Текст книги "Колыбельная для бронехода (СИ)"

Автор книги: Влад Тепеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

* * *

Рано утром, когда я проснулся, Густаво уже возился в кабине одного из бронеходов, а Кастильо, Дани и германец все еще болтали в палатке. Это я сразу заметил благодаря повару, который понес туда очередные чашки с кофе. Ничего так себе консультация, и можно только догадываться, сколько стоит нанять такого специалиста, чтобы он еще и прилетел хрен знает куда, в самую Жопу Орла с такими экстремальными условиями, как гражданская война.

Пока я ходил умываться и бриться, визит консультанта как раз подошел к концу: его с завязанными глазами посадили в машину и увезли обратно.

– И как, полезной была консультация? – спросил я, проходя мимо Антона.

Он тяжело и устало вздохнул.

– Очень полезной. И в равной степени неприятной.

– В каком смысле?

Антон вздохнул еще тяжелее.

– Когда ты во время нашей первой беседы рассказал нам некоторые неприятные вещи – я думал, что ты прямо квинтэссенция вестника с очень дурными вестями. Теперь я понял, что ты, на самом деле, еще большой оптимист.

[1] «Новая Германия» – главная планета и столица доминиона Рейх.

28. Хитрый план

– Все настолько хреново?

– Угу. Я думал, что свержение Саламанки – это большая часть дела, и потом останется ерунда. Теперь картина уже иная и победа над Саламанкой – не решение главных проблем, гребаный диктатор наделал дел куда более серьезных, чем кто-то мог бы подумать. Когда ты с триумфом улетишь домой – для нас все только начнется.

Я нахмурился.

– А в чем эти самые проблемы, если с падением диктатуры все вернется на круги своя?

Антон в ответ печально усмехнулся.

– В том, что ни хрена ничего никуда не вернется. Корпорации уже обожглись, понимаешь? Раньше они тут работали в режиме околонулевого риска, и потому «страховая маржа» была также очень низкой. Она учитывала незначительные вероятности аварии в шахтах и крушения шаттлов – но никак не смену режима и грабеж планетарного масштаба. Понимаешь, да?

– То есть, если корпорации и вернутся, сотрудничество больше не будет таким же выгодным?

Антон помрачнел еще сильнее, хотя только что казалось, что дальше уже некуда.

– Слабо сказано. Мне герр Равенсхофф привел цифры, как корпорации закладывают свои риски в «страховую маржу» и я просто ужаснулся. Самое неприятное, что «страховая маржа» – штука справедливая, от этого никуда не деться. Либо ты сам все добываешь, перерабатываешь и везешь на галактические рынки, либо даешь адекватную скидку тому, кто сделает это за тебя и понесет все риски. Весь секрет нашего процветания, как я понял этой ночью, заключался в том, что корпорации оценивали свою работу на Нова Эдемо как чрезвычайно низкорисковую, как оно и было. Громадные средства, сбереженные на безрисковых операциях, делились между нами и корпорациями, и это было замечательно для всех. Теперь… теперь просто беда. Ты еще учти, что корпорации вкладывали немалые средства в развитие данного «операционного пространства». Строили новые заводы, комбинаты, прочую инфраструктуру, призванную сделать бизнес еще более эффективным и выгодным. Расширяли масштабы. А когда Саламанка все это украл – многое пришло в упадок. Оборудование выходит из строя без продвинутых специалистов, надлежащего ухода и запчастей. Все это требует средств на амортизацию – но все эти издержки должны были быть распределены на срок в двадцать лет. Ну, я про срок правления Саламанки… И вот теперь получается, что Саламанка украл, скажем, продвинутый комбинат, а он уже пришел в упадок и не работает, там теперь наше собственное примитивное оборудование… Нам нечего вернуть, мы этот самый комбинат просто угробили. Какую-то пользу нам он принес, но… В общем, чтобы вернуть все на круги своя, нам придется выплачивать колоссальные компенсации, но за двадцать лет изоляции мы не то что сами ничего не скопили – мы в глубокой рецессии…

Я кивнул.

– Понимаю. И радуюсь, что моя работа закончится, когда Саламанка сдохнет.

Антон тоже кивнул.

– Угу. В общем, сегодня, скорей всего, мы установим контакт со следователем, Равенсхофф подсказал, как… Ты уверен, что готов с ним встречаться?

– Хоть сию секунду.

– Сию секунду не выйдет, а вот вечером – вполне вероятно. Эх, пойду сосну несколько часиков, наконец.

* * *

Аккурат в обед появились тревожные новости: Саламанка перешел к активным действиям.

Началось все с облавы, под которую попал засадной пикет. Бойцы ПЛА своевременно заметили противника и сумели уйти через джунгли пешком, врагу достался только их автомобиль и оборудование, включая заложенные у дороги мины. Командир группы сообщил, среди прочего, о бронеходе с бортовым номером «ноль-один».

Не прошло и часа, как под аналогичную облаву попал второй пикет, находящийся в сотне километров от первого. Второй группой руководила «Черная Пантера», так что последствия были тяжелее: два повстанца погибли. Правда, командир сумел частично отыграться: успешный подрыв мины повредил один из бронеходов. Правда, повреждения были незначительными: нам передали снимок из города, через который возвращалась группа «Черной Пантеры», на котором был запечатлен потрепанный бронеход. Густаво по нему оценил повреждения в три-четыре дня ремонта плюс кое-какие дефицитные запчасти. Негусто за двух бойцов, но лучше, чем совсем всухую.

У нас по этому поводу состоялся совет.

– Клин клином вышибают, – сказал я. – Раз Саламанка решил перейти в наступление, то почему бы нам не ответить ему тем же?

– При соотношении примерно один к восьми наступать сложно, – возразила Карла.

Я ухмыльнулся.

– А мы не скажем Саламанке об этой сложности. Вкратце, идея в том, чтобы несколько боевых групп обстреляли силы ССОНЭ примерно в одно и то же время. Блокпосты, караваны, оборонительные периметры у шахт и так далее. Суть замысла в том, чтобы в штаб противника с короткими интервалами поступили сообщения о нападении из кучи мест одновременно. Причем обратите внимание, что я сказал «обстреляли», а не что-то еще. То есть, наши атакующие группы на самом деле не должны что-то захватывать или наносить противнику ущерб, а просто обстрелять, и сделать эти таким образом, чтобы это было без риска для них самих. Подготовить план отхода, все такое. Если противник не понесет никаких потерь – ерунда, не в том замысел. Важно, что условная стратегическая карта во вражеском штабе внезапно вспыхнет огоньками от края до края. Что Саламанке доложат о множественных атаках. Что командование противника будет думать и гадать, в чем наш замысел и куда пойдет настоящая атака. Что будет поднят по тревоге крайней степени весь личный состав правительственных войск. И сделать все это нужно ночью, конечно же, чтобы находящиеся дома военные вскакивали, словно ошпаренные, и мчались на пункты сбора под слезы перепуганных жен и детей.

– Хм… Не совсем понятно, что мы тут выиграем, кроме испуга врага, – заметил Хуан.

Тут сразу же вклинился Кастильо.

– Ну, как минимум в моральном отношении выиграем. Все население заметит обострение борьбы, ССОНЭ напрягутся, а мы продемонстрируем способность нападать сразу везде и перехватим инициативу. Возможно, даже где-то что-то захватим, если нащупаем у врага какую-то слабину. Я-то о таком давно подумывал, но раньше мы не могли вести операции разрозненными силами из-за бронеходов. Но теперь Саламанка не сможет провести контратаку без подготовки, потому что теперь и у нас есть бронеходчик, которого противник боится. Я так думаю, что потеря еще пары-тройки бронеходов и их пилотов будет для Саламанки смерти подобна, не в военном смысле, но в моральном, а потому его бронеходы побоятся пойти в контратаку, не зная, где именно находится наш собственный бронеход.

Я покачал головой.

– Думаю, ты недооцениваешь Саламанку. Он вполне может не бояться меня, разделив свои силы на две части, непобедимые для меня. Семь-восемь машин, включая старую гвардию, охраняют его дворец, пока еще семь-восемь под командованием «Пантеры» идут в контратаку. Именно поэтому я говорил именно «обстрелять». Ударные группы должны навести шороху, в первую очередь заботясь о своем выживании, и быстро отойти, не дав противнику шанса опомниться и перейти в контратаку. Идеальные цели для атаки те, у которых личный состав заведомо не сможет преследовать наших бойцов. Например, солдаты в оборонительном доте или другом укреплении, будучи обстрелянными, не смогут покинуть это самое укрепление, потому что потеряют свое преимущество и поставят под угрозу охраняемый объект. Тут сгодится даже просто обстрелять конвой из бронемашин, потому что солдаты не побегут в лес преследовать наших людей. Каждый командир и каждый сержант будет думать, что подвергается полномасштабной атаке и вопить в рацию, прося подмоги немедленно и побольше…

– И таких воплей в штаб понесется вагон и малая тележка с короткими интервалами, – подхватила Дани, – и у штабистов уйдет время, чтобы понять реальную картину. Их ждут очень неприятные несколько часов, пока они будут подозревать худший вариант из всех возможных. Черт возьми, мне нравится эта идея.

– Это еще не вся идея, – сказал я.

– Что еще?

– Я действительно буду сидеть где-то в засаде и ждать, чтобы ударная группа бронеходов куда-то выдвинулась на подмогу. Если они выдвинутся не туда, где я нахожусь – тогда я действительно иду развивать наступление. Именно поэтому важно, чтобы у всех ударных отрядов был план безопасного и быстрого отхода. И пусть бронеходы Саламанки прогуляются впустую, а я где-то наломаю дров. Вопрос только в правильном выборе места для атаки.

Вечером Густаво и два его помощника закончили возиться с плазменным резаком и сваркой и позвали меня осмотреть то, что у них получилось.

А получилась у них конструкция предельно простая и при этом настолько же предельно уродливая: они сварганили нечто, по габаритам похожее на гроб, неуклюжее и не эргономичное. С одного торца точит ствол пушки, с другого – приварена рукоятка со спуском от обычной «тринашки», которых у нас имеется в достатке после моего первого боя. Ну и пара рукояток для хвата левой рукой, одна снизу, другая сбоку.

Быстро осмотрев это произведение кустарного гения, я задал закономерный вопрос:

– Слушай, Густаво, а как тут перезаряжать?

– А никак, – отозвался инженер. – Тут, понимаешь, вариант, предназначенный для броневика, у него боепитание из автомата заряжания, беззвеньевое. Снаряды в автомат укладываются заряжающим, в бою пушка перезаряжается автоматом заряжания, пополнение снарядов возможно только вне боя. Ни о какой магазинной перезарядке нет и речи, поскольку магазин к такому калибру никакой заряжающий не сдюжит. И переделать в магазинное боепитание не получится, потому что автоматика орудия работает от электропривода, и там наворочено так, что ой-ой-ой. То есть, если б я был в своей мастерской в столице и со своей командой инженеров – у меня получилось бы, но все равно не быстро. Тут у меня ни цеха, ни инженеров. Потому вот тут сбоку есть люк, через который заряжающий сможет дозарядить автомат подачи вне боя… теоретически.

– Теоретически? – переспросил я, предчувствуя подвох.

– Ага. Потому что на практике автомат вмещает двадцать восемь снарядов, а боекомплект «Пумы» – сто двадцать выстрелов, из которых несколько было потрачено. Бронебойно-подкалиберные, бронебойно-зажигательные – по тридцать, фугасно-осколочные – шестьдесят. Ну а ты только первыми стреляешь, так что в твоем распоряжении тютелька в тютельку двадцать восемь снарядов. Один полный боекомплект, и дозарядить попросту нечем.

– Ну ладно, двадцать восемь подкалиберных «ломиков» мне на один бой должно хватить. Ты еще не испытывал?

– Еще нет, но так как в конструкцию изменений не вносилось, то должно все работать. Мы просто упаковали пушку в этот вот «кожух» и смонтировали внутри систему электропитания. Электропитание как раз проверено, Сабрина три часа кряду сидела и клацала – ни единого сбоя в подаче напряжения на электроспуск и автоматику. Так что нам осталось только испытать.

– И пристрелять.

Густаво неопределенно пожал плечами:

– А вот это вряд ли. Прицельные приспособления настроены идеально, «мягкая пристрелка». Я просто сделал в ствол «патрон» с лазерной указкой, под ствол смонтировал вторую, а затем крутил подстроечные болты до тех пор, пока точки обоих лазеров на пятьдесят метров легли строго на том же расстоянии друг от друга, на котором находятся оси указок. Идеальная соосность. Потом так же крутил винты целика и мушки, пока ось прицеливания не стала строго соосной лазерам. Осталось сделать несколько пробных выстрелов и проверить, не попустились ли винты. Сейчас они закреплены термокомпаундом, как только ты проверишь – я их запаяю намертво «холодной сваркой».

Я проследил, как именно Густаво и его помощники заполняют автомат бронебойно-зажигательными и готовят систему к стрельбе, затем залез в кабину и запустил системы «Мародера» в состояние готовности.

Тут появился Кастильо, а с ним еще куча любопытных.

– Антон, вокруг лагеря посторонних нет? – спросил я.

– Можешь палить, у нас пикеты и камеры на много километров вокруг. Мы сами на стрельбище немало постреляли, когда готовились.

– Ага, сравнил свой автомат с моим, – усмехнулся я.

– Один хрен до ближайшего шоссе тридцать километров, проселочных дорог нет. Мы по факту за пределами обжитой территории, пусть всего на пару десятков километров.

На стрельбище, куда забрело почти все население лагеря, я немного приноровился управляться с новой моделью оружия, прочувствовал, где у нее центр тяжести, проверил, не цепляет ли угловатый корпус «гроба» за выступающие элементы корпуса «Мародера» – вроде все путем. Да, эргономика хромает, да, штука слишком громоздкая по сравнению с лучшими – да и с худшими тоже – моделями современных стволов для бронеходов. Но если все пойдет хорошо – мне этот «гроб» только на один бой и нужен, дальше я разживусь теми стволами, что сейчас Саламанка дал своим бронеходчикам. Ну и за спиной в держателе запасные укороченные «тринашки» на крайний случай. Эх, жаль, нет пробойника…

Мишенью мне послужил корпус ржавого трехосного грузовичка, на котором и раньше немало так поупражнялись в стрельбе. Я сделал несколько выстрелов прицельно – все попадания куда целился. Оружие подкидывает, но не сильно, привык с первых же выстрелов, я и с более норовистыми стволами накоротке. Затем от пояса «отработал» быстрой серией, выбив из корпуса движок, еще несколько раз всандалил в то, что от этого двигателя осталось, а последними выстрелами отстрелил все три колеса с ближнего борта.

В принципе, ничего так ствол. Мушка и целик по форме скопированы с нормального оружия, Густаво не стал пороть отсебятину. Целиться легко, сложнее только делать быстрые серии прицельных выстрелов, но это если стрелять на большие дистанции. Если до полусотни метров – то все просто, лазерная указка мощная, пятно от луча очень хорошо видно.

Моя стрельба вызвала у зрителей заметное одобрение: шутка ли, так быстро и точно из такого-то калибра. Я-то и из «пятидесятки» выдам в два раза лучший результат – но из нормальной «пятидесятки», созданной отличными оружейниками. Только эти люди, никогда не выбиравшиеся из своей Жопы Орла, сроду не видали нормального бронеходчика, им не с чем сравнивать. Попадаю в грузовик из пушки – я крут. А то, что это сравнимо со стрельбой нормального бронеходчика из хорошего ствола, им невдомек.

Впрочем, корявый «самопал» – не проблема, поскольку отнюдь не стрельба моя сильнейшая сторона. На свете полно бронеходчиков, стреляющих лучше меня, но самый живучий и знаменитый бронеходчик Содружества все-таки я, а не они.

И да, надо отдать должное Густаво: у него получилось много лучше, чем я ожидал. Я рассчитывал на куда более скромный результат, и он меня все равно устроил бы.

Высовываюсь из кабины и показываю инженеру большой палец:

– Отличная работа, Густаво. Я думал, будет хуже.

Густаво улыбается, рядом с ним Сабрина так и вовсе почти что светится от гордости, будто это она самолично этот ствол собрала. Правда, как только я попытался нащупать зрительный контакт, девочка моментально стерла с лица улыбку и сделала вид, что вообще смотрит куда-то мимо меня.

Заведя «Мародера» обратно в ангар, я спустился на землю и сказал Антону:

– Вот тебе дополнительная тактическая возможность: если удастся разделить бронеходы Саламанки хотя бы на четыре группы, чтобы в группе не более четырех машин, то я готов встретиться с такой группой при условии отсутствия у противника иных преимуществ, кроме численного. Самый простой способ – перехват возвращающейся группы. Но для этого нам нужна база ближе к столице.

– Угу. И еще куча всего, в том числе заблаговременное знание, где и когда окажется нужная нам группа. Ясновидец-предсказатель нам бы не помешал, да.

– Можно справиться без ясновидца, если удастся имитировать хотя бы три мощные атаки на три разных важных объекта одновременно. Тогда Саламанка будет просто вынужден делить бронеходы на четыре группы, у него не хватит яиц остаться в столице без защиты. Пятнадцать на четыре – хоть тресни, но не более четырех машин в группе.

Тут подошла Дани и с ходу заметила:

– Можно разделить на три по пять и отправиться с одной из них. Правда, если Саламанка так сделает, то мы его очень сильно недооценили… Кроме того, он может разделить на неравные группы, например, три по три и шесть. И если получится так, что наша засада будет на объекте, куда пойдут шесть – усилия и жертвы будут напрасны.

– Значит, надо вынудить противника делить группы так, как нужно нам, – сказал Антон. – Мы можем как-то подгадать с расстояниями. Если одна атака будет ближе к столице, а две дальше, то подмога на ближний объект не будет самой сильной, ведь подвести наши силы так близко к столице труднее и отступать оттуда будет труднее, а значит, мы всерьез атакуем какую-то из двух дальних… Так должен подумать Саламанка.

Я покачал головой:

– Не должен. Очевидно же, что у нас только один бронеход, так? Мы пытаемся создать себе идеальные условия для атаки, так? Один атакующий бронеход и одна цель из трех, отличающаяся от двух других. Тут интуитивно понятно, что мы собрались атаковать ближнюю цель.

Антон нахмурился:

– Ты всерьез полагаешь, что Саламанка догадается?

29. Допрос

Антон нахмурился:

– Ты всерьез полагаешь, что Саламанка догадается?

– Даже если не догадается он – догадается «Черная Пантера». Слишком долго выживает в этой профессии, это полностью исключает любые шансы, что она дура или даже просто среднего ума. У нее точно есть опыт противодействия партизанам, это и так ясно.

– Тогда как?

– Две ближние и одна дальняя. Дальняя цель, разумеется, ложная.

– Ну, тогда Саламанка подумает, что мы атакуем дальнюю, это удобнее для нас, – сказала Дани. – Однако есть шанс, что на ту из двух ближних, которая будет основная, пойдет по какой-то причине группа, непригодная для атаки. Снова усилия и потери впустую.

Я улыбнулся:

– Два варианта. Первый – две ближние цели относительно рядом и наша база между ними. Можно догадаться, что мы собрались сделать засаду именно там, но есть шанс, что все-таки дальняя – наша цель. То есть, неочевидно, какие варианты тут вероятнее. В то время как истинной целью может стать военная база, на которой вообще не останется бронеходов, ибо последние три будут охранять дворец Саламанки.

– От дворца до базы на окраине – примерно минут двадцать пять для бронехода.

– Знаешь, чего я там наворочу за это время? В общем, мы можем долго играть в угадайки, но бывают игры, в которых не может быть плана. Камень-ножницы-бумага тому пример. Любые рассуждения о тактике противника в ней равновероятны. И тут та же фигня. Не бывает стопроцентного верняка на войне, разве что стопроцентная смерть в некоторых случаях. Надо рисковать. Потери – да, будут, но я давно уже сказал, что победа стоит жизней, и не заплатить не получится.

В этот момент в палатку вошел радист и сказал:

– Ансельмо сообщил, что у него все прошло по плану.

– Отлично, – обрадовался Кастильо. – Значит, вечером привезут следака.

– Главное, чтобы при нем не было маячка, – заметил я.

Антон ухмыльнулся:

– Не будет. Рамон позаботился, чтобы у нас появились антишпионские штучки.

* * *

Поздно вечером следователь прибыл: высокий тип в форме военной полиции, в руке чемодан с детектором лжи, на голове капюшон, закрывающий глаза. Кажется, я уже знаю, кто это. Его сразу же провели в палатку, усадили напротив меня, после чего сняли с головы капюшон и мы сразу же друг друга узнали: не кто иной, как Григор Собеский, едва ли не самый талантливый и опытный из военных следователей Содружества.

Затем все лишние вышли, кроме нас, остались только Антон и Дани.

– Здравия желаю, господин полковник, – сказал я. – Как прошел полет?

– Замечательно, ведь я же люкс-классом летел, а не в медицинском отсеке, – отозвался он без тени иронии или усмешки и перешел на русский: – мне сказали, что вы собираетесь дать объяснение. Сразу же и приступим?

– Конечно, – согласился я, тоже переходя на русский.

Смена языка общения, конечно, не помешает Кастильо и Дани: у обоих в руках планшеты, будто невзначай, а на них, ясное дело, переводчики запущены.

Следователь поставил свой чемодан на стол и открыл его, вынув кипу проводов и датчиков. На то, чтобы закрепить все это у меня на лбу, висках и запястьях, у него ушло всего минуты три.

Полковник развернул чемодан так, чтобы экран детектора был виден только ему, но не Антону и Дани, щелкнул кнопкой.

– Начинаю калибровку. Сержант Ковач, я задам вам десять вопросов, на каждый из которых вы должны ответить «нет» безотносительно правдивости этого ответа. Вам понятно?

– Нет.

– Что именно в этой инструкции вам непонятно?

– Нет.

Дани захихикала в кулак, Антон улыбнулся в бороду, непробиваемым остался только следователь.

– Гляжу, вы очень буквально выполняете инструкции… Жаль только, что подобная дисциплина у вас проявляется выборочно.

– Я всегда добросовестно выполняю приказы, предписания и инструкции, господин полковник, если они не идиотские и не идут мне во вред. Какой там третий вопрос?

Он задал мне еще семь вопросов, на которые сам точно знал ответы, затем еще десять, на которые велел мне отвечать «да».

– Калибровка завершена, – сказал Собеский и уселся на свой стул. – Начинаем процедуру допроса. Итак, сержант Ковач, я прибыл по приказанию министра обороны с целью расследовать обстоятельства вашего предполагаемого похищения либо дезертирства. Что вы можете сообщить в связи с этим?

– Я, сержант бронеходных войск Содружества Кирин Ковач, нахожусь здесь с целью свержения диктаторского режима Гектора Саламанки и участвую в боевых действиях в составе Народной Освободительной Армии, в которую вступил без принуждения. Что касается так называемого дезертирства, то это совершенно идиотское обвинение. Я в отпуске и подписку о невыезде не давал. Надеюсь, это заявление снимает большую часть вопросов, господин полковник.

– Появляется больше вопросов, чем снимается. Нам удалось установить, что вы прибыли на борт корабля, доставившего вас сюда, в бессознательном состоянии. Это действительно так?

Вопрос, на самом деле, плевый.

– Да, все верно, именно так я сюда и прибыл, в медицинском контейнере аппарата искусственного поддержания жизни. И предвидя ваш следующий вопрос – а как еще я мог бы попасть на планету, если единственный космопорт контролируется врагом? Если бы я въехал как обычный турист – Саламанка вполне сложил бы дважды два и завернул меня обратно. Благодаря капсуле меня провезли по документам Рамона Меркадо, а таможенникам не пришло в голову открыть капсулу и снять с меня дыхательную маску. Кстати, как там у самого Меркадо дела? Он арестован?

– Он скончался еще до того, как мы его арестовали, – сухо ответил Собеский.

– Предсказуемо… Да там невооруженным взглядом было видно, что он на ладан дышит… Следующий вопрос, господин полковник?

– Верно ли я понимаю, что этот Рамон Меркадо прибыл с целью уговорить вас примкнуть к повстанческому движению на Нова Эдемо и вы согласились на это добровольно, а не были похищены?

Так, он начинает «пристреливаться». Стоит ему задать простой вопрос в лоб, например, «вас похитили?» – и все, вывернуться будет туго. Но следак пока только пытается понять общую картину и лишь затем начнет «стрелять прицельно». Моя задача – не дать ему этого сделать, отвечая «на упреждение», до того, как он задаст неудобный вопрос.

– Тут все не совсем однозначно, господин полковник. Термин «добровольность»… не вполне уместен. Последнее, чего я хотел, вернувшись с одной войны – так это угодить на другую. Да, я хотел бы сейчас находиться дома, а не на задрипанной планетке в Жопе Орла. Но увы, есть один фактор, который вынуждает меня находиться тут и делать то, что я делаю, а не то, что хотел бы делать.

Кастильо и Рохас, как мне показалось, напряглись, полковник вопросительно приподнял бровь:

– В чем заключается неполная добровольность, в таком случае?

– Не в чем, а в ком. В Гекторе Саламанке. Дани, покажи господину полковнику видеозапись.

Собеский оказался в душе все же больше военным, чем ищейкой: он смотрел видео, скрывая свое отвращение еще менее тщательно, чем тот же Равенсхофф.

– Теперь вы знаете, что именно меня тут держит, господин полковник, – сказал я, когда тот положил планшет на стол.

Он тяжело вздохнул.

– Да, гнусно, что тут еще сказать. Только это… понимаете, Кирин, Млечный Путь большой, обитаемых планет в нем тьма, и неблагополучных много больше, чем благополучных. Каждый день где-то идут гражданские войны, междоусобные конфликты, протесты, демонстрации. Каждый день и каждый час происходят насильственные смерти, где-то людей забивают дубинками, где-то давят танками. С этим ничего не поделать, ибо люди есть люди, и не все они просвещены и высококультурны. Ваше решение принять участие в борьбе против здешнего диктатора выглядит… странно. «Крестовый поход против Вселенского Зла» – начинание благородное, но бессмысленное. Почему вы решили начать его именно с Нова Эдемо?

Я хмыкнул.

– Нет никакого крестового похода. Я что, похож на Дон Кихота, сражающегося с мельницей? Да, человеку никуда не деться от своей природы. Каждый день тут и там людей забивают дубинками и давят танками. Но скажите, а вы знаете еще хоть одно место в галактике, кроме Нова Эдемо, где мирные демонстрации подавляют бронеходами? Причем в буквальном смысле слова?

Полковник пожал плечами:

– А разве есть разница, переехать человека танком или наступить бронеходом? Один же хрен.

– Задавленному – один. А мне – не совсем. Когда демонстрацию давят танками – ну, ничего необычного, ведь внутри танка сидит обычный выродок. Их, выродков, готовых выполнять любой приказ, в любой армии примерно равная пропорция. Ну потому что сволочей на любой планете и среди любой нации примерно один и тот же процент, люди везде люди. Только эта статистика не работает в случае бронеходчиков. Бронеходчик везде – благородный рыцарь нового времени. Сволочи среди нашего брата – явление редкое, они к тому же и живут еще меньше, чем остальные. Даже пиратские бронеходчики – эдакие современные раубриттеры, то есть хоть и разбойники, а все-таки рыцари, чтящие кодекс и имеющие базовые понятия о чести и о том, что еще так-сяк, а что уже за гранью. И только тут, на Нова Эдемо, как-то так получилось, что бронеходчики – не элита, не благородные люди, не цвет нации. Тут бронеход – не рыцарский доспех, а просто боевая техника, в которую можно посадить такого же урода, как тот, который на танке по толпе катается. Это и есть камень преткновения. Мне, на самом деле, не то чтоб было большое дело до Саламанки лично: в галактике полно жестоких диктаторов, я это понимаю. Проблема в идее, по которой бронеходчик – просто солдат, а бронеход – просто техника. Мне глубоко неприятна даже мысль о том, что однажды я услышу за спиной шепот вроде «а ты слыхал, на Нова Эдемо бронеходчики давят мирные демонстрации? Интересно, а наши на такое способны?». Моя война не только и не столько против здешнего диктатора, сколько против здешней идеи касательно бронеходов и бронеходчиков. Я собираюсь популярно объяснить всем, кому потребуется, что такое «кодекс бронеходчиков», почему он обязателен к соблюдению и что бывает с теми, которые его не чтят. И… знаете, давить мирные демонстрации с детьми – это в любом случае за гранью зла.

Собеский усмехнулся.

– Все-таки, вы похожи на Дон Кихота, Кирин.

– Может быть. Меня облачили в доспехи и назвали благородным рыцарем – я пытаюсь соответствовать. Noblesse oblige, как-то так. Есть еще вопросы, господин полковник?

– К вам – пожалуй, что нет. Вот к самой видеозаписи – да. Вы ведь не видели происходящего собственными глазами, так?

– Ясно что не видел, это произошло еще год с чем-то назад.

– То есть, гарантий подлинности вам никто не предоставил, верно?

– Мой бронеход помогает обслуживать девчонка, которая была там, на той демонстрации. Можем позвать ее, и она вам под детектором расскажет, подлинные это события или подделка.

Полковник проглотил мою наживку со скоростью голодного дунклеостея[1]:

– Ложь!

Я мрачно ухмыльнулся в ответ.

– Конечно ложь, я приврал немножко для красного словца. На самом деле она ничего вам не расскажет, потому что не разговаривает с того момента, как бронеход раздавил ее отца в шаге от нее самой.

Полковник, глядя на экран, убедился, что мое оправдание полностью прошло проверку и вздохнул.

– Только все-таки это не наша война, Кирин.

– Согласен наполовину. Она явно не ваша. А вот за себя я решу сам, без вас.

– А дело-то не во мне, дело в ОЛП-пакте. Это не наша война с юридической точки зрения. Потому вам придется вернуться домой.

– Хрен там, – четко сказал я.

– Это приказ, сержант.

– Засуньте его себе в жопу, Григор.

От такого поворота Антон вытаращил глаза, Дани поперхнулась слюной, у полковника полезли вверх брови.

– Что это вы себе позволяете, сержант Ковач?!

– А дело не во мне, дело в ОЛП-пакте, – передразнил я следователя. – Здесь нет сержантов и полковников. Пять минут назад вы установили, что я участвую в восстании по собственной воле, выполнили свою задачу, с которой были сюда посланы, и тем самым исчерпали юридические основания, на которых должностное лицо суверенного государства может находиться на вольной планете. А потому вы уже пять минут находитесь тут как турист, Григор. Все, здесь вы больше не полковник Содружества. У вас больше нет тут никаких полномочий, ОЛП-пакт лишает вас любой возможности отдавать мне приказы, ибо приказ полковника Содружества, отданный сержанту Содружества на территории вольной планеты, сам по себе есть нарушение ОЛП-пакта.