Текст книги "Искатель, 2010 №4"

Автор книги: Виталий Забирко

Соавторы: Владимир Лебедев,Алена Дашук,Владимир Соколов,Валентин Пушкин,Сергей Луговой,Василий Щепетнёв,Аркадий Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Бабка склонилась к Зое и зашептала:

– Снял он его, снял. Слышишь? Снял. Во двор вынес.

Зоя осталась безучастной – в ступоре. Бабка засуетилась, снова вернулась к окну.

Ерохин завернул тело в пленку, обвязал веревками, глянул на стариков за забором, те не успели спрятаться, так и застыли с искаженными ужасом лицами.

Это была одна из тех мух, что уже залегли в зимнюю спячку. Но вот в доме в первый раз по-настоящему жарко протопили русскую печь, и анабиоз как рукой сняло. Теперь бедная муха заведенной нежитью кружила под люстрой и, видимо, сильно мучилась головной болью – обычное дело, если не вовремя разбудили и она просто перестала понимать, что теперь происходит в мире – резвится ласковый май или зябко поеживается поздний октябрь. Дамире очень хотелось прихлопнуть надоедливую муху, но ей это было не по силам – на инвалидном кресле не подпрыгнешь. Хорошо бы попросить Леньку, но еще не улеглись страсти после недавнего спора. Не то чтобы Ленька был особенно вредным пацаном, но в свои восемь лет он категорически отказывался слушаться тринадцатилетнюю сводную сестру и на всякую просьбу Дамиры сначала отвечал неизменным «нет», а только потом задумывался, о чем это, собственно, его попросили.

На коленях у Дамиры лежал фотоальбом. Она листала страницы, рассматривала снимки, тайком плакала. У нее за спиной, развалясь на русской печи, покачивал ногой Ленька Ерохин. Ленька учил стихотворение. Дамира невольно слушала, как он бубнит дремотным голосом:

– Небо кроет мглою... м-мглою... Буря мглою кроет небо...

Дамира смотрела фотографии, которые хранили память о том, что когда-то у нее, у Леньки, у папы Гриши и у мамы Гали была совсем другая жизнь. Она уже стала забывать своих родителей. Ее родной отец, бравый молодой мужчина, был другом и сослуживцем Ерохина. Вот они оба – в военной форме с оружием под знойным солнцем. А вот семейный праздник в таджикской деревне – пестрые халаты, бабушки, дедушки, многочисленные дядьки, тетки, двоюродные и троюродные сестры. Тогда было очень шумно, и запахи были очень острыми. Как это не похоже на их теперешнее существование.

Ленька завозился на печи, меняя положение – чтобы не поджариться.

– Буря мглою небо кроет, вихри снежные вертя, то, как зверь, она застонет, то... завоет, как дитя...

Дамира утерла нос, слезы и, стараясь не выдать свое состояние голосом, поправила сводного брата:

– Ленька, ты все переврал.

– Что я переврал? – тут же огрызнулся Ленька.

– То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя, – поправила его Дамира.

Ленька взял книгу, раскрыл, посмотрел, хмыкнул:

– Подумаешь, какая разница?!

Дамира обернулась к нему с иронией в глазах:

– Ленька, ты зря конфеты под подушкой спрятал: печка же горячая, они растают.

Ленька замер на секунду, резко перевернулся, сунул руку под подушку и вытащил размякшие, потекшие конфеты в липких фантиках, от досады плюнул.

Ерохин прошел от сарая в огород, глядя под ноги, медленно двинулся по тропинке среди перекопанных грядок. В окне Зоиного дома замелькало лицо соседской бабки. Она пряталась, снова появлялась, напряженными, испуганными глазами следила за капитаном. Через заднюю калитку Ерохин выбрался за пределы огорода, осмотрел распаханную картофельную делянку, что-то заметил, направился к крайней борозде, присел. На сдобренной торфом черной земле четко отпечаталась, судя по рисунку, подошва обычного армейского ботинка. Ерохин достал из кармана маленькую рулетку, снял размеры отпечатка, ощупал его пальцами – след был достаточно свежий, не успевший замерзнуть. Ерохин встал и пошел вдоль межи, по которой, видимо, и уходил от дома обладатель ботинок, но никаких других явных улик Ерохин не обнаружил. Остановившись у кромки, за которой начиналась небольшая луговина с пожухлой травой, Ерохин посмотрел в темнеющую глубину леса, прислушался. Только ветер шумел в деревьях. Прильнув к стеклу, из дома за Ерохиным страшными глазами наблюдала бабка.

На разделочную доску упал большой кусок свежего мяса. Жена Ерохина, Галя, принялась этот кусок разделывать. При готовке ужина ей охотно помогала Дамира – шинковала лук и плакала. Из соседней комнаты доносилось Ленькино бормотание:

– Буря мглою небо кроет...

Галя перестала резать мясо, вдруг посмотрела на девочку:

– Слушай, Дамира, а почему гуляш? Давай приготовим беляши!

Дамира с энтузиазмом утерла слезы:

– Беляши?!

– Конечно! Когда мы в последний раз готовили беляши?

Девочка задумалась, погрустнела:

– Сто лет назад.

Галя кивнула в сторону русской печи, с которой доносилось Ленькино бормотание:

– Зови рабочую силу!

Дамира улыбнулась:

– Ленька!

– Ну?! – откликнулся тот с явным неудовольствием.

– Беляши хочешь?

Возникла недолгая пауза, потом они услышали, как Ленька спрыгнул на пол и быстро прошлепал босыми ногами на кухню.

– Хочу!

– Тогда давай мясорубку.

Вернувшись во двор и проходя мимо покойника, Ерохин еще раз глянул на его резиновые калоши. Потом осмотрел всю обувь на крыльце дома, но ничего похожего на подошву стандартного армейского ботинка не нашел.

Ленька усердно крутил ручку мясорубки, Дамира подкладывала ему куски нарезанной телятины. При этом Ленька всякий раз убыстрялся, как бы стараясь прихватить палец сестры, и та смотрела на него осуждающе, вздыхала – какой ты, мол, глупый и противный мальчишка. Галя замешивала тесто. Поняв, что ему не удастся пустить на фарш пальцы Дамиры, Ленька начал декламировать, пытаясь придать голосу пугающие нотки:

– То по кровле обветшалой вдруг соломой зашуршит, то, как путник запоздалый, к нам в окошко постучит...

Ленька оторвался от мясорубки, незаметно макнул руки в фарш и угрожающе распростер их над сестрой:

– У-у!

Ерохин поднялся по крыльцу, вошел в дом, у порога наткнулся на ведро с клюквой, бросил в рот несколько ягод – они лопнули на зубах, заставили поморщиться от резкого кислотного вкуса. Из комнаты ему навстречу появилась бабка. Ерохин посмотрел поверх ее головы:

– Как хозяйка?

Бабка зашептала:

– Григорий Петрович, не трогал бы ты ее сегодня. Не в себе она... как парализованная. Таблеток много выпила. Я тебе сама все расскажу.

Ерохин прошел в кухню, чуть отодвинул шторку, которой был завешен дверной проем в соседнюю комнату, заглянул. Зоя неподвижно лежала поверх покрывала на высокой кровати. Ерохин сразу заметил ссадину на ее лице, отошел к столу, сел, бабка плюхнулась напротив. Капитан осмотрелся:

– Рассказывай!

Бабка заговорила таинственным полушепотом:

– Ровно в пять часов. Я гляжу из окна своего дома – Зоя идет. В лесу она за клюквой была. А ушла в начале третьего. Когда она ушла, Никита... это, – она перекрестилась, – покойный... во дворе работал, видела я его. Вот. Складный мужик-то был. Все у него споро получалось. Чего вдруг надумал?

Ерохин не перебивал, бесстрастно выслушивал рассказ бабки, а та, добравшись до кульминации, выпучила глаза:

– И я гляжу, минуты три, как Зоя-то из лесу прошла с ведром. Крик! Прям нечеловеческий такой! Я – что, чего? Нас тут всего, ты знаешь, семь человек всего. Побежала, глядь – Зоя-то сидит у дверей сарайки, стонет. Я к ней, а она сказать не может, только так головой показыват – там, мол, там. Ну, я туда. В темноте-то сразу не разглядеть. А потом глядь – а он висит. И язык уж вывалился. Все!

Мутная тишина заполнила комнату. Слова, заряженные жутью, медленно плавали по ней, ударялись о стены, о потолок и пол, отскакивали от стола и буфета, колыхали занавеску на окне и тщетно пытались проникнуть внутрь Ерохина. Наконец их вынесло сквозь печное поддувало на октябрьский холод. Ерохин с шумом выдохнул – чтобы разогнать это наваждение – и заговорил будничным тоном:

– В деревне были чужие?

Бабка ответила незамедлительно:

– Никого! Я, сам знаешь, чуть малейший шум – сразу к окну.

Она стала загибать пальцы:

– Дед Филиппыч из крайнего дома выходил на скамейке сидеть. Старики Устиновы во дворе у себя копошились. Помидоры у них нынче плохо родились, все побило какой-то фитой. И медведка зверствует, прям все пожират и пожират. Он-то у нее из ума выживает: боится руки в землю совать – как бы не отгрызли. Короче, я уже всех прошла – никто никого не видел. Не было у нас тут никого чужих. Не было.

– Ладно. А что за царапина на лице у хозяйки?

– Этого не знаю. Чего не знаю, того не знаю, придумывать там или что – не буду. Может, в лесу за ветку каку зацепилась. Когда клюкву собирать, оно всяко быват.

Ерохин поднялся со стула:

– Передай хозяйке, что завтра я к ней приеду. Чтобы дома была. А тело я в район отвезу, на экспертизу. Понятно?

– Да, – горестно вздохнула старуха, поправила платок и как бы смахнула со своего лица все нарочитые страхи, озаботившись насущным настоящим, – что ж теперь будет-то, что будет – ведь ей третьего мужика хоронить. Третьего.

Из всемирной хроники нерасследованных происшествий

и нераскрытых преступлений

Сюжет испанского телевидения.

Яхта «Малышка Эвилин» считалась самым надежным судном на острове Фуэртевентура. Но 19 августа она бесследно пропала. Это был самый благоприятный день для морских круизов под парусом, и ничто не предвещало плохих известий. «Малышка Эвилин» вышла, чтобы отправиться в Санта-Крус-де-Тенерифе, но больше ее никто не видел. Эта яхта считалась самым надежным судном на острове Фуэртевентура. Но, возможно, все дело в том, что принадлежала она, как пишут газеты, весьма загадочной личности – Алехандро Сэро, который еще недавно был русским гражданином Александром Серовским. Сеньор Серов-ский обладал огромным состоянием. Говорили, что он один из главных сибирских мафиози и на его совести немало человеческих жизней. Вместе с сеньором Алехандро Серо исчезли и несколько его охранников. Прощай, «Малышка Эвилин», судя по всему, нам тебя больше никогда не увидеть.

Уже совсем стемнело, когда по той же грунтовой дороге, но в обратном направлении и на малой скорости Ерохин вывозил на мотоцикле тело висельника. Ногами вперед, завернутое в полиэтиленовую пленку, оно лежало привязанное к доскам, которые Ерохин закрепил поверх люльки. Оно всякий раз покачивалось, когда «Франкенштейна» встряхивало на колдобинах. Так они долго ехали сквозь густой и холодный черный мрак, и луч фары пробивался лишь на несколько метров вперед. Под колесами хрустел лед, пленка шуршала на ветру. И в этой тревожной обстановке Ерохин думал о прошедшем лете, в течение которого под этой пленкой этот покойник выращивал помидоры, огурцы, перцы или что там еще. Потом, наверное, на пару с женой они их мариновали и представляли, как на новогодние праздники поднимут из погреба банки, выловят из рассола упругие, аппетитные овощи – к мясу чушки, которая давно вошла в нужную кондицию и просилась под нож, или к телячьей требухе. В общем, ничего особенного от этой жизни не ждали – хотели тихого домашнего счастья на фоне сельского ландшафта. Не случилось...

В районе вешались и раньше – об этом не раз говорили на совещаниях, но причины таких происшествий всегда лежали на поверхности. Обыкновенно, это был алкогольный делирий или психические состояния, связанные с ним. А что здесь? Неужели убийство? Убийства тоже случались, но в девяти случаях из десяти все на той же пьяной почве, в ходе бытовых разборок – не то сказал, косо посмотрела, не хотела дать, взял лишнего, отказалась одолжить... Редкостью были убийства во время грабежа, при отъеме пенсии, при попытке увести скотину.

В Романово Ерохин не стал никого расспрашивать об армейских ботинках – местные старики такую обувь не носили, а чужаков не видели. Но кто-то же оставил след. Повешенный был трезвым, повешенный собирался жить. Может, временное помутнение рассудка? Пожалуй, так бы и порешили, если бы не отпечаток на картофельной делянке. Кто мог забраться в такую глушь, чтобы тайком убить человека, сымитировав суицид? Кем был этот Никита? И как на самом деле получилось, что эта Зоя в третий раз стала вдовой?

Тикали ходики. Свесивши ноги с печи, посапывал Ленька. На кровати беспокойно спала Дамира. Рядом неуклюже приткнулось ее инвалидное кресло. Галя сидела на кухне, вязала, ждала мужа. Наконец донесся собачий лай, который тут же сменился радостным скулежом. Галя прислушалась – легкий стук двери, и в дом зашел Ерохин. Она поспешила к нему, приняла бушлат, повесила на крючок в передней. Он разулся, умылся под рукомойником. Галя подала ему полотенце, заговорила шепотом:

– Поздно. Дети очень хотели тебя дождаться.

– Труп в районе сдавал... на экспертизу.

– Только и разговоров у нас в деревне, что про этого покойника...

Ерохин вытер руки, прошел к столу, сел. Галя вынула из печи и поставила перед ним накрытое салфеткой большое блюдо.

– Знаешь, что говорят?.. Говорят, что ведьма она, эта баба. Зоя, да?.. Уже третьего мужика угробила.

Ерохин сдернул салфетку с блюда, удивился:

– Беляши?

Галя села напротив.

– Фермер из Никольского сегодня мясо привез – килограммов пять. Говорит, мужу вашему за помощь спасибо. А он знает, за какую.

Она посмотрела на Ерохина, ожидая, что он расскажет ей о том, что имел в виду фермер, но Ерохин только пожал плечами, взял беляш. Галя покорно приняла его нежелание говорить о визите фермера, вздохнула:

– Дамира и Ленька сегодня весь вечер вспоминали, как мы в Бадахшане беляши готовили и самбусу. Скучают по горам. – В ее голосе зазвучала тревога: – Бабки деревенские говорят, что лучше тебе не связываться с этой ведьмой. Все равно, мол, ничего не докажешь – спишут на самоубийство. А зато она может тебе всякого сделать. Так и говорят.

Ерохин заметил в жене скрытое напряжение, доел беляш, вытер салфеткой руки.

– Это все новости?

Галя неопределенно пожала плечами:

– Заварю тебе зеленый чай.

Она попыталась встать, но Ерохин удержал ее движением руки. Он точно знал, что причиной ее тревоги не могут быть слухи про ведьму, которые так охотно разносят местные старухи.

– Ну, говори, что еще?

Галя опять вздохнула, помолчала, собираясь с духом.

– Сегодня смотрела по телевизору новости. Джурабеков – в Душанбе. Приехал из Афганистана в составе оппозиции.

Ерохин глянул внимательнее, спросил тихим голосом:

– Джурабеков? Живой? Ничего не перепутала?

Галя отрицательно покачала головой:

– Рахматулло вошел в состав коалиционного правительства. Джурабеков при нем правая рука. Я видела его на экране.

Во дворе заголосила собака. Ерохин медленно поднялся, взял из блюда беляш.

Когда он вышел на крыльцо, какие-то тени как будто метнулись по улице. Из темноты вынырнула и завертелась у ног хозяина собака.

– Джурабеков, – произнес в задумчивости Ерохин и бросил беляш собаке.

После столь напряженных суток, какими выдались вчерашние, Ерохин мог запросто проспать часов до десяти утра. Обстановка на участке позволяла – сообщения о происшествиях обыкновенно приходили после полудня, когда начинали чудить уже хорошо похмелившиеся или – наоборот – ищущие чем похмелиться деревенские мужики. В таких случаях Дамира и Ленька тихо завтракали и уходили на улицу – чтобы случайным спором не разбудить отца. Но сегодня день начался иначе. Ерохин закончил бриться под первые петушиные крики, которые понеслись из курятника, едва в него заглянул неуверенный октябрьский рассвет. Дети еще досматривали последние сны. Галя уже затопила голландку и теперь хлопотала по хозяйству. Ерохин надел форму, ремень, кобуру с пистолетом, захватил бушлат, свои крутые берцы, вышел на крыльцо.

Из сарая с ведром, полным молока, появилась жена. Ерохин сел на ступеньки, чтобы зашнуровать ботинки. Галя посмотрела на него удивленным взглядом:

– Ты чего так рано?

– Завтракать не буду, дел много.

Ерохин спустился с крыльца, прошел в пристройку. Галя, привыкшая принимать решения мужа как данность, только посмотрела ему вслед.

Войдя в пристройку, Ерохин затворил за собой дверь. Это небольшое помещение он приспособил под слесарную и плотницкую мастерскую. Он убрал из-под верстака ящик с инструментами, вскрыл пару половиц – под ними обнаружилась ниша, в которой разместился металлический сейф. Ерохин вынул из кармана ключи, открыл замки. Внутри хранились пистолеты, автомат Калашникова, боеприпасы. Ерохин забрал револьвер и две пачки патронов.

На кухне Галя процедила молоко, перелив его из подойника в банку. Потом она заполнила кипятком литровый термос и насыпала в него зеленого чая.

Ерохин прошел от пристройки к заиндевевшему «Франкенштейну», вынул из карманов и спрятал в люльке револьвер и патроны. Галя вынесла на крыльцо бумажный пакет и термос.

– Во сколько тебя ждать?

– Не знаю. День будет долгим.

Он принял из рук Гали свой завтрак, поцеловал жену и направился к мотоциклу.

В это же утро в Пскове на безлюдной улице с безликими домами поздней советской застройки остановилось такси. Из него вылез молодой ничем не примечательный мужчина. С заднего сиденья машины он забрал небольшую дорожную сумку и исчез за углом. Мужчина этот жил по подложным документам и, в общем, относился к тем секретным типам, которые как бы и вовсе не существуют, так что про них лучше и не знать, а если знаешь, то не стоит распространяться – себе дороже: получат информацию, что болтаешь, накажут строго. Таких типов, пока они сами вам не представились, принято называть иксами, игреками, обозначать словом «некто». Итак, Икс прошел насквозь унылый дворик с замерзшими кривыми качелями. Он бросил взгляд на собачку, которая сиротливо жалась у дверей одного из подъездов. За гаражами-ракушками резко свернул, проверился – нет ли хвоста, потом возник в соседнем проулке, направился вдоль него и сел в запаркованные у дороги «Жигули».

За рулем машины сидел седовласый мужчина за пятьдесят, совершенно не похожий на Икса, но такой же засекреченный – Игрек. Едва Икс сел рядом с ним, Игрек тронулся и поехал.

– Здравствуйте, – сказал Игрек. – Как добрались?

Икс усмехнулся и дал понять, что не терпит пустых разговоров и всяких необязательных церемоний:

– Спасибо. Хорошая погода, правда?

Игрек понял, на что намекает Икс, и несколько смутился:

– Да. Хорошая.

Икс расстегнул молнию на своей сумке, вынул из нее ноутбук, запустил его, посмотрел на Игрека:

– Собственно, я готов.

Пока Икс занимался компьютером, Игрек заехал в тихое безлюдное место у реки. Он свернул с дороги, остановился, вынул из внутреннего кармана дискету, отдал ее Иксу. Икс вставил дискету в дисковод. После ловких манипуляций с клавишами на экране монитора появилась фотография Ерохина в военной форме. Игрек начал презентацию:

– Ерохин Григорий Петрович. К моменту распада СССР офицер таджикского спецназа. Воевал в Афганистане, имеет награды.

Икс пролистнул страницу ниже. На новом снимке Ерохин стоял в обнимку с Галей и Ленькой. Игрек прокомментировал:

– Жена, ребенок.

Еще ниже – новый снимок – отец Дамиры.

– Лучший друг Ерохина – Шахобов Расул Курбанович, вместе учились, вместе воевали.

Новый снимок – Дамира с родителями и старшим братом.

– Семья Шахобова. В девяносто первом капитан Шахобов был близок к тому, чтобы арестовать Джурабекова.

Новый снимок – Джурабеков.

– На тот момент Джурабеков держал под контролем весь наркотрафик. Джурабеков выбрал хороший момент – племянник Шахобова женился...

Далее один за другим промелькнули все последующие снимки, которые в кровавых подробностях иллюстрировали доклад Игрека:

– Боевики закидали свадьбу гранатами. Из семьи Шахо-бова выжила только девочка. Расследование не дало никаких результатов – начинался большой бардак. Ерохин знал, где искать концы.

Игрек взял паузу – решился наконец посмотреть испытующим взглядом на своего собеседника. Игреку показалось неправильным, несправедливым, что этот молодой и даже субтильный на вид парень прибыл в Псков в качестве руководителя операции, и теперь Игрек, матерый мужик и боец, прошедший огонь, воду, пустынные пески и запредельные горные вершины, должен заглядывать в глаза гостя, послушно ожидая указаний. Но он постарался не выдать своих сомнений ни выражением лица, ни голосом:

– До недавнего времени считалось, что кроме восьми боевиков Ерохин убил и самого Джурабекова. Взрыв был очень сильным. После этого Ерохин забрал семью, раненую дочь Шахобова и сбежал в Россию. Джурабеков о нем помнит и готов заплатить за его голову сто тысяч долларов.

Тот налет на свадьбу стал для Бадриддина и Идриса боевым крещением, если, конечно, можно назвать боевой операцией нападение на беззащитных, не готовых к такому повороту людей. И хотя Хошимджон все подробно объяснил своим новым рекрутам, Бадриддин очень боялся что-то перепутать и подорваться – он выдергивал чеки и судорожно метал гранаты, не вставая с карачек. В тот день он еще даже и не мечтал о городе Екатеринбурге.

Как Джурабеков сумел выжить, Ерохину было непонятно. Казалось, он рассчитал все очень точно. В воображении промелькнули картинки того раннего утра – кишлак, высокие стены, арык, один охранник, второй, потом боевики во дворе резиденции, заряд взрывчатки, заложенный в нужном месте... Но что-то там не срослось, и значит, схватка продолжится. «Только теперь, – с горечью сознавал Ерохин, – охотником будет Джурабеков, потому что у меня нет никакой возможности добраться до него первым».

А уцелел Джурабеков чудом, если, конечно, у чудес бывают отрицательные значения. Его спасла огромная кровать, которую он заказал себе, готовясь взять в дом седьмую жену, еще совсем девочку, из семьи афганского соплеменника. Именно в спинку крепкой кровати уперлась рухнувшая потолочная балка, сохранив Джурабекову небольшое пространство для выживания. Он надышался пылью, обгадился от страха, нанюхался дыма, но до смерти не угорел.

Без бушлата и шапки, Ерохин шел по заброшенной безлюдной деревне, поднимал с земли разбросанные там и сям пластиковые бутылки, развешивал их на заборах, на деревьях, устанавливал в дома на окна, прятал за столбами и углами. Занимаясь этим нехитрым делом, Ерохин добрался до околицы, где на пригорке его верный «Франкенштейн» грел свои пестрые бока на скупом октябрьском солнце. Остановившись у мотоцикла, Ерохин достал из люльки револьвер, рассовал по карманам снаряженные магазины и патроны, вынул из кобуры «Макарова», обернулся на деревню, потом посмотрел невидящими глазами вдаль, настроился... вдруг повалился вперед, кувыркнулся, вскочил на ноги и начал штурмовать деревню. Двигаясь от дома к дому, стреляя на разный манер, Ерохин сбивал точными попаданиями выставленные им мишени. Он прыгал через заборы, нырял в щели, перекатывался, качал маятник, врывался в разоренные жилища, дворы, сараи. Он на ходу менял в «Макарове» магазины, в револьвере – патроны, а в завершение всего ввязался в жесткую рукопашную схватку, нанося предполагаемым противникам хорошо поставленные удары – сокрушая доски, бревна, кирпичи... Но вдруг замер.

На снежной кочке под окнами последнего дома он заметил четкий след от подошвы стандартного армейского ботинка, точно такой, что был на картофельной делянке за домом Зои. А чуть дальше еще один, смазанный, а за ним еще и еще... Ерохин пошел по этим свежим следам, пока они не потерялись в молодой и дикой березовой поросли, разбежавшейся по бывшему совхозному полю. Ерохин очень долго слушал лес, наконец обернулся к деревне...

Комната за комнатой он обследовал весь дом, потом по приставной лестнице, которую нашел у стены в сухих зарослях порыжевшего бурьяна, поднялся на чердак и в полумраке скоро обнаружил лежанку – заваленный соломой и застеленный старыми одеялами угол. Чуть в стороне, на кирпичах, стояли пустые консервные банки из-под тушенки, керосинка, миска с водой. Ерохин потрогал теплую миску, потом рассмотрел консервные банки – вскрыли их не так давно – на стенках еще жир не засох. Кого же он спугнул? И как давно появился в деревне этот постоялец? В последний раз Ерохин тренировался здесь месяц назад, и следов неизвестного еще не было.

Проехав по поселку, Ерохин остановился у здания районного отдела милиции, заглушил двигатель, забрал из люльки пакет, который Галя приготовила для него утром, поднялся на крыльцо.

Начальник отдела, пятидесятитрехлетний майор Липатов, сидя за столом, разбирал входящие документы – приближался отчетный период, и надо было навести порядок в бумажных делах. В общем, майор был рад появлению Ерохина – хорошая возможность отвлечься от нудной работы.

– Здорово, капитан. Садись!

Ерохин опустился на стул, положил перед майором пакет. Липатов повел носом:

– Чего там?

Не стал дожидаться ответа и, хорошо зная о немногословности Ерохина, сам развернул пакет.

– О! Вот что значит восток.

Он бодренько подскочил, принялся хлопотать по поводу чая, набрал в банку воды, запустил в нее кипятильник.

– Нормальная таджикская баба – проводила мужа на работу, дала пирожков с мясом. Это я понимаю.

Майор вытащил из пакета беляш, принялся есть, подался к Ерохину:

– Слушай, Гриша, никак не пойму, что ты делаешь в нашей глуши, а? Такой перспективный опер! Жена с высшим образованием! Педагог! Могла хотя бы в поселковую школу устроиться, а нет – сидит дома с детками... Чего ей двоих-то учить? Баба молодая – поди, хватит сил и для наших оболтусов... или ты не пускаешь? Боишься, уведут? А может, у вас традиция такая? Она у тебя по деревне-то без паранджи ходит? – захохотал Липатов.

Закипела вода. Он заварил чай. Ерохин посмотрел на его ноги, обутые в стандартные армейские ботинки – вполне подходящие для того, чтобы оставить следы на картофельной делянке и в заброшенной деревне. А майор, ни секунды не сомневаясь, что имеет на то полное право, выхватил из пакета второй беляш.

– Я, когда твои документы читал, думал, ну, от силы годик, и этот парень от нас свалит, устроится в городе. А ты все здесь.

Ерохин продолжал смотреть на ботинки, майор стоял к нему спиной, выдувал из стаканов пыль, активно двигал челюстями. Наконец Ерохин подал голос:

– Боишься, что подсижу?

Майор деланно хмыкнул, глянул на Ерохина через плечо:

– Да я хоть завтра на пенсию. Обидно, что не могу тебя раскусить. Темный вы, таджики, народ. В смысле, мутный.

Липатов налил чай себе и Ерохину.

– Я тут фермера из Никольского встретил. Рассказал он мне, как у него бычка хотели украсть и как ты одним ударом пятерых. Ну вот скажи мне, чего ты тут у нас делаешь?

Ерохин хлебнул кипятка, посмотрел на пустой пакет – беляшей ему не досталось.

– Жду, когда ты мне про экспертизу расскажешь...

– Во-во, – майор плюхнулся в скрипучее кресло, откусил третий беляш, – мутный ты тип.

Жирными пальцами он выловил из папки лист бумаги, протянул Ерохину.

– Вероятно, помогли ему повеситься. Чужих в деревне не было?

Ерохин быстро изучил записи.

– Никто никого не видел.

– Знаешь, что про эту Зойку говорят? – Липатов перешел на таинственный шепот: – Ведьма она.

– Слышал.

– Первый мужик сгорел. Второй утоп. Третий повесился. Если найдется четвертый дурак – застрелится. Пятый – отравится. Шестой... Что там у нас осталось? Подорвется на мине.

– А подробнее можно про первых трех?

Майор с сожалением заглянул в пустой пакет – хорошо, мол, но мало, вытер руки о боковину стола, хлебнул чая.

– Можно и подробнее. Самый первый был ветеринаром. У них с Зойкой большая любовь была... с юности еще. Хороший был парень – Толик Еремеев. Им здесь, в поселке, после свадьбы дом дали. Но пожили они в нем недолго. Зойка поймала Толика с Катькой Антоновой и не стала его прощать. Переехала в Романово к родителям. А Толик по пьянке через три недели сгорел вместе с домом. Хороший был пожар.

– А Катька?

– А что с Катькой случится – жива. Только сразу после этой истории уехала. В город. Но здесь нет-нет да и появляется.

– Понятно. А второй муж?

– Второй Зойкин муж тоже был из местных. Только он вскорости утоп. Пошел купаться, и нашли его через несколько часов. Тут и стали говорить, что ведьма она. Ее старики, после того как второй зять окочурился, совсем недолго протянули – не вынесли.

– А что эксперты... по поводу утопленника?

Липатов болезненно вздохнул, положил себе на грудь руку.

– Сердце. Вода холодная была. Но народ говорит, что видели, как в тот день они с Зойкой сильно поругались... и она... будто бы... прокляла его.

Майор таинственно сощурился, глядя на Ерохина, но тот не проникся потусторонним настроением.

– А третий муж?

– С третьим она по переписке познакомилась. Полгода, как он из зоны откинулся. Сидел вот на этом стуле, рассказывал мне, как честно и красиво будет жить, разведет бычков, поросят... Сильно тянулся к сельскому хозяйству.

Липатов снова глянул на пустой пакет.

– Хорошие были пирожки. Таджикская кухня, да?

Ерохин поднялся:

– А родители Катьки Антоновой – они где?

– У нее, кроме матери, никого. Отец давно спился, помер. Распутная девка Катька. Не знаю, как там в городе, а у нас она давала жару. Ух! – Майор дернул плечами, подмигнул Ерохину, перешел на шепот: – Скажу честно: я и сам чуть было не опалил свои орлиные перышки. А мать ее возле клуба живет. Но лучше тебе в этом не копаться! Напиши, что так и так – самоубийство. И я это дело закрою. А ссадины и гематомы, – Липатов ткнул масляным пальцем в лист с результатами экспертизы, – в деревне столько работы, на которой можно пораниться...

Ерохин хмыкнул, направился к двери. Начальник испугался, что тот испортит ему показатели, и снова поспешил со своим предупреждением:

– Капитан, не связывайся! Она тебе такое сделает... Ведьма, одним словом.

Из всемирной хроники нерасследованных происшествий

и нераскрытых преступлений

Сюжет китайского телевидения.

В административном центре Синьцзян-Уйгурского автономного района городе Урумчи произошла перестрелка. Пятеро выходцев из Казахстана были атакованы неизвестными. Все пятеро погибли. Власти города признали, что погибшие были владельцами подпольных казино и притонов, в которых трудились рабы. Все рабы были завезены из приграничных районов бывшего Советского Союза... Потеряв своих хозяев, эти люди обрели свободу и вернулись домой. Деньги на их отправку выделила городская администрация Урумчи. Следов нападавших не обнаружено.

Ерохин подъехал к крыльцу поселкового клуба, спешился, задержался у входа, прочитал объявление: «Продаю комбикорм. Дешево. Семкин».

Осмотревшись в клубном холле, Ерохин направился к дверям библиотеки. Библиотекарь, девушка лет двадцати, выписывала книги гладко причесанному, опрятному мальчику, подняла глаза на вошедшего капитана:

– Здравствуйте.

Ерохин кивнул приветственно и жестом дал ей понять, что подождет, пока она закончит с посетителем.

Мальчик недобро скосился на Ерохина, покраснел, заговорил с девушкой:

– А это... какой поэт лучше всего стихи пишет?

Ерохин прошел между стеллажами к окну, выглянул на улицу. Окно библиотеки выходило во двор ближайшего дома. Во дворе развешивала выстиранное белье пожилая, очень полная женщина. Ерохин осмотрел двор, остановил взгляд на стоящем у сарая велосипеде. А библиотекарь тем временем отвечала мальчику: