурора. Завтра утром все члены спецгруппы и наши инспектора, и следователи – все собираемся у комиссара. И сразу после собрания в «Заре»... Какая у них повестка дня?
– О повышении производительности труда...
– Ага, актуальная тема... – усмехнулся Селищев. – Так вот, как только собрание у них закончится, мы и нагрянем. Закроем и опечатаем и цеха и склад. Задача ясна, товарищ капитан?
– Слушаюсь, товарищ полковник! – отчеканил Щеголев.
...Подъехали они к «Заре», когда производственное собрание кончалось. Зеленые «газики» и крытая грузовая автомашина остановились у ворот. Из легковушек один за другим вышли Виктор Викентьевич Селищев, Щеголев, три инспектора ОБХСС, два следователя. Милиционеры остались в кузове грузовой машины.
Каграманова сегодня не было, не его дежурство. Пожилой женщине на вахте Щеголев предъявил удостоверение, произнес магическое слово «комиссия» и крупно зашагал во двор, а уж все остальные двинулись за ним. Вахтерша удивилась неожиданной комиссии и, что-то бурча себе под нос, поплелась за странными гостями. Щеголев шел уверенно, быстро приближался к оживленной группе рабочих, выходивших из цеха, – их становилось все больше и больше. Кое-кто из них с удивлением поглядывал на нежданных гостей.
В это время в дверях цеха появился довольно симпатичный мужчина средних лет, с умным серьезным лицом. Тщательно отутюженный модный костюм плотно облегал его фигуру. Он разговаривал с кем-то невидимым в цехе, и строгая сухая улыбка прорисовалась на его упитанном, чисто выбритом и словно тоже отутюженном лице. Мельком глянув на аккуратно одетого мужчину, Щеголев подумал, какая у Курасова, наверное, внимательная и любящая жена. А вот и Галицкий. Он тоже улыбался, излучая довольство. Довольство исходило и от вялой полноты, и от беспечальных глаз на добродушном лице, оно, казалось, сияло над гладкосеребряной лысиной, которую он вытирал шелковым платочком.
Вот они все здесь, люди, за несколько лет расхитившие такую уйму денег. Щеголев глядел на них и обдумывал, что бы такое сказать поэффектней, чтобы сразить их сразу, под корень. Но вместо этого спросил:
– Там в цеху никого не осталось?
– Да вроде бы все вышли, – Курасов оглядел собравшихся и недовольно посмотрел на Щеголева. – А какое это имеет значение?
– Имеет, – сказал Щеголев. – Я инспектор ОБХСС и сейчас мы будем опечатывать цеха.
Вздрагивающая улыбка медленно сбегала с ухоженного лица Курасова, потом опять едва уловимо мелькнула и, наконец, совсем погасла.
– Что значит опечатывать? – опомнился Курасов почти после полуминутного молчания. Он шарил глазами по лицам подчиненных. – Что значит опечатывать? – повторил он уже менее уверенно. Лицо его заострилось, потемнело, и глаза тоже потемнели, но было ли в глазах недоумение или страх – не определишь сразу. – Мы только что приняли повышенные... Да нет, давайте созвонимся с Министерством. Это, в конце концов, нарушение соцзаконности. Я позвоню прокурору!
– Не надо звонить, – сухо произнес Виктор Викентьевич, выходя из-за спины Щеголева. Он снял темные очки, дохнул на них и тщательно протер их носовым платком. – Ведь именно прокурор подписывал ордера на арест.
– Ну, хорошо, – Курасов растянул губы в улыбке. – Я думаю что это недоразумение скоро разъяснится, вы нас с кем-то спутали. Вам следовало бы знать, что о нас газета писала... М-да... Можно домой съездить? Надо предупредить семью, что произошло недоразумение.
– Нет, – сказал Виктор Викентьевич. – Нельзя домой – там у вас обыск идет.
Курасов растерянно глянул на Селищева, но быстро овладел собою, и снисходительная улыбка опять угадывалась на его чисто разглаженном лице. Потом на допросах Щеголев привык к этому выражению его лица и к его снисходительной улыбочке, искусственной, будто застывшая маска, так что даже казалось, что он держит где-то эту маску, и в секунду, отвернувшись, напяливает ее на лицо. «Тоже мне, Аркадий Райкин», – думал Щеголев, начиная раздражаться.
Видимо, Курасов пока чувствовал себя в полной безопасности. Он загружал работников следственного изолятора жалобами, требовал перевести его подписку – «Крокодил», «Известия», «Неделю» и «Новые товары», как он выражался «прямо сюда, вплоть до выяснения недоразумения», и просьбу его, в конце концов, удовлетворили, потом он потребовал бумагу и авторучку, ибо хотел послать закрытый пакет генеральному прокурору, щедро угощал соседей по камере душистыми яблоками и ветчиной из своей передачи, подолгу просматривал картотеку библиотеки следизолятора, пока не выбрал рассказы Джером К. Джерома. Щеголев полагал, что ему, должно быть, не до смеха, но Курасов, видимо, надеялся на непогрешимость своей системы «Обувь продана, документы уничтожены», и потому снисходительная улыбка почти не сходила с его лица. Когда Щеголев вместе со следователем предъявили ему после очной ставки с Галицким сфотографированные накладные и инвентаризационные ведомости, он глядеть на них не стал, небрежно пробормотал – «Фабрикация!», хотя Щеголев видел, как он нетерпеливо сжался и уголком глаз косил-косил на документы, и тут же потребовал дать ему адвоката еще на стадии предварительного следствия.
Однако на следующий день Щеголев отметил, что Курасов забросил юмористические рассказы, последние известия слушал краем уха, жалобу генеральному прокурору писать раздумал, говорил, что цементный пол ему противопоказан, ибо у него разболелась печень, и все больше лежал на спине, сцепив руки под головой, и глядел на квадратное вентиляционное окошечко, прорезанное высоко на стене, в котором на фоне рябого облачного неба пропечатывались темные стальные пруты – два вдоль, два поперек.
Дело, меж тем, продвигалось. Очные ставки, перекрестные допросы, бесконечные сличения документов, толкотня ревизоров – от всего этого устали не только следователи и инспектора, но и, видимо, сами арестованные. Им, судя по всему, тоже хотелось, чтобы все быстрее кончилось. Скоро суд, а поскольку на суде подтвердится все, о чем когда-то сигнализировал Каграманов, то само собой будет восстановлено его доброе имя.
Думая обо всем этом, Щеголев шагал наугад по запустелому скверу, где несколько месяцев назад он впервые разговаривал с Верой. Тогда деревья щедро выставляли напоказ свою увядающую позолоту, а сейчас, оголенные, жались к металлической резной решетке, окаймляющей скверик. И он вспомнил такой же скверик перед зданием аэропорта в далеком украинском городе, где он был два года назад – навещал отца. Отец... Милый славный человек, всю жизнь проведший среди школьников, среди бесконечных сочинений, в суете выпускных экзаменов. А вне школы он чувствовал себя неловко, не мог приспособиться к людям, казался растерянным. Смерть жены выбила его из колеи, он как-то совсем притих и поспешно соглашался в любом споре, чего раньше с ним никогда не бывало.
Сейчас отцу трудно, конечно, живется одному, но приехать сюда не хочет – школу свою бросить не в состоянии, хоть давно уже на пенсии. Леонид каждый месяц высылал ему сколько мог денег, но деньги деньгами...
Думая обо всем этом, он шагал по скверу и, ступив на асфальтированную дорожку, увидел, что навстречу ему идет парень лет, наверное, двадцати пяти, высокий, румяный и усатый, в темных очках и великолепной японской куртке. Щеголев на все это внимания не обратил бы, но парень уж очень был похож на Марчелло Мастрояни, только значительно моложе его.
Поравнявшись со Щеголевым, парень неожиданно спросил:
– Извините, вы – Щеголев?
– Да, – в тон ему выпалил Щеголев. – А что?
– Очень хорошо, – обрадовался парень и оглянулся.
Аллея была пустынна.
– Возьмем быка за рога. Дело об обувном цехе, собственно, закончено. Вот и суд скоро... – тихо продолжал он.
Щеголев с любопытством оглядывал парня.
– А вы что, родственник кого-либо из арестованных?
– Нет.
– Значит, сочувствующий?
– Тоже не угадали.
«А с какой стати мне гадать», – подумал Щеголев. Он уже хотел было отругать этого красавца.
– Меня просили передать, чтобы вы не шли дальше, – тихо произнес парень.
– Вон что! – понимающе улыбнулся Щеголев. – Вы что же, угрожаете мне?
– Наоборот. У меня в кармане деньги. Меня просили передать их вам. И все. И овцы целы, и волки сыты. Только вы не подумайте ничего плохого – это не взятка. Это благодарность за то, что на этой «Заре» вы поставите точку. Ведь дело вы закончили, идти дальше вас никто не заставляет. А вообще, я не при чем, – поспешно присовокупил он и оглянулся. – Меня просто попросили передать деньги...
И тут Щеголев вспомнил, что Виктор Викентьевич на допросе подбросил Курасову фразу-ловушку: «Мы знаем, куда веревочка вьется!». Сказал он это наобум, они не знали, с кем связаны Курасов и Галицкий, может быть, и ни с кем. Но Виктор Викентьевич бросил эту фразу-приманку, чтобы разузнать, как отнесутся к этому подследственные. Курасов да и другие никак не отреагировали. Но вот этот парень! Значит, все-таки сработало, и кто-то предупредил невидимого, неизвестного пока покровителя Курасова. И то, что он есть – теперь ясно, как дважды два. И конечно, человек этот предусмотрительный, он сообразил: арест Курасова и Галицкого прогремел будто гром средь ясного неба, так не может ли повториться гром, раз проговорились о «веревочке»? Не принять ли меры в этой ситуации, и не лучше ли откупиться? Этот невидимый был уверен во всемогуществе денег, ибо давно оглядывая землю со своего «птичьего» полета, он делал и свои птичьи выводы.
– Кто передал деньги? – спросил Щеголев, прекрасно понимая бесперспективность вопроса, который задал.
– Какой вы любопытный! Так возьмете деньги или нет? Они вам как раз пригодятся сейчас...
– Это почему же?
– Так... Деньги всегда нужны...
Щеголев побледнел. Стало горько и сухо во рту и дыхание перехватило.
Но он тут же взял себя в руки, бледность медленно сходила с лица, и Щеголев сухо спросил:
– Сколько денег предлагаете?
– Тысячу рублей.
«Ого, моя зарплата более чем за полгода», – подумал Щеголев. Деньги ему, вообще-то, предлагали за время его службы в ОБХСС не раз, но каждый раз он терялся, как будто был виноват в чем-то... В сложившейся ситуации ему представлялось три выхода – первый: подойти к красавцу чуть поближе и, перекинув тяжесть своего тела на левую ногу, ни слова не говоря, врезать ему под подбородок крюком справа, на который Щеголев был когда-то мастер; второй – коротко и крепко высказав все, что он о нем думает, задержать его; и третий – вступить в игру.
– Это вы всерьез? – спросил Щеголев.
– А разве я похож на клоуна?
– Не знаю. А, вообще-то, вы правы. Дело мы закончили. И дальше не пойдем. Давайте деньги – я согласен.
Парень с полминуты колебался, потом оглянулся и, опустошив карманы, протянул Щеголеву две пачки.
– Тут по пятьсот рублей, можете проверить.
Он внимательно сквозь темные очки проследил, как Щеголев, не считая, положил пачки в разные карманы.
– Ох, как хорошо, что мы так быстро поняли друг друга.
– А вы опасались сложностей?
– Ведь я играю с огнем.
– Но ведь вам за эту «игру» перепали проценты?
– Это не суть важно...
Щеголев удовлетворенно похлопал по карманам, где лежали деньги.
– Что же будем делать? – выжидающе спросил парень.
– А что, вам расписку дать в получении денег?
– Да нет, я вынужден вам верить на слово. Ведь мне поверили.
И тут Щеголев понял – за ними следят. Только кто? Может быть, эти двое мужчин, о чем-то спорящие на скамейке, или вон та женщина, покупающая пирожки, или шофер самосвала, остановивший машину у самого тротуара недалеко от них... Ну, конечно. А как же может быть иначе? И, видимо, сам парень об этом не подозревает.
– Ладно, – сказал Щеголев. – Раз вы мне верите, разойдемся, как в море корабли.
И они разошлись.
«Почему они решили, что мы и дальше пойдем по цепочке? Вот уж действительно, на воре шапка...» – подумал Щеголев, не зная, однако, сам, кого же он подразумевает под словечком «они». Значит сработал все-таки намек Виктора Викентьевича? Хорошо, что не задержал он сгоряча этого парня-красавца и не привел его в милицию. Ведь если этот парень не дурак, то, конечно же, отказался бы от денег, поднял бы шум – «провокация». И тогда уж вряд ли добрался бы Щеголев до «них», тут же постарались бы замести следы. А так... Успокоятся, решат, что все в порядке – ведь деньги Щеголев взял...
На углу улицы Щеголев остановил пустое такси. «Повезло», – облегченно подумал он и сказал шоферу:
– Я из милиции. Поедем за этим автобусом. Но только не прямо отсюда, небольшой крюк сделаем.
«Надо сбить наблюдателей с толку, если за мной действительно следят», – решил Щеголев.
Вышел молодой человек на конечной остановке, там пересел на трамвай. И такси теперь «прицепилось» к трамваю. Надо было дожидаться, пока парень выберется из переполненного трамвая, оглядится, перебежит через дорогу и скроется в подъезде трехэтажного дома. Щеголев вынул из кармана два рубля, сунул их в руку шоферу и вошел в подъезд дома, где скрылся парень в темных очках. Щеголев прислушался. Шаги затихли где-то на третьем этаже. Хлопнула дверь.
Щеголев выглянул из подъезда и, увидев на противоположной стороне улицы голубую будочку телефона-автомата, решительно направился туда, набрал номер. Виктор Викентьевич долго не отвечал, наконец поднял трубку, и Щеголев попросил прислать кого-нибудь из инспекторов на остановку «Гастроном» пятнадцатого маршрута автобуса по возможности скорее. Виктор Викентьевич пробурчал «Ладно, попробую», и Щеголев, положив трубку, вышел на улицу. Через полчаса на остановке появилась «Волга», из нее медленно вылез грузный мужчина Николай Гусаров, инспектор уголовного розыска. Внешний облик Гусарова с понятием «оперативный работник» никак не вязался. Лицо у него постное и скучное, голос тихий и какой-то задумчивый. Но Гусаров в розыске проработал долго и работником считался опытным.
«Наверное, у нас в отделе никого нет», – подумал Щеголев и, рассказав Гусарову, в чем дело, попросил его разыскать домкома и под видом проверки домовой книги разузнать, что это за парень проживает на третьем этаже. Внешность его Щеголев весьма живописно описал. Гусаров мрачно произнес: «Будь сделано».
А Щеголев опять направился звонить, чтоб прислали еще подмогу и уж крепко установили за домом наблюдение и «пасли» бы этого парня в темных очках – Наума Коршунова, работника городского Управления торговли. Да, служил он в отделе промтоваров, об этом сообщил Щеголеву Гусаров, побеседовавший с домкомом.
– Ты не беспокойся, никогда не узнает домком, зачем я приходил, – большие глаза Гусарова спокойно глядели на Щеголева. – Я «проверял», не проживают ли в доме не прописанные.
В городском отделе милиции Щеголев сразу направился к Виктору Викентьевичу. Секретарши в приемной не было, и он заглянул в кабинет.
– Разрешите?
– Заходи, заходи...
Виктор Викентьевич оторвал от бумаг озабоченное лицо и тягостным взглядом уперся в Щеголева. А Щеголев, осторожно перебирая ногами и утопая в знакомом ворсистом ковре, подошел к столу, вытащил из карманов две пачки по пятьсот рублей и положил их перед Селищевым.
Начальник от удивления выкатил коричневые свои глаза на пачки двадцатипятирублевок.
– Это что за шутки?
– Это не шутки, Виктор Викентьевич, это – взятка.
Он коротко рассказал о случившемся.
– Ну что же, давай акт составлять будем. «Мы, нижеподписавшиеся...» – Виктор Викентьевич разорвал тонкую бумажку, туго стягивающую одну из пачек, и начал пересчитывать деньги.
Он разложил их на столе, горку фиолетовых бумажек. Щеголев глядел на эти бумажки и вдруг увидел сквозь них лица Курасова и Галицкого, они словно призрачно белели над столом... И в который раз Щеголев подумал: «Какой жизнью живут эти «порядочные» жулики? Как это они могут – все время на краю пропасти? Ведь страх... Бесконечный страх... А может быть, бесконечный страх – это уже не страх? Во всяком случае, подобные Курасову, видимо, уверовали твердо – за такие вот фиолетовые бумажки можно все сделать, и откупиться можно. И сейчас кто-то неизвестный потирает от удовольствия руки, думает – и Щеголев клюнул...»
– Ровно тысяча рублей... – прервал мысли Щеголева Виктор Викентьевич. Он постучал пальцами по пачкам и голос его приобрел злую твердость. – Ну что ж, теперь попадут денежки в доход государства. Может, в какой детский дом их перечислят – ребятишкам на пользу... Ну, ты что загрустил?
Щеголев оторвал взгляд от окна, перевел его на Викентьевича.
– Отец...
– Что с ним? – озабоченно спросил Селищев.
– Не знаю... – растерянно произнес Щеголев. – Врачи рекомендуют курортное лечение... Отец просто так бы не написал... Вы не сможете отпустить меня дня на три? Я мигом управлюсь...
– Вот что... – сказал Виктор Викентьевич. – Пиши рапорт на десять дней. Что такое три дня? Надо тебе действительно проведать старика. А с этим, как ты говоришь его фамилия, Коршунов? В общем, за ребят не беспокойся, все без тебя разузнают. А ты вернешься – продолжишь...
– Спасибо, Виктор Викентьевич...
– Ладно... Упакуй-ка эти свои денежки, – Селищев кивнул на стол.
Щеголев аккуратно подравнял двадцатипятирублевки, обернул и заклеил пачки бумажными лентами и, написав на каждой «500 р.», передал пачки Виктору Викентьевичу.
А назавтра он улетел. Отец его приезду обрадовался несказанно, но настроение, вообще, у него было подавленное, потому что врачи никак не могли установить диагноз, посылали его в онкологический диспансер, а туда он идти не хотел.
Щеголев съездил за известным профессором. Профессор долго изучал многочисленные анализы и рентгеновские снимки, расспрашивал отца, где болит и как, и, наконец, предложил положить отца к себе в клинику хотя бы на несколько дней. Щеголев совсем испугался, и потянулись дни томительных тревожных ожиданий. Но окончилось все благополучно – предполагаемые страшные диагнозы не подтвердились, и все же профессор посоветовал Щеголеву отправить отца на курорт, если путевку удастся раздобыть. Щеголеву это удалось, не без трудов, правда.
Улетел он успокоенный надеждой, что все будет у отца хорошо. Щеголев дал себе твердое слово: как только отец подлечится, перетащить его к себе.
Вернувшись, он позвонил Вере из аэропорта. Домой от отца Щеголев летел через Москву и, задержавшись на день в столице, он обегал магазины, наконец в «Ванде», настоявшись в длинной очереди, купил ей изящную сумочку и недорогое колье. Все это завернутое в пакетик он обвязал голубой лентой и вот сейчас он думал, как передаст его Вере.
– А вы меня можете поздравить, – гулко сказала Вера в телефонную трубку. – Я поступила на подготовительные курсы.
– Куда, куда?
– Ну, на курсы по подготовке в вуз... А из магазина я ухожу. И еще меня поздравьте, – я скоро... наверное... выйду замуж.
– Что? – чуть было не заорал Щеголев, думая, что ослышался, и ему едва удалось сдержать себя, но кровь ударила в голову сильно и звонко. Нет, он не ослышался, ибо она повторила – «выхожу замуж»... Они договорились, что встретятся в кафе около университета.
– Я отпрошусь с работы, – сказала Вера.
– Хорошо, – откликнулся Щеголев и повесил трубку.
Он увидел Веру еще из окна автобуса. Она стояла возле кафе, под большими запыленными часами, радостно улыбалась, и он тоже слабо улыбнулся в ответ.
Подарку она обрадовалась как ребенок, поблагодарила, и они направились к свободному столику.
Это уютное кафе посещали в основном студенты, потому что расположилось оно рядом с университетом, готовили тут – пальчики оближешь, Щеголев приходил сюда не раз. Народу было много и сейчас, но им повезло – быстро удалось занять маленький столик у самого выхода, и Щеголев заказал цыплят-табака, сухого вина и томатный сок.
– Да... Вот и закончилось все это дело, – певуче протянула Вера, как только официантка их обслужила и отошла. – Давайте выпьем за ваш успех. У вас, наверное, как гора с плеч...
– И за вашего жениха! – поднял бокал Щеголев.
Они чокнулись длинными изумрудного цвета бокалами, и он нерешительно глянул на нее, на ее родниковые глаза, кротко мерцавшие под разбежавшимися врассыпную ресницами, и так тепло коснулся его голубой запах ее волос, и он близко увидел ее губы, обветренные, покоричневевшие...
– Спасибо, – серьезно сказала Вера. Она помедлила, а потом добавила: – Мы познакомились с ним на вечере в клубе Министерства торговли. Он такой славный... Он... Я вам как-то все не решалась о нем сказать. Он уже был дома у нас и понравился маме... Может быть, вы его даже знаете.
Она вытащила из сумочки фотографию и протянула Щеголеву. Он, уже было принявшийся за цыпленка-табака, поспешно вынул платок из кармана, вытер пальцы и осторожно ухватил цветную фотографию за краешек. Он глянул на нее, опять-таки слишком уж осторожно положил на столик вилку, которую держал в левой руке, испугавшись – вдруг она упадет.
– Да, где-то я его, кажется, видел... – рассеянно произнес Щеголев. Нет, на цветной фотографии был, конечно, не Коршунов. И все-таки что-то весьма схожее – этакий супермальчик, небрежно облокотившийся о капот новенькой «Волги».
Он вернул Вере фотографию и повторил:
– Да, по-моему, я где-то его видел...
И добавил поспешно:
– Что-то цыпленок плохо идет, я, пожалуй, закажу коньяку.
– Только мне хватит, я не хочу, – предупредила Вера.
– Ладно, – сказал Щеголев, поднялся и направился к деревянной стойке. Проходя около зеркала, стоявшего у этой стойки, глянул в него. В голове у Щеголева застряла, да так и торчала фраза – «вид у него был, как у человека, которому только что сообщили, что его не расстреляют на рассвете». Откуда эта фраза, он, хоть убей, не помнил. Но вид у него был, судя по отражению в зеркале, вполне нормальный, чему Щеголев крайне удивился. Рюмку коньяку он выпил сразу, а еще одну, расплескав, понес с собой.
