Текст книги "Безмолвный свидетель"
Автор книги: Владимир Флоренцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
– Достоевского возьму и Есенина, – сказал Каграманов.
– Нет, что вы, Игорь Михайлович, – поспешно произнес толстяк в пенсне. – Только все книги вместе. И за десять рублей.
– Восемь, – сказал Каграманов.
Но толстяк был непоколебим и Каграманов пожал плечами: «Ладно, рискую, бери червонец». Когда он расплачивался, Щеголев к нему и подошел.
– Лем есть? – по-утиному вытянув шею между двух голов и плеч, спросил Щеголев, хотя прекрасно видел, что Станислава Лема у Каграманова нет.
– А что вас у Лема интересует? – Каграманов критически оглядел крепкую фигуру Щеголева.
– «Солярис».
– Есть «Солярис». Только в сборнике.
– Пойдет и в сборнике. Можно посмотреть?
– Он у меня дома. Приходите сюда в следующее воскресенье.
Щеголев причмокнул губами.
– Долго ждать.
– Ну, хотите, – забегайте ко мне домой.
– Когда?
– Да хоть завтра. Только во второй половине дня. А я вам сейчас адресок запишу.
Он вытащил из кармана сложенную вдвое тетрадку, карандаш, накарябал что-то на листке, вырвал его из тетради и передал Щеголеву.
«Откуда заходы произвожу, и куда – на промкомбинат! Рассказать – никто не поверит, – усмехнулся про себя Щеголев. – Но это хорошо, что Каграманов домой пригласил – там и поговорим обо всем».
Дом Каграманова Щеголев отыскал с трудом – тут на окраине одна улочка походила на другую, и никак невозможно было отличить друг от друга ветхие неплановые домишки, построенные где попало, как попало и из чего попало. Весь этот район, видимо, скоро снесут, ибо уже сейчас издали, из центра города, надвигались сюда многоэтажные дома.
Щеголев постучал в калитку, но никто не откликнулся, тогда он забарабанил в окно. Из-за нестираной занавески выглянуло заспанное небритое лицо Каграманова. Он слепо щурился, видимо, никак не мог понять, кто это к нему наведался. Наконец поднял указательный палец и потряс им в воздухе. Щеголев так и не понял – что это – предостережение или разрешение...
Каграманов исчез за занавеской, а через некоторое время калитка отворилась, и Щеголев вошел во двор. Собственно, не двор, а дворик. Раз-два повернулся – и забор.
Комната у Каграманова была одна, махонькая, под стать дворику, и такая же кухонька, где умещались кроме газовой плиты лишь табуретка и холодильник в углу. Комнатушка же сплошь была завалена книгами, не заставлена, а именно завалена – книги лежали везде, где только возможно. Щеголев засомневался, возможно ли в этом хаосе что-либо отыскать, но Каграманов нашел нужный том сразу.
– Вот!
Длинной костлявой рукой он протянул Щеголеву толстую книгу в темной обложке. Щеголев томик взял, а сам глядел на стену, где висел в рамке портрет миловидной молодой женщины с большими холодными глазами.
Он задержал взгляд на ее лице. И ему показалось: неприступный ледок скалывался постепенно с ее взгляда, печальная радость заструилась в нем мягко, хотя женщина все же свысока и с укором поглядывала на мужчин. Немое удивление сквозило в ее взоре при виде беспорядка, царившего в комнате: «Что же это у вас тут!». Но тем не менее хорошо становилось на душе от этих глаз, милого лица и грациозно-гордой шеи... Захламленная комната показалась чище и светлей, воздуха в ней вроде стало больше. Что-то тихое, нежное, задумчивое заискрилось, зазвенело вокруг.
Щеголев рассеянно листал Лема и думал о том, что надо расспросить Каграманова о жене. Но как это сделать, он не знал, и потому молчал, пока Каграманов сам не обратился к нему.
– Берете Лема?
– Беру, – сказал Щеголев, и опасаясь, что разговор может на этом окончиться, быстро добавил:
– Еще есть что-нибудь в этом роде?
– Есть. Фред Хойл «Черное облако».
– Читал, – сказал Щеголев.
Черные глаза Каграманова заинтересованно сверкнули, он полез под кровать, вынул оттуда мешок, сунул в него руку и извлек книгу в синей обложке.
– «Космическая одиссея» Артура Кларка, – с гордостью произнес он.
– Хорошая штука, – похвалил Щеголев. – Я фильм видел.
– Какой еще фильм? – удивился Каграманов. – Разве он шел у нас?
– Я в Москве на Международном кинофестивале смотрел...
– Скажите... – оживился Каграманов, и черные глаза его опять заблестели. – Я же в некотором роде физик... На физфаке в свое время два курса проучился, потом пришлось бросить, пошел работать... Жизненные обстоятельства... В общем, неважно... Скажите, а как там показано, на экране... действие парадокса Эйнштейна и положение теории гиперпространства?
Щеголев начал рассказывать. Рассказывал он подробно, красочно – о работе оператора, художников...
Они сидели, Щеголев и Каграманов, в маленькой комнате, заваленной книгами. Но не было перед ними ни комнаты этой, ни вообще Земли, а было перламутровое свечение чужой галактики и жемчужно сияющая космическая пустота вокруг...
– М-да... – задумчиво проговорил Каграманов, возвращаясь к действительности и окидывая взглядом лежащие вокруг в беспорядке книги. – Вы, случаем, не физик?
– Нет, – сказал Щеголев. – Я работаю в милиции.
– В милиции... – опять же задумчиво произнес Каграманов.
И вдруг спохватился.
– Что! В милиции? Ах, вы шутите, я понимаю...
– Игорь Михайлович... – сказал Щеголев, уловив загнанную улыбку Каграманова, которая медленно и осторожно оттаивала. – Я не шучу...
– Ох, ну и подходик у вас, – осуждающе покачал головой Каграманов. – Сразу бы и пришли на квартиру. А то «Солярис», Станислав Лем... Ну, давал я милиции подписку, что устроюсь на работу, давал! А почему я не работаю, вас не интересует, нет? Это никого не интересует!
Последние слова Каграманов выкрикнул со злостью и ушел на кухню. Оттуда он возвратился с раскупоренной бутылкой вина и двумя стаканами, поставил их на стол и вопросительно глянул на Щеголева.
– Пить будете? – примирительно произнес он.
– Нет, спасибо. На службе не пью, – сказал Щеголев.
– А если за научную фантастику?
И не дожидаясь ответа, разлил вино в оба стакана, внимательно проследил пока из горлышка бутылки стекла в стакан последняя рубиновая капля, облизал губы, вытер их ладонью и поднял стакан. Щеголев приподнял свой, чокнулся с Каграмановым, но пить не стал.
– А я на вас не в обиде, нет! – воскликнул Каграманов, выпив вино залпом. – И, между прочим, установился между нами психологический контакт сразу, а? Первый раз вижу милиционера, рассуждающего о парадоксе Эйнштейна. Да... Так что, опять будете брать подписку?
– Нет. Подписку брать не буду, – произнес Щеголев. – Я не за этим пришел.
– Ах, за «Солярисом»!
– Да, представьте – и за «Солярисом». Только это попутно. А главное...
– Что главное?..
– Вы говорите, Игорь Михайлович, никого не интересует, почему вы не работаете. Так вот – меня это интересует. Поэтому я тут у вас и появился.
– Та-ак... Именно поэтому? Ну, и что же вы хотите?
– Хочу помочь вам выйти из этого положения.
Он огляделся, но от книг тут некуда было спрятать глаза, даже под ногами валялись пухленькие томики – открой любой, пошелести страницами – и тут же цветная обложка отрежет тебя от реальности, и ты заживешь чужою выдуманной судьбой...
Каграманов приглушенно вздохнул, посмотрел на красивый женский портрет, висевший на стене, и махнул рукой.
– Сейчас – это все уже бессмысленно... – лицо у него порозовело от выпитого вина, выглядело жалким, по-детски беспомощным. – А началось... Началось все с этой «Зари», будь она проклята! И зачем я, спрашивается, ушел с завода в этот обувной цех? И все деньги, деньги... Жена любила наряды, ей нравилось путешествовать... А я любил жену. Очень любил... Для нее я готов был на все.
– И на преступление? – Щеголев искоса поглядывал на портрет женщины с холодно-красивыми глазами.
– Нет. Вы меня не так поняли, – Каграманов покачал головой. – Я устроился в этот... Этот обувной цех... Там хорошо платили... очень хорошо... Но когда я узнал обо всех их махинациях, возмутился. К этому времени они меня посвятили в кое-какие свои дела. А я не мог этого принять... Тогда мне предложили уволиться. То есть исчезнуть, не мешать им.
– И вы ушли?
– Нет. Я решил бороться!
Каграманов проглотил слюну, с тоской поглядел на стакан с вином, которое Щеголев так и не выпил.
– Вы не будете? – спросил он Щеголева. – Тогда я выпью?
Щеголев кивнул. Он видел, как подрагивала у Каграманова рука, когда он подносил стакан к губам.
– Так вот, я решил бороться... – продолжал Каграманов, ставя на стол пустой стакан... – Ну, не стану вас утомлять рассказами о том, куда я ходил, к кому обращался и сколько раз. Были проверки, ревизии. Но ничего не подтвердилось. У них кругом друзья...
– Где это?
– Ха, где! Даже в милиции. Зайдет разговор о каком-нибудь работнике милиции, а Курасов восклицает: «А... это мой лучший друг!» Да что милиция, у них всюду друзья есть.
– Что значит всюду?
– Ну... – Каграманов неопределенно повертел указательным пальцем над головой. – Что я мог поделать? Глас вопиющего в пустыне! Короче, уволили они меня за клевету – раз, потом приписали еще и пьянку. А я действительно два раза на работу выпивши приходил. И вот... Скажите, кому нужен клеветник и пьяница?
Он замолчал, уставившись в стакан.
– Никаких друзей в милиции у них нет, – резко сказал Щеголев. – Что ж, по-вашему, я их друг?
– Не обязательно вы, кто-нибудь другой. И не хочу об этих обувщиках слышать. И вообще, я – клеветник, клеветник! – вскричал Каграманов и, подойдя к тумбочке, стоявшей у окна, раскрыл папку, вынул из нее газетную вырезку и помахал ею перед Щеголевым.
– Вот это о них, о них! Я недавно из газеты вырезал. Хотите послушать, что эти корреспонденты пишут? «Только в нынешнем году, – сказал начальник обувного цеха Курасов, – освоены десятки новых моделей обуви. Новинка сезона – мужские модельные ботинки на меховой подкладке. Их выпущено уже десять тысяч пар. Впервые наш цех освоил также выпуск женской обуви из лакированной цветной кожи.»
А вот дальше: «За последние годы производительность труда возросла на 20 процентов, сверхплановая прибыль составила... Сэкономлено материалов на... Этого материала и сырья хватит, чтобы дополнительно пошить не одну сотню пар обуви...». Вы чуете, что пишут!..
– Разве заметка неправильная? – спросил Щеголев.
– В том-то и дело, что правильная. Промкомбинат в передовых ходит, план перевыполняет, люди премии получают, а я, следовательно, – клеветник!
– Они действительно хорошо работают?
– В поте лица... Для того, чтобы иметь возможность брать себе. Но, к сожалению, как они работают на себя, я узнал более подробно, когда меня уже уволили.
– От кого узнали?
– Не скажу – я ученый.
– Ну, а как работают?
– Вас это интересует? – Каграманов посмотрел Щеголеву прямо в глаза.
– Весьма.
– Так... – задумчиво протянул Каграманов. – Что ж. Это могу. Вот в газете пишут о модельной обуви, заметили? Это неспроста. Курасов и Галицкий «делают деньги» за счет пошива дорогой обуви вместо дешевой, которая предусмотрена планом.
– А как же с документами, с бухгалтерией?
– В бухгалтерию они представляют фиктивные отчеты, которые точно соответствуют плану. Неучтенные запасы сырья в основном создаются за счет пересортицы изделий и погашенных списаний на потери.
– Вы говорите – в основном. А часть сырья, видимо, приобретается на стороне?
– А вы откуда знаете?
– Предполагаю по аналогии. Так на какой «стороне» приобретается?
– Ткань покупают в магазинах.
– Ясно! А кожтовары?
– Этого точно не знаю. По-моему, у начальника кожевенного цеха на соседней фабрике.
– А кто занимается заготовками?
– Кто сейчас – не знаю. А занимался Пятаев. Верный пес Курасова и Галицкого. Для видимости он числится мастером-сапожником.
– А как производились расчеты с рабочими?
– Ха! Механика тут простая и в то же время хитрая. В начале месяца учетчица выписывает на имя каждого мастера производственные наряды. В этих нарядах в течение месяца отражается фактическое количество пошитой обуви. В конце месяца эти наряды уничтожают, а вместо них выписывают новые.
– На меньшее количество? – спросил Щеголев, вспоминая, что такой же вопрос задавал Вере, и в магазине подобным образом поступали с накладными.
– Да, на меньшее количество, – подтвердил Каграманов. – А за каждую пару левой обуви мастера получают от Курасова и Галицкого наличными по повышенным расценкам.
– Не чувствуют себя обиженными?
– Ни в коем случае, как видите.
Ну, дальше все было ясно Щеголеву. Он узнал об этом еще у Веры: неучтенная обувь сбывается по временным накладным, их потом уничтожают, выписывая новые документы за теми же номерами и датами, но только уж на значительно меньшее количество.
«Обувь продана, документы уничтожены», – опять с неопределенной тоской подумал Щеголев, прикидывая в уме, сколько времени ему придется заниматься этим делом и получится ли у него что-либо.
И он представил себе Курасова и Галицкого, представил себе всех других обувщиков, как они вставали по утрам в своих жилых секциях и особняках, спешили в ванную, споласкивали под краном лицо, шумно пыхтя, приседали, делали гимнастику по радио, мылись, чистили зубы мятной пастой, плотно завтракали, провожали детей в школу, а сами поглядывали на часы, торопились на работу. Не опоздать, не опоздать ни на одну минуту – нельзя нарушать трудовую дисциплину.
После работы они опять же спешили домой к своим женам, к детям, которым они помогали по вечерам решать трудные арифметические задачки. По воскресеньям они, наверно, сопровождали детей в зоопарк, на озеро либо в кукольный театр. Или ездили на рыбалку на своих машинах, брали палатки, термосы, запасались едой. На природе они загорали, пили водку, жрали уху, сизый дымок костра сладко щекотал им ноздри, и голые загорелые бока лизала предрассветная прохлада. Отдохнувшие и одуревшие от свежего воздуха и тишины, насладившиеся вдосталь плавной негородской жизнью, в понедельник они ровно в девять появлялись у себя в обувном цехе «Заря».
Так и жили они, скромно и тихо, как все люди. По ресторанам не шастали, к теплому морю с любовницами не катались, пирушек не закатывали. Тихо и скромно... «Обувь продана, документы уничтожены...»
Сколько таких вот «тихих» работников прошло перед глазами Леонида Щеголева за время службы в ОБХСС, и долго не утихающая ярость закипала в нем при виде их – не потому только, что они, даже будучи изобличенными, не считали себя преступниками, и не потому, что, хотя дело было ясно, как божий день, подчас поймать и изобличить их было значительно труднее, чем разбойников с большой дороги. А потому, что годами могли они жить двумя жизнями и нисколько не тяготиться этим, более того, втайне презирать тех, кто живет честно.
«Сколько людей вращается на этой обувной орбите, боже ты мой», – вздохнул Щеголев. И тут он понял, почему у него ничего не получилось с обувным цехом с самого начала – вовсе не потому, что кто-то очень уж боялся Курасова. Нет, главным образом потому, что никто не верил в возможность докопаться до всей этой хитрой механики. Впрочем, себя, конечно, Щеголев не выдал, действовал-то он крайне осторожно и не сам, а через третьих лиц, либо даже четвертых, и по тому, с каким размахом «обувщики» продолжали «работать», ясно было, – ни о чем они не подозревают, а если и догадываются, то уверены твердо, что невозможно ничего доказать. «Обувь продана, документы уничтожены...»
– В какие магазины неучтенную обувь сплавляют? – спросил Щеголев.
– Неучтенную? По-моему, магазинов в пять, а в какие конкретно... – Каграманов пожал плечами.
«Магазины...» – подумал Щеголев и сразу увиделась ему Вера, ее родниковые глаза и тонкие руки, и опять коснулся его нежный запах ее волос. Он уже три дня не звонил ей, а завтра они должны были пойти в театр, и Щеголев подумал – не случилось ли чего с нею, и сразу же звонко забилась в нем кровь, и он понял, что должен увидеть ее сегодня, сейчас, немедленно.
– Интересно, – сказал Каграманов. – Вы же заявили, что хотите мне помочь?
– Да, – поспешно отозвался Щеголев.
– Как же?
– Доказать, что вы не клеветник.
Каграманов затаил дыхание.
– Увы! – произнес он сипло, сгорбился, и тут только Щеголев увидел, какой он старый и как резко проступают морщины на его щеках и у глаз. – Я полгода воевал с ними, письма писал. Но ничего не подтвердилось. Замкнутый круг. И чем это кончилось? Все вещи распродал. Жена ушла...
Щеголев от неловкости убрал со стола руки, сжал пальцы... Что он мог сказать?
– Ах, как это я забыл, – спохватился Каграманов. – Мне же работу предлагали. Месяц назад.
– Кто?
– Курасов.
– Кто-кто? – переспросил Щеголев.
– Курасов. Встретил меня на толкучке. «Ну как, говорит, пойдешь ко мне работать? Ты что думаешь, я – волк? Ни-ни. Тебя ж вряд ли кто возьмет. А я возьму. Пойдешь? Без трудовой книжки возьму. Только – вахтером. Сутки дежурить, двое – дома».
– Ну, и что же вы ответили?
– Чуть в морду ему не плюнул. Еле сдержался... А он сказал: «Подумай. Если надумаешь – приходи».
– Это что же, играет в благородство Курасов?
– Кто знает... Может, силу свою выказать хочет – унизить меня, тем самым крепче держать в узде других. Глядите, мол, рыпался, шумел, а теперь опять на поклон ко мне пришел... Вот так...
– Странное дело, – жестко усмехнулся Щеголев, безуспешно пытаясь представить лицо Курасова, как он вообще выглядит. Так уж случалось иногда, что главных преступников он не видел до самого конца операции, до того самого момента, когда ловушка уже захлопывалась и оставалось лишь передать дело следователю. И сейчас он подумал: неизвестно, как долго будет тянуться все это с Курасовым, и вообще, неизвестно, постигнет ли его, Щеголева, удача. И думая об этом долгом, предстоящем еще пути, он начинал злиться. Ох, невтерпеж ему было. До чего хотелось ему поскорее увидеть и самого Курасова, и технорука Галицкого сидящими на стуле против него, картинно возмущающихся, как это всегда бывает вначале, когда мошенники уверуют в то, что ничегошеньки против них доказать невозможно, не получится – «обувь продана, документы уничтожены...». Но Щеголев знал: наглость – это лишь маскировка затаенного до поры до времени страха, который дремлет где-то в глубине души. Но потом, когда нервная энергия разрядится, уж они сорвут, будут срывать свою бессильную ярость и страх на всем, что попадается под руки, и дома, возможно, будут задыхаться перед сном в пуховой постели, и курить дорогие импортные сигареты, и одинарная доза таблеток от бессонницы им уже не поможет... Вот тогда-то он встретится с ними лицом к лицу. А пока... Пока все будет по-прежнему!... Вера будет продавать «уголовные» туфли, «фирма» Курасова будет работать на полную раскрутку. И возможно, не видя никаких перемен, потеряет Вера надежду, уйдет из магазина... Да, да... «обувь продана, документы уничтожены...».
– Ну и как, Игорь Михайлович, – Щеголев помедлил, – пойдете вахтером к Курасову?
Он глянул пристально Каграманову в лицо, глаза их встретились, и они томительно долго выжидательно рассматривали друг друга. Каграманов отвернулся первым, взгляд его торопливо скользнул по женскому портрету, висевшему на стене, и его тонкие губы дрогнули, когда он сказал тихо:
– Пойду к Курасову. Вахтером. Сейчас дворники и вахтеры на вес золота.
Щеголев стал собираться. Он поднялся, протягивая Каграманову свою сухую костлявую руку. Каграманов вдруг улыбнулся.
– А как же «Солярис»?
– Ах, да, «Солярис»! Беру. Обязательно беру. Так сколько вам за него?
Каграманов покраснел.
– Что вы, что вы! Берите так. Сочтемся славою, как сказал поэт...
Он проводил Щеголева до трамвайной остановки, Щеголев дал ему номер своего телефона и попросил позвонить, как только устроится на работу.
В вагоне было свободно, Щеголев удобно примостился у окна и принялся рассматривать свое отражение в стекле. Отощал, зарос... Надо бы постричься.
Он вышел напротив парикмахерской. На стульчиках у входа расположились четверо ожидающих. Парикмахеров было двое. Прикинув, что ждать придется минут двадцать, Щеголев занял очередь и отправился к будке напротив, где продавали пиво. С удовольствием выпил кружку и решил позвонить по телефону-автомату Вере. Долго никто не подходил, наконец недовольный женский голос скорее потребовал, чем спросил: «Кто это?» Потом ему ответили, что Веры сейчас нет, она уехала на базу и на работу сегодня уже не вернется. Щеголев повесил трубку. В парикмахерской, пока подошла его очередь, он успел просмотреть газету, лежавшую на столике, и прослушал по радио последние известия о событиях на Ближнем Востоке. Затем диктор сообщил, какая погода сейчас в Москве и столицах союзных республик. И тут подошла его очередь.
Он уселся в кресло, с наслаждением вытянул ноги. Молодой деловитый парикмахер уже радостно суетился вокруг, походя пытался вовлечь его в шахматную дискуссию, спросил, каковы, по его мнению, шансы американца Фишера. Щеголев промолчал, потому что не знал, каковы эти шансы, а парикмахер меж тем, больно хватая скрипучими ножницами редкие волосы Щеголева, посоветовал ему мыть голову с «Ландестралью», хорошим импортным средством, способствующим укреплению волос, на что Щеголев опять не прореагировал, а только лишь нетерпеливо спросил – нельзя ли не дергать волосы. Услужливая улыбка на лице парикмахера сразу стерлась, хлопотливая деловитость в движениях исчезла, хотя ножницы он тут же заменил, извинился, а когда зачесывал мокрые редкие волосы Щеголева на пробор, перестарался, оросив их одеколоном сверх всякой меры. А вообще-то, прической Щеголев остался доволен. И тут же решился – зайду к Вере домой. Она его к себе ни разу не приглашала, а он не осмеливался напрашиваться. А как хотелось ему побывать хоть раз с ней в кино, погулять по вечерним улицам и, может быть, вместе поужинать где-нибудь в кафе. Или пригласить ее в театр. Но он знал, что это невозможно. Не дай бог, заметят его с ней, тогда...
И он решил, что обязательно постучит и будет ждать, когда выйдет ее мать, с которой он не знаком и которая работает в магазине уборщицей.
Кто-то вышел, видимо, из комнаты, звякнул ведром и, наверное, подставил его под кран, ибо туго и напряженно хлестнула по днищу водяная струя, а через минуту все смолкло. Дверь в комнату отворилась и захлопнулась. Щеголев поднял уже руку, чтобы постучать, но она замерла на полпути, и тут он понял, что не зайдет в дом. И поскольку он не может решиться постучать к ней и зайти, значит, пришло то самое, настоящее, что появляется всегда неожиданно, а почему – никто не знает. И сердце его зябко и беспокойно сжалось, но на душе было улыбчиво и прозрачно. Он бесшумно шагнул от калитки. Так он нетерпеливо шагал, шагал по переулку, глядел на освещенное окно, за которым виделся силуэт Веры – похоже было – она что-то читала.
Он постоял немного, глядя в ее окно, и вдруг усмехнулся – он, инспектор ОБХСС, которому уже за тридцать и который привык по долгу службы иметь дело со всякими личностями, входить в разные квартиры, так и не решился постучать в калитку... Неужели действительно нахлынуло то самое, когда время замедляет бег и сутки кажутся бесконечными, а от ожидания можно задохнуться. Как все меняется у тебя на глазах – люди вроде бы такие же и в то же время другие. И дома, и улицы тоже. И так хорошо идти по вечерним улицам, когда в смуглых сумерках они легко и дымно туманятся, когда только зажигаются огни реклам, и вдруг словно впервые видишь всякие цветные вывески, зеленые огоньки проносящихся мимо такси.
А потом свернуть с шумной магистрали в какой-нибудь задумчивый переулок, идти и идти и ни о чем не думать, и только смутно надеяться, что она о тебе тоже думает...
Вера позвонила на следующий день сама. Рано утром. Они договорились встретиться вечером у театрального подъезда. Дела у Щеголева не клеились в этот день, и за полчаса до окончания работы он заспешил домой, еще побрился, замешкался перед зеркалом, по нескольку раз примеряя три разного цвета рубашки, которые вытащил из шкафа, пока наконец, не остановил выбор на синей.
Как-то уж так получилось, что встречаясь с Верой, он все меньше и меньше говорил с ней о магазине и она тоже. Сегодня он ее ни о чем не спросил и, волнуясь, подумал, что хорошо бы сегодня сказать ей те самые большие слова... И ему показалось, что они находятся в театре и сидят рядом, и он чувствовал, как расцветало ее лицо и как им было хорошо... И ритмы первых аккордов, слившись воедино, хлынули в зал... Музыка всегда была для Щеголева только аккомпанементом к его мыслям и воспоминаниям...
Вот и сейчас он увидел себя и Веру, как они встретились первый раз и как робко она улыбнулась тогда, и так близко были ее губы, обветренные, покоричневевшие... Опять он подумал, что ничего не сможет сказать ей и не надо было говорить, ему казалось, что здесь, совсем рядом, за величественными колоннами, за него говорит музыка...
Они долго стояли молча, потом он ушел, переполненный счастьем, и как всегда думал о том, что такого вечера у него уже не будет.
Через три дня Щеголеву позвонил Каграманов, сообщил, что устроился на работу вахтером и сегодня его смена – он вечером заступает. Они договорились, что встретятся через неделю, и Щеголев заспешил к начальнику. Виктор Викентьевич уже несколько раз собирал инспекторов на совещание, они подолгу решали, что делать с промкомбинатом и магазинами. Щеголеву были известны все магазины, куда поступала обувь. Что касается промкомбината, то комиссар поставил задачу – добыть в ближайшее время хотя бы копии уничтоженных рабочих нарядов, фиктивных накладных и пропусков на отправку готовой обуви в торговые точки. Сделать это было – ох, как нелегко, но когда Виктор Викентьевич предложил это, Щеголев только молча кивнул головой.
* * *
– А знаете, в промкомбинате много новеньких, – воскликнул Каграманов, когда Щеголев пришел к нему домой и принес сборник рассказов японских писателей в обмен на Лема.
– И чем они интересны, эти новенькие?
– Да ничем... Только вот Юра Куличенко. Смышленый такой парень. Работает не за страх, а за совесть. Сам Курасов хвалил его. Если надо, он и после работы остается.
Щеголев усмехнулся про себя. Естественно, остается. Ведь совсем недавно, получив предварительное «добро» от Виктора Викентьевича Селищева, практикант ОБХСС, студент-заочник учетно-бухгалтерского техникума Юра Куличенко устроился на «Зарю» нормировщиком.
Был он молод, высок – этот гордый наивный юноша с сухопарой фигурой. Но лицо у него было круглое и пухленькое, светлые волосы ежиком, неожиданные морщины прорезали высокий лоб, а под серыми глазами лежали густые продолговатые тени. Стараясь придать мужественность своему мягкому лицу с округлым подбородком, Куличенко отращивал усы, пытался демонстрировать «независимость» во взгляде, но ничего из этого не получалось, потому что парень он был деликатный сверх меры и смущался по каждому пустяку.
Селищев долго спорил со Щеголевым – можно и следует ли «устраивать на работу» к Курасову именно Куличенко. Справится ли он? Да и потом, ничего захватывающего для юноши там не предвидится, скука несусветная, да и согласится ли он? Но лишь только ему намекнули на это, как он сразу загорелся. После долгих размышлений они и сами решили, что лучшей кандидатуры пока нет – Куличенко никто в «Заре» не видел и не знает, а с места прежней работы в заводской бухгалтерии, откуда он уволился по собственному желанию, отзывы о нем, как о работнике, поступят несомненно положительные.
Щеголев долго инструктировал практиканта – как себя вести, как завоевать доверие руководителей комбината. Юра свою задачу усвоил быстро и, работая нормировщиком, по мере сил проявлял инициативу, в случае необходимости всегда задерживался после работы, был безотказен, чем понравился Курасову, и премии получал регулярно. Щеголев и Селищев были так же им довольны.
На другой день Щеголев осведомился у Каграманова, о чем поговаривают в цехе, не пронюхали ли чего, но в цехе была тишь – благодать, никто ни о чем не подозревал. Куличенко удалось сфотографировать накладные и пропуска, выписанные вначале, и затем, через некоторое время, – новые. Он отметил также, что документы, которые он переснял раньше, исчезли.
Однажды Каграманов и Куличенко сообщили Щеголеву неожиданную новость – в промкомбинате появились ревизоры. Это напугало Щеголева, ибо смешало все карты, он не знал, что делать, и пошел за советом к Виктору Викентьевичу. Начальник его пытался успокоить, высказал даже предположение, что, может быть, ревизия как раз кстати, ибо представит в руки ОБХСС дополнительные доказательства.
– Ничего они нам не представят, – мрачно произнес Щеголев. – А вот спугнуть Курасова могут.
Виктор Викентьевич помрачнел, выдвинулся айсбергом из-за стола и поплыл, поплыл к окну.
– Сколько у тебя фотодокументов? – быстро спросил он. – Можно на них построить обвинение?
– С грехом пополам, Виктор Викентьевич. Боюсь, что если ревизоры спугнут обувщиков, нам придется либо выжидать бесконечно долго, пока они успокоятся и опять примутся за старое, либо придется сразу начинать «кампанию», тогда наши шансы половина – на половину, и, скорее всего, они сухими выйдут из воды.
Виктор Викентьевич слегка побагровел и задышал тяжело.
– Ну, ты мне обстановку не осложняй, не осложняй! В данной ситуации... Откуда они, эти ревизоры?
– Из народного контроля.
– Из городского?
– Да.
– Я позвоню им сейчас. Мы узнаем, чем они располагают...
– Виктор Викентьевич, – Щеголев умоляюще поглядел на начальника. – Не надо сейчас звонить. Давайте уж подождем, пока они окончат ревизию, а потом мы их документы и выводы сможем изучить.
– Хорошо. Но ты же не хочешь ждать.
– Подожду. Да и что ревизоры могут доказать? Вы же помните тактику Курасова – «Обувь продана, документы уничтожены»... И сейчас, именно сейчас, документация у них в полнейшем ажуре.
– Да, давай все-таки подождем, может, что удастся выудить и ревизорам.
Ничего не удалось выудить, хотя трудились ревизоры в поте лица, скрупулезно копались в документах чуть ли не целый месяц. Ревизоры пришли, ревизоры ушли, а через некоторое время поступила в «Зарю» пространная бумага, с подробным перечислением недостатков, которые ревизорам удалось обнаружить. Были это в основном мелочи, но Курасов бумагу зачитал на общем собрании цеха; двум работникам, в том числе кладовщику, объявил выговор, а трех лишил премиальных и оперативно сообщил в народный контроль, что нерадивые производственники, нарушившие дисциплину и проявившие халатность, наказаны и в случае повторения подобного меры будут приняты еще более строгие, и вообще, в цехе наводится порядок.
Бумагу в народный контроль отослали. А через неделю пошла «левая» обувь...
* * *
Каграманов своей работой доволен – сутки дежурит, двое дома. Времени свободного у него много было, но на базаре он теперь уже в воскресные дни не появлялся. Домой же к нему книжники по-прежнему наведывались. В том числе и Леонид Щеголев. Обсуждали они с Леонидом новинки научной фантастики, а также и то, как идут дела в цехе.
