Текст книги "Искатель, 2010 №4"

Автор книги: Виталий Забирко

Соавторы: Владимир Лебедев,Алена Дашук,Владимир Соколов,Валентин Пушкин,Сергей Луговой,Василий Щепетнёв,Аркадий Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Протопав километра три навстречу лучистому вееру восходящего солнышка, студент остановился. Съежился, лицом позеленел и встопорщился даже под кепарем, буд то пес. Любопытство обуяло его и жгло где-то под мозжечком нестерпимо. Он пригнулся, как злоумышленник. Огляделся по сторонам и помчался, перепрыгивая через палые деревья, к Мокошовой ломи.

Время промелькнуло немалое. Солнце давно взошло, когда студент-филолог отыскал среди древней пущи черную блестящую грязь заветного болота. Оно тянулось полосой в глухой тишине, в сыром мглистом сумраке. Разведчик затаился в кустах, прислушиваясь. Думал распознать вдалеке назойливое тарахтенье ржавого мотоцикла. Этот звук возник, как еле уловимое громыхание грозы за невидимым горизонтом. Потом приблизился и явственно нарушил лесную тишь в не столь дальних уже пределах.

Вспомнил тут Андрей из изучаемых им древних писаний: «И сходятся мужи и жены и девицы на адское плещевание и бесстудный говор, на бесовские деяния и плясания, на богоотринутые прелести, буйные песни и капищное скакание...» Эти забавы задумал воплотить остроумный мотоциклист, проведав о чем-то у окрестных жителей про якобы сокровенные здешние чудеса.

Знакомый уже звук, похожий на хлопок лопнувшего детского шарика, насторожил студента. Из-за кустов он увидел, как поднялась над гладкой струистой грязью змеиная головка на чешуйчатой шее, блеснули зеленовато-хризолитовые глаза, и неведомое пресмыкающееся быстро задвигалось в определенном направлении посреди своей грязевой стихии.

Где на корточках, где на четвереньках, а где и ползком крался Андрей за волшебным существом. Нередко в омерзении и страхе натыкался на крупных гадюк. На одну едва не оперся случайно, да вовремя отдернул руку. Гадюки шипели ему вслед и чертили на бархатистом мху черные извивающиеся иероглифы. Однако Андрею повезло: ни одна не ужалила настойчивого наблюдателя.

Тем временем «гадючая царица» (так мысленно студент назвал странное змееподобное существо, обитавшее в блестящей грязи удивительного болота) продолжала стремительно двигаться, посматривая хризолитовыми глазками поднятой головы. Скоро болото закончилось неожиданно светлым и прозрачным озерком всего метров в двадцать пять шириной. У берега, притянутый согнутой ивовой веткой, находился круглобокий долбленый челн.

Зеленоглазое лохнесское чудище из-под Протвино, приподнявшись, перевалилось через борт челнока и долго еще втягивало в эту утлую скорлупку тяжелое чешуйчатое туловище, нагромождая гору отсвечивающих на солнце змеиных колец. Тростничок у берега, невысокий, с перистыми верхушками, на мгновенье полуприкрыл от взгляда Андрея челнок. А когда ветерок отогнул перистые верхушки, студент беззвучно ахнул.

Медленно, чуть покачиваясь, челнок плыл через озерко. Вместо омерзительного пресмыкающегося в нем сидела совершенно обнаженная юная женщина дивной красоты – с белоснежным телом, хрупкой спиной и покатыми плечами. Белокурая головка на высокой и нежной шее была украшена венком из водяных лилий. Опустив в воду тонкую руку, она тихо гребла, подгоняя челн. За озерком пестрел свежо и пышно лужок, пленяя райской зеленью и несметными цветами – от лютиков, ромашек, колокольчиков и гвоздик до медово благоухающей таволги и диких роз. Челнок причалил среди невысокой прибрежной осоки. Обольстительно изгибаясь и поводя тучными атласными бедрами, красавица ступила через борт в воду и вышла на лужок. Яркое солнце осветило ее всю: бледное личико с огромными хризолитовыми глазами и пухлыми алыми губами, вздрагивающие розоватые соски, соразмерную чашу живота с пушистым треугольником и стройные лядвии, отсвечивающие серебром.

Безумное влечение сжало горло Андрея тянущей спазмой. Голова его закружилась от страсти, тело тряслось ледяной дрожью. Он готов был, позабыв все страхи, весь этот ужасающий мираж, подняться из-за кустов и броситься к ней напролом, вплавь – через болото и озеро... Но на лесном берегу, не въезжая на пестревший луг и опираясь на свой чудной агрегат, стоял мотоциклист. Пристально и смело, слегка сощуренными стальными глазами, он рассматривал голую блондинку и о чем-то напряженно размышлял. Нетерпеливо суча коленями, она призывала его плавными взмахами маленьких рук. Слегка пританцовывала, тряся грудями и посылая на расстоянии поцелуи сочным, прелестным ртом.

И беспощадно-целеустремленный, холодно-деловой Орболкап не выдержал. Он слез с мотоцикла и оставил его у березы. Еще немного подумал, поиграл сросшимися бровями, собрал и распустил морщины смуглого лба. Затем крупными решительными шагами приблизился к трепещущей от вожделения неведомой красавице, сияющей белозубым оскалом и огромными глазами, радостно излучавшими зеленый свет.

Дикий вопль взмыл над пестрым лужком и светлым озером – над чародейскими декорациями. Не успев дотронуться до девушки, мотоциклист в долю секунды с головой провалился в бездонную хлябь, разверзшуюся под ним. Только брызги жирной грязи взлетели до верхушек чахлых берез. Хохоча и визжа, бесстыдно выворачивая промежности и задирая ноги, красавица плясала на обманчиво прекрасном лугу. И тут Андрей увидел, что ступни ее ног – черные перепончатые утиные лапы.

«Болотница! – вспомнил языческий фольклор студент. – Чудовище в виде голой женщины, заманивающей людей в гибельную трясину...»

Недолго плясала и трясла белыми грудями болотница. Издав еще несколько торжествующих воплей, она упала на цветы грудой извивающихся змеиных колец. Быстро и жадно трясина будто всасывала свою повелительницу, устремившуюся в глубину за добычей; сверкнула на солнце меднобурая чешуя, мелькнул раздвоенный хвост, и она исчезла.

Огромный мужик в гнилой рвани и лесном мусоре, выглянув из-за березы, легко, как соломинку, поднял одной ручищей осиротевший мотоцикл и закинул на середину болота, куда он с бульканьем погрузился. Потом борода мужика вздыбилась, как грива какого-то рисованного на старинной фреске фантастического льва; подземный великан заревел, рухнул куда-то в замшелые дебри, неистово завывая, – и вот уже из-за низкой елочки высунулась остроносая морда барсука. Зверь пофыркал, пофукал, покряхтел, как самый обыкновенный хозяин норы, и побежал вразвалку добывать себе пищу: мышей, лягушек, жуков, ягоды, корешки, желуди.

С обезумевшими глазами, чувствуя ледяной ужас, колко скатившийся вдоль хребта, Андрей рваными перебежками бросился прочь из Мокошовой ломи.

Изможденный, истерзанный жутким видением, чувствуя себя по-настоящему заболевшим, он несколько часов лежал, будто в беспамятстве, в избе бабки Агафьи и не отвечал ни на один вопрос.

Перебыв кое-как длинную и холодную ночь, во время которой выли где-то невдалеке оборотни и не раз бились тяжелым крылом в окно мохнатые совы, студент заторопился домой. Сперва пешком до более заселенной деревни Вспольцево, оттуда на попутном грузовике до Ржева, а там – в Тверь.

– Ты, дружок молодшенькой, нониче и грибков не собрал толком, и беленьких на бечевке не насушил... И как-то енто все у тебе впопыхах да кубарем... Мне и шаберка-то моя Авдотья сумлевалась: чёй-то постоялец твой неприглядный какой стал вроде, да убегаеть рано... – сетовала бабка Агафья, глядя, как бледный и хмурый студент собирает свои пожитки в рюкзак.

Накануне ухода Андрей заглянул к бывшему бригадиру, начавшему уже копать картошку у себя на огороде. Игнат Игнатьич тоже задал Андрею несколько сочувственных вопросов по поводу неудачи в заготовке грибов. Спросил также о его плохом настроении, поинтересовался, не приболел ли часом молодой человек от ночной сырости. «Нет? – продолжал старик, щуря белесые узкие глаза. – А че ты смурой-то? Не стряслося ли с тобой какого расстройства в лесу? Не напугало ли зверье или что-нибудь страховитое непонятное?» Воспоминание сейчас же явилось и обожгло. И Андрей, сам не зная с чего, затрясся, схватившись в отчаянии за голову, и рассказал Игнату Игнатьичу и про обнаруженное в Моко-шовой ломи странное болото, и про зеленоглазую змею, и про мотоциклиста, и про страшную его гибель посреди цветущего луга из-за чар девки-болотницы...

Старик выслушал его с вниманием, покачал головой и сочувственно похлопал по спине.

– Бываить... То ись, конешна, я тебе верю, парень... Словам твоим верю, а было ли сказанное тобою по правде, допустить не могу. Небось нанюхался ты, шастая по болотищам, дурмяной травы, от которой ум мутится и видения всякие предстают... Баял ить тебе: не суйся в распроклятую Мокошову ломь, тьфу! Ядовитой испариной от ее ты и пропитался... Што же, пойду тебя проводить малость... Вона ты какой серый да квелый. Понесу твой рюкзачишко-то до дороги...

Андрей поначалу отказывался от помощи, но потом согласился, и они направились по тропинке к дороге, ведущей в деревню Вспольцево. Там можно было найти попутку.

Вышли (Андрей хотел проститься с бабкой Агафьей и ее соседкой Авдотьей, но они куда-то запропастились). Старик по пути все рассказывал про чудные случаи, происходившие в их краях в разные времена. Когда-то, мол, по старинным временам, увидал один царевич на озере купающуюся голую девку неописанной красоты – хотел к себе ее во дворец забрать. Кликнул товарищей, показывает, смеется, за косу золотистую ее держит. А товарищи как увидали, так и ахнули, побледнели, нахмурились да отвернулись. Смотрит царевич: вместо девки держит он за шею змею в медной чешуе с зелеными глазами. Плачет змея, но сделать богатырю ничего не может: у него образ чудотворный Егория, поражающего дракона копьем, на груди был. Так и отпустил он водяную змеищу-то свободно плыть в озеро.

Андрей хотел было записать легенду его в блокнот. Однако Игнат Игнатьич отговорил: «Ладно, так запомнишь, чего бумагу марать». Вспомнил еще одну историю, уж не столь давнюю, в годы войны с немцами. Как целый батальон немецких солдат с офицером взялся провести куда-то некий старичок-лесовичок. Ну, повел. Враги винтовку дулом ему в спину уперли. Сами с автоматами, с гранатами за ним. Партизан опасались. А старичок бредет-хромает, посошком березовым подпирается. Так под прицелом через лес путешествовал и ничего супротивного не совершал. Только солдаты, которые позади в колонне шли, помаленьку куда-то деваться стали. Тихо, без единого звука. Вот будто идет солдат в каске с автоматом, а глянешь: его уж нету, только дымок желтый в воздухе жидко повисел да рассеялся. И когда офицер ихний хотел приказать чего-то своим, а приказывать-то и некому. Закричал он в страхе, хотел пулю пустить в старичка-лесовичка, только вместо того лягушка сидит на листе болотной кувшинки и глазищи свои глупые на него пялит. Тут главный-то офицер взвыл не своим голосом и совсем окостенел. Ну, лягушка бултых под корягу – и ее как не бывало.

– А офицер немецкий куда делся? – спросил Андрей и вздрогнул почему-то.

– Кто ж его знаить... – округлив в задумчивости белесые свои глазки, произнес Игнат Игнатьич и пошмыгал востреньким носом. – Кругом лес, болотища непролазные, трясина да дебри... Куцы делся? Поди теперь вспомни... А ты, Андрюха, про те потешные картинки, которы тебе с дурмана привиделись в Мокошовой ломи, позабудь. Ето одно болезное чарование от плохого воздуха, ядом пропаренного... Не сказывай никому. Подумают люди, ровно ты того... с ума съехал... Не станешь сказывать?

– Не стану. Честно, – твердо сказал Андрей, выходя на проселочную дорогу.

– Ну и добро, и правильно, – напутствовал его Игнат Игнатьич. – Ступай себе прямо во Вспольцево, а я к нашим бабкам ворочусь.

Прошагав метров двести, Андрей с чего-то вздумал и глянул назад, будто надеясь увидеть еще бывшего бригадира льноводческой бригады. Глянул и остолбенел...

С краю тропинки, у косматой кривой ели, поседевшей от лишайников и чешуйчатой плесени, стоял тот подземный мужик с гривой, сохачьими рогами, взлохмаченной мусорной бородищей и в истлевшем рубище, свисавшем клочьями до земли...

У Андрея помутилось в глазах. Закрыл он лицо ладонью и держал ее так не меньше пяти минут. Когда же ладонь убрал и воззрился в ужасе, то только моргал долго. Росла у тропинки по-прежнему кривая ель с лишайниками и корявыми неохватными лапами. Но никого возле нее больше не оказалось.

Через часок Игнатий Игнатьич Бабилов деловитым шагом зашел в свой двор с поленницей у разбитого забора. Сел на скамеечку, призадумался. Тут вбежала к нему прямиком в калитку кругломордая усатая выдра, шлепая когтистыми лапами и с хрустом доедая жирную крысу. За нею шмыгнула снулая лиса с усохшим хвостом. Она жадно облизывалась длинным красным языком.

– Ну-ка, перекиньтесь, – строго сказал Игнат Игнатьич, – хватит баловать-то...

Усатая выдра выплюнула голый крысиный хвост и скрылась в темном углу за поленицей. Закряхтела, завякала противно – и появилась бабка Агафья, подвязывая под толстым подбородком узел скромного старушечьего платка. Приткнулась где-то тут же и лиса с драным хвостом – возникла бабка Авдотья, встрепанная, недовольная.

– Никак ты, болотный дед, отпустил Андрюху? – спросила она Игната Игнатьича. – Не стал его в зайца обращать? Зря. А я зубы-то навострила.

– Уж хоть бы в лосося речного преобразил молодшень-кого, – подхватила Агафья, – я бы не отказалась.

– Кровожадные больно стали, старухи, – возразил Бабилов, – так обойдетесь. Алеха парень незловредный, нежадный. Пущай живет. А вот встретил обратной дорогой ахтумобиль чудной, на толстых шинах. Перьвый раз такой вижу. Остановился, заглянул: а в нем трое здоровенных мордоворотов. В пятнистой одеже, из себя наглые. «Эй, дед, – говорят, – где туг деревня Протвино есть, знаешь?» – «А как же, – отвечаю, – вот сейчас она перед вами будет». Они мне: «Мы в районе оформили документы... И купили это самое Протвино. Будем строить развлекательный и туристицкий... что ли... центр. Потому, мол, у вас какое-то место есть бывшего идола, богини какой-то...» – «Так точно, – говорю, – есть капище, а богиня-идолище называется Мокошь». – «Во-во, – загалдели мордовороты в пятнистой одеже, – оно нам и нужно. Там вроде ужастики всякие случаются. Мы это оплатим и приезжим туристам показывать станем. Чтоб ты с утра явился и проводил нас в эту, как ее...» – «Мокошовуломь, – объясняю я. – Только на машине-то вряд ли проедете, придется пешочком». – «Ладно. Мы тут пока палатку разобьем, погудим малость. А завтра за дело. Ты, дед, не боись, мы тебе за пособничество оплатим». Достали они мяса, на железные прутья навтыкали и ну над костром жарить. Потом из бутылей стали лакать, а мне кричат: «Девок тут в Протвине у вас никаких не осталось?» – «Будут, – уверяю я приезжих, – уж такие красавицы, лучше не найти. На лужке цветущем для вас плясать будут. Завтра, только солнце подымется. А уж я для вас постараюсь».

Бабка Агафья хлопнула толстыми ладонями, рот разинула широко и загоготала, показывая свирепые выдряные клыки. Заперхала, захихикала и Авдотья, локтем подтолкнула Игната Игнатьича Бабилова:

– Давай спляшем на радостях, дед!

– Рано радоваться, – недовольно проворчал бывший бригадир. – Завтра плясать будешь.

– Да куды они денутся, – вмешалась веселая бабка Агафья, – все тамо будут. Не уйдет добыча. Болотница завлечет. Эх, ма!

И, взявшись за руки, болотный дед и кикиморы начали странный танец, припевая, приплясывая, подлаивая и подвывая. Прилетели здоровенные совы, расселись на крыше избы, на заборе да на деревьях. Щелкали клювами и поводили круглыми желтыми глазищами в предвкушении завтрашнего праздника.

На следующий день, при ярком и по-летнему припекавшем солнце, Игнат Игнатьич вел троих камуфляжников через Мокошову ломь. Мужчины, крепко набравшиеся вчера, поклевывали на ходу носами, спотыкались и чертыхались с небеззлобным матерком.

– Завел в дебри, дед... – бурчал самый рослый и решительный. – Долго еще переть? Где твое озеро с девками?

Остальные тоже ворчали, хотя таращили припухшие глаза с возрастающим интересом.

– Комарья тут, черт их драл... – недовольствовал старший. – Нарочно таких здоровенных разводишь?

– Щас не будеть комариков, уберем... Фу, фу... – пообещал старик и помахал по сторонам прутиком каким-то. И надо же, комары мгновенно исчезли.

– Ну, скоро? А то я те, дед, звездану для бодрости, – мрачно шутил рябой верзила, подворачивая рукава пятнистой рубашки.

– А вота, уже пришли... Гляньте-ка, гости дорогие... – радушно проворковал бывший бригадир.

– Ух, красотища! – вырвалось у грубого предводителя камуфляжников, когда он увидел трех голых блондинок с венками на прелестных головках. – Телки классные и даже не в бикини...

– Это наша художественная самодеятельность, господин предприниматель. Я для вашего удовольствия постарался, хе-хе... – демонстративно пропуская вперед гостей, говорил Игнат Игнатьич.

На зеленом, пестром от чудесного разноцветья лугу, взявшись за руки, ходили маленьким хороводом болотницы и поглядывали ожидающе в лесной полумрак.

Когда встали на краю урочища засопевшие от буйного вожделения верзилы, болотницы маняще заполоскали в воздухе нежными ручонками, призывая мужчин приблизиться к их обольстительному хороводу.

– Ну вот, просим познакомиться, – торжественно сказал Игнат Игнатьич.

Все камуфляжники приосанились и вместе разом, как в военном строю, сделали первый шаг по травянистому бархату цветущего луга.

Аркадий КАЗАНЦЕВ

КОМИТЕТ ВОЗМЕЗДИЯ

История ведьмы

Теперь такое время, что в наших горах это самый надежный доход, хотя и совсем небольшой. Не хватит, чтобы жениться и родить много детей. Но, может, пройдет полтора года, Хошимджон заметит, что я хороший боец, сильный мужчина, очень достойный человек, и тогда мне дадут другую работу – например, возить героин в город Екатеринбург. Ребята, которые туда ездили, много хорошего рассказывали. И главное – не нужно будет каждую ночь шагать вокруг этих высоких каменных стен и тоскливо глядеть на эти тяжелые металлические ворота. Не надо будет считать секунды до конца дежурства, прислушиваться к тапочкам Додохона – как, шаркая, он пойдет неспешно через двор, чтобы открыть дверь и впустить меня внутрь. «Додохон, почему так медленно ходишь, в натуре»?

Примерно так размышлял Бадриддин, привычно меряя шагами свою часть периметра. Где-то на окраине кишлака выли собаки и певуче скрипела арба. «Да, надо себя зарекомендовать!» Бадриддин плохо говорил по-русски, но иногда ему встречались слова, которые он стремился тут же запомнить – казалось, что они, как сказочный «сим-сим», могут открыть ему ворота в какое-то новое, несравнимо лучшее будущее. В последний месяц он все время репетировал фразу, которую случайно подслушал на рынке, стоя рядом с российскими пограничниками: «Надо себя зарекомендовать!»

На углу Бадриддин встретился с Идрисом. Идрис охранял заднюю часть периметра, и его положение было еще хуже – приходилось двигаться вдоль густых деревьев джиды и зарослей шиповника, и если бы кто-то решил напасть на резиденцию Сухроба Джурабекова, то наверняка выбрал бы это место, а значит, Идриса убили бы первым. И автомат у Идриса был старее и хуже, чем автомат Бадриддина. Когда в последний раз тренировались стрелять, у Идриса были большие проблемы – оружие постоянно ломалось, в общем, одна видимость, а не автомат. Так что от желанных поездок в город Екатеринбург Идрис был на целых два шага дальше.

При таких встречах на углах периметра Идрис и Бадриддин давно не смотрели друг другу в глаза. За ночь они встречались полсотни раз и испытывали глубокую взаимную неприязнь. Вот и сейчас, примерно через десять минут после этой встречи, им предстояло новое свидание у противоположного угла – короче, соскучиться не успеешь.

Бадриддину нестерпимо хотелось спать – как всегда в эти предрассветные минуты. На востоке уже обозначилась кромка гор. По своему обыкновению, Бадриддин решил спуститься к арыку, чтобы умыть лицо, – всего-то десять метров от стены. Тихо журчала вода. «Да, – негромко по-русски произнес Бадриддин, сидя на корточках и со сладостной улыбкой глядя на светлеющее небо, – надо себя зарекомендовать».

Эти слова и стали последними в его жизни. И в этом была какая-то особая горечь двадцатидвухлетней судьбы, потому как в желании себя зарекомендовать, конечно же, легко угадывались серьезные планы, – они, словно молодые побеги весеннего персика, веселыми стрелками стремились туда, где в перспективе пока смутно, но все же доступно для зоркого глаза виднелись высотные дома, шумные улицы, обильные застолья и белые женщины. Но эти веселые персиковые линии пресекла, просто грубо перерезала бесшумная пуля – она снесла Бадриддину полголовы и опрокинула его в арык. Эти полголовы и были как раз тем самым местом, где зарождались и цвели мечты.

А вот Идрис, несмотря на все предположения Бадриддина, умер только вторым и таким образом взял у своего заклятого напарника хоть какой-то реванш – прожил дольше на целых полторы минуты. Пуля бросила Идриса к стене дувала еще за тридцать метров до зарослей шиповника и густой джиды, бесполезный автомат лязгнул о массивные камни. Идрис тоже что-то прошептал, что-то менее претенциозное в отличие от Бадриддина, но его последние слова остались неразборчивыми. Да никто и не пытался их услышать. Мимо мелькнула тень, она взлетела на стену, исчезла на той стороне...

Биологические часы внутри Ерохина – механизм, отлаженный за годы тренировок и боев, – отсчитывал время, которое он отпустил себе на проведение операции...

Пятая секунда после того, как со стены дувала спрыгнул во двор, – выстрел: «Додохон, ты не только медленно ходил, ты вообще медленно двигался, медленно соображал – а это вещь непростительная при той службе, которую тебе доверили». Двадцать вторая секунда – выстрел: Идрис только и успел повести в сторону Ерохина своим дремотным с поволокой взглядом. Вот, собственно, и все, что было нужно на этом этапе.

В черном камуфляже, с маской на лице и с винторезом в руках, бесшумно расстреляв беспечных сторожей, Ерохин скользнул в подпол, под спящим домом добрался до того угла, где находилась спальня Джурабекова, – второй этап, – и заложил брикеты пластида, почти на семь килограммов, – минута сорок две секунды. А спустя еще восемь минут Ерохин перевел дух, уже укрывшись у подножья горы, которая так резко и так долго тянулась вверх, что тень от нее до самого полудня целиком укрывала кишлак. Отсюда Ерохин хорошо видел все селение и посреди него – за высокими каменными стенами – особняк, похожий на замок.

Светало. Лениво лаяли собаки, певуче скрипела арба – ослику не спалось. Непонятно, почему его не выпрягли на ночь. В сотне метров слева бурчала, катала камушки небольшая, но резвая горная речка. Ерохин достал радиопередатчик, взглянул на часы, потом на резиденцию Джурабекова: «Умереть во сне – пожалуй, слишком легкий финал для такого подонка...»

Еще секунда – и мощный взрыв сотряс воздух, полыхнул огнем, вывернул потроха резиденции, и они, словно пиво над краями кружки, вспенились пылью и дымом над высокими стенами; эта пена сначала зависла, а потом потекла наружу – по всему периметру, который так не любили охранять Бадриддин с Идрисом. На этом закончился третий этап, а вместе с ним завершилась и вся операция. Осталось только исчезнуть.

Когда первые лучи восходящего солнца заискрились на снежных вершинах, Ерохин уже мчался на спортивном мотоцикле в сорока километрах от кишлака. И, чтобы не попасть на глаза дехканам из соседних селений, он свернул с дороги на малоприметную тропинку и тут же потерялся в темной расщелине.

В сарае было сыро и холодно, стылый октябрь через приоткрытую дверь вытягивал на улицу все тепло. Появляясь из темного угла на сумеречный свет уходящего дня, свинья, большая двухгодовалая чушка, опасливо принюхивалась, хрюкала, моргала и вдруг, испугавшись чего-то, отпрыгивала, снова исчезала в своем полумраке.

Переднее колесо мотоцикла рассекало отяжелевшие, обледеневшие по краям лужи. Закисшая после обильных дождей грунтовка обрела с первыми морозами некоторую твердость. Она тянулась сквозь унылый ландшафт, гнилой перелесок. Тарахтел старенький двигатель. Сгущались сумерки, тревожные и промозглые. Ощущение бесприютности легло на землю вместе с первым снегом, заляпавшим порыжевшие мхи, жухлую траву и палую скукожившуюся листву. Снег еще плохо удерживался на дороге, но сохранялся рыхлыми островками среди кустиков, у деревьев...

Получив должность участкового милиционера в глухом, тупиковом углу Псковской области, капитан Ерохин первым делом отремонтировал мотоцикл с коляской. Вообще-то, этот былинный «Урал», выпущенный в мир в годы социалистического расцвета, ремонту не подлежал. Он давно мучил механиков и водителей, пять лет назад был окончательно списан и с тех пор ржавел на дворе местного РОВД – в ожидании сдачи на металлолом. Казалось удивительным, что он избежал этой печальной участи, при том что в наступившей разрухе она настигла даже исправные линии электропередачи и многое другое, имевшее куда более презентабельный вид, чем мотоцикл.

В первые месяцы, знакомясь со своим участком, Ерохин мотался по нему на «УАЗе», который изредка выделял начальник, а чаще передвигался пешком, на велосипеде или на попутках – утомительно и нерезультативно. Но вот он наткнулся на хорошо сохранившийся остов «Урала», по разным деревням у местных жителей с избытком набрал бэушных деталей, потом еще долго в свободное от службы время возился со всем этим железом и однажды летним утром, пугая всех встречных и поперечных рычаньем и пестрыми боками, прибыл на совещание в отдел.

– Ну что ж, – с ухмылкой сказал ему начальник, майор Липатов, – на одном участке проблема с транспортом отпала сама собой. Да ты, капитан, не переживай – в обозримой перспективе у тебя все равно не было никаких шансов получить другого коня.

Начальник был весельчаком, и с его подачи мотоцикл Ерохина получил кличку «Франкенштейн» – ну, понятное дело, за то, что был собран с миру по гайке и чудом реанимирован. Тут, конечно, Липатов малость напутал, потому как в аутентичной истории Франкенштейном звали не уродливого Голема, а доктора, который его породил. Только до таких тонкостей никому не было дела. Да и называть Франкенштейном самого Ерохина никто бы не осмелился. Он вообще производил впечатление человека, над которым не стоит насмехаться – боязно, и потому редкий смельчак решался обозвать мотоцикл в присутствии хозяина. Однако потихоньку прижилось – немногословному Ерохину было все равно.

На вечернем октябрьском воздухе даже при небольшой скорости лицо обжигал холод. Ерохин ехал на «Франкенштейне» к месту происшествия. По осени он носил черную вязаную шапочку, серо-голубой камуфляжный бушлат, такие же штаны, на ногах – берцы. Одежку и обувку купил сам – на вещевое довольствие в полном объеме рассчитывать не приходилось. В этом году Ерохину исполнилось тридцать два, он был среднего роста, сухой и крепкий.

Выехав на проплешину среди леса, он сощурился, от встречного ветра заслезились глаза. Скоро дорога нырнула в узкий хвойный тоннель сквозь густой ельник, а когда пересекла его, осталось совсем немного до серой деревни – нескольких потемневших от времени и сырости домов. Справа остался покосившийся знак – «Романово».

Из окна крайнего дома за Ерохиным тайком проследил небритый старик. В темных стеклах и в выцветших испуганных глазах отразился мотоцикл с наездником. «Франкенштейн» бесцеремонно вспорол деревенскую тишину, и вслед ему неуверенно залаяли шавки, вновь пораженные видом и ревом монстра, который и прежде наведывался в их вотчину. Одна из собак вдруг припустилась вдогонку – видимо, решила размяться, согреться или показать, что не все тут из робкого десятка. Ерохин остановился у ворот дома посреди деревни, заглушил двигатель, повернул голову к расхорохорившейся псине, и та, заглянув в глаза гостю, словно почуяла недоброе и, поджав хвост, поспешила ретироваться.

Из дома навстречу Ерохину вышла бабка. Она осталась возле крыльца и, прикрыв рот ладонью, закачала головой, всем своим видом давая понять, что произошло нечто совершенно ужасное. Ерохин слез с мотоцикла, вынул ключ из замка зажигания и, коротко оглядев пустую улицу, направился к бабке:

– Ну... Показывай, где он?

Бабка взглянула умоляюще:

– Как хошь, а я не пойду! А он там, в сарае... где скотина.

Ерохин не настаивал, по дороге к сараю цепким взглядом ощупал дом, двор, остановился у приоткрытой двери... и ступил в полумрак.

А в эту минуту по улице к месту происшествия, с трудом перебирая больными ногами, уже торопились все деревенские обитатели – несколько древних старух да пара дедов, которых каким-то чудом еще не скосил рак легких, верный спутник плохого алкоголя и курева без меры. Все остальное местное мужское население полегло от него прямо-таки строем – недотянув до пенсии кто год, а кто и два. Собаки по-прежнему держались на расстоянии.

Некоторое время Ерохин стоял у порога, привыкая к темноте, потом, оглядевшись, нашел выключатель, щелкнул – под потолком тускло загорелась грязная лампа. Заволновались, закудахтали куры. Корова жевала сено. В небольшом закутке рядом с ней насторожился теленок. С другой стороны за металлической решеткой квартировала огромная чушка. Глядя на Ерохина немигающими маленькими глазками в опушке рыжих ресниц, она хрюкала, тыкалась мордой в щели между прутьями, требуя кормежки – без злобы и чрезмерной суеты. И только теперь Ерохин заметил то, ради чего приехал, – в углу свинячьего загона висел удавленник, седоватый мужчина средних лет и средней комплекции, в рабочей одежде. Свинья уже сняла калошу с его левой ноги, и теперь, хорошо пожеванная, она валялась у небольшого корыта с засохшими по стенкам картофельными ошметками.

Ерохин открыл загон, шлепками выгнал чушку, осмотрел труп, достал фонарик, с его помощью тщательно изучил место происшествия – тряпки, мелочи... Потом вышел во двор, снял с забора полиэтиленовую пленку, которой, видимо, накрывали парники, а теперь вывесили просушить – на зиму.

Ерохин сложил пленку в три слоя. Вернувшись в сарай, постелил ее на дощатый пол, достал из кармана нож. Придерживая тело покойника, перерезал веревку и уложил тело на пленку. Взявшись за край пленки, Ерохин легко вытянул тело во двор, на подмерзшую землю. А чушка сама поспешила в сарай – слишком холодно и неуютно было снаружи.

В пустом дворе Ерохин присел у тела покойного, осмотрел его, ощупал карманы. Исследовал обнаруженные на руках небольшие ссадины. Из-за забора медленно всплыли испуганные и любопытные лица старух и дедов. Ерохин расстегнул рубашку висельника, разглядел гематому на его груди, обернулся на окна дома.

Бабка отпрянула от окна, мелко перекрестилась, ушла в другую комнату, где на кровати распласталась женщина тридцати лет – Зоя, новоиспеченная вдова. Она беззвучно плакала. На ее симпатичном лице – на щеке под левым глазом – краснела заметная ссадина. Бессильные руки лежали вдоль тела. Рядом на столике матово поблескивали медицинские склянки, стакан с водой.