Текст книги "Искатель, 2010 №4"

Автор книги: Виталий Забирко

Соавторы: Владимир Лебедев,Алена Дашук,Владимир Соколов,Валентин Пушкин,Сергей Луговой,Василий Щепетнёв,Аркадий Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Неподалеку резвился Пегас – тонконогий и белоснежный, в серых яблоках, с запутавшейся в ночном тумане гривой. Над непарнокопытным потомком Горгоны и Посейдона радужными парусами реяли исполинские крылья. Задними ногами он отплясывал на водосточной трубе, а передними выстукивал ритм по дождевым каплям. Этот странный танец и порождал хрустальный звон, который слышали охотники.

– Как думаешь, не на чужое ли заримся? Вдруг объезжен уже кем? – усомнился Федя. – Уж больно этот ноктюрн на водосточных трубах кое-что напоминает.

Пшик вытянул короткую толстую шею. Нос его мелко подрагивал.

– Дикий, – вынес он вердикт минуту спустя. – Берем!

Федя крался по гулкой от ударов ливня крыше. Азарт заставил забыть, что сейчас под его ногами не прогнулась бы не только кровельная жесть, но и осиновые листья, реши Елочкин прогуляться по ним. Выдать охотника могла разве что вибрация ауры, которую способен учуять любой Пегас. Но тот был занят – выстукивал из капель таящуюся в них мелодию. Приближения ловца не замечал. Грянул гром. Легкокрылый потянулся вверх, готовясь схватить молнию. Мелодии мелодиями, но Пегасы все еще оставались основными поставщиками небесного электричества ко двору Зевса Громовержца.

Федя прыгнул. Взметнулся, сверкнул серебром плащ. Железные шенкеля крепко стиснули бока ошалевшего от неожиданности Пегаса. Жеребчик захрапел и взвился в вертикальной стойке. Замотал мордой.

– Ы-ы-й-й-а-а!!! – взвыл Пегас.

С губ его сорвались хлопья морской пены. Разлетелись в разные стороны. Остыв, тяжелыми тучами замерли на небе. Звенящим крошевом посыпались осколки ливневой витрины. Федя зажмурился.

– Держи-и-ись!!! – донесся до Федора удаляющийся визг Пшика.

Пегас мчался, разбрызгивая алмазными подковами раскаленные останки звезд, расплескивая Млечный Путь, гася пеной мириады ни в чем не повинных светил. Планеты, снесенные с орбит развевающимся хвостом макрокосмического хулигана, взрывались и таяли в бездонных утробах черных дыр.

– Ы-ы-й-й-а-а!!! – хрипел Пегас, пытаясь избавиться от впаянного в спину седока.

Крылатый изрядно подрос: пара галактик в холке, от ноздрей до крупа – галактики три. Федя успел освоиться, отважился даже приоткрыть один глаз. Он искренне сокрушался по поводу чинимого во Вселенной безобразия.

– Что ж ты беспредельничаешь? – увещевал Елочкин. – Совесть-то поимей! Вдруг там гуманоиды какие.

В ответ буян только таращил налитые кровью глазищи да плавил беззащитные вселенные рвущимся из ноздрей паром.

Сколько они разоряли окрестные галактики, Федя не знал.

– Чего пристал?! – внезапно прервал покаянные мысли всадника возмущенный возглас. – Пусти, ну! Придушишь!

Елочкин встрепенулся. Коль пегас заговорил, укрощение можно считать свершившимся. Короткий диалог – и слуги вдохновения не могут уже обойтись без человека. Федя ослабил хватку.

– Не скинешь?

– Скинешь тебя, – огрызнулся Пегас, переходя на умеренную рысь. – А ты молодцом, удержался.

– Работа такая, – объяснил Елочкин. – Объезжаю вашего брата.

– Не для себя, что ли?

– Мне тебя не потянуть. Талантов маловато, – признался Федя.

Пегас фыркнул.

– На мне не разбогатеешь. Непродажный я – традиция. Это кроликов разных да ишаков втюхать можно. А я сам хозяина выбираю. Я Истинный Пегас, фамильная династия. Кстати, Феофан Аргиросович Пегас.

– Федор Елочкин, – представился всадник. – А кролики, это понятно. Кто их покупает, вряд ли с тобой сладит. Но, сам понимаешь, престиж фирмы – Истинный Пегас все-таки.

– Хы! – самодовольно осклабился Феофан.

– Слушай, – Федя замялся – а можно... разок попробовать, каково это – вдохновение от настоящего Пегаса?

Феофан, вывернув шею, смерил своего покорителя мстительным взглядом.

– Это можно.

По стекающим каплям зацокали копыта. Пшик, поскуливая от нетерпения, подкатился под ноги величественному собрату. Лицо сидящего на Феофане хозяина пегасику не понравилось. Остекленевшие глаза, застывшая улыбка – все говорило, что вкусил он от запретного плода, коего касаться простым смертным не рекомендовалось.

– Лошадь страшная! – отчаянно заверещал Пшик. – Что ты с ним сделал?!

– Нормально все, отойдет, – устало буркнул Феофан. – Истинное Вдохновение показал. Не ту ерунду, что ты подсовываешь.

Сердчишко Пшика екнуло. От обиды он тяпнул Феофана за непробиваемое копыто – выше не достал. Тот выпада не заметил. Посоветовал только:

– Под ногами не путайся. Зашибу ненароком. – Потом обратился к оцепеневшему Федору: – Как смотрины наметятся, зови. Может, и приглянется кто. Да не мешкай, я ж теперь без хозяина могу и... того. Пошустрей там.

– Помню, – далеким эхом отозвался Елочкин.

Феофан стряхнул своего укротителя со спины и, взмахнув крыльями, неспешно полетел навстречу светлеющему небу. Пшик взвалил на себя невесомое астральное тело хозяина и поволок его к подъезду. Там, пытаясь согреться, докуривала вторую пачку сигарет физическая оболочка Феди Елочкина.

* * *

Изольда Яковлевна была экзотическим плодом скоротечной любви нанайского оленевода и рафинированной студентки Танечки, пылко, но мимолетно увлеченной этносом народов Крайнего Севера. Заманил Яшка таинственными сказаниями о Матери Оленихе, запутал в снежной паутине, расцвеченной лентами полярного сияния. Расписались в местном сельсовете. Но, вырванный из тундрового антуража, очарование свое оленевод растерял. Скучал, однако. Да и у бывшей студентки к фольклору интерес подтаял. Так и разбежались: Яшка обратно к олешкам, а Танечка замуж за сына профессора с мировым именем. Все остались довольны. Особенно маленькая Иза, получившая от скоропостижно усопшей связи самый весомый куш – жизнь.

Мезальянс даровал Изочке не только своеобразную внешность. Личность также получилась замысловатой. От матушки – столичная ухватистость; от батюшки – способность видеть то, что жителю мегаполиса видеть недосуг. При любом удобном случае Иза упрашивала отвезти ее погостить к отцу. Там-то, в кочевых стойбищах, она и углядела крылатых лисиц, песцов и нерп. А однажды вернулась домой в сопровождении окрыленного олешка с печальными влажными глазами. В литературных кругах заговорили о феноменально талантливой девочке, пишущей мудрые притчи, веяло от которых вьюгой и вечной мерзлотой.

Потом прагматические начала взяли верх. Изольда ударилась в бизнес. Бизнес Изольды был замысловат, как и эклектичная ее душа, – реализация пегасов и пегасиков. Фирму «Пегас и К°» зарегистрировали как сеть арт-кафе. Здесь танцевали, декламировали, представляли и выставлялись. О привлечении целевого покупателя Изольда Яковлевна пеклась неустанно. Дела шли ходко.

Как и во всяком бизнесе, не обходилось и без маленьких хитростей. Порой появлялись VIP-клиенты – по-старому, «реальные пацаны». Требовали пегаса «покруче». От этих шарахались даже клыкастые хряки – пищали, жались к ногам и просились на ручки. Перед неопегашенными «пацанами» приходилось плясать джигу – «Лучшая модель, эксклюзив! А как вам хвостик? Чудесный хвостик, не правда ли?»

«Пацаны» морщили лбы, вглядываясь в пустоту, но признать, что «чудесный хвостик» так и остался для них за гранью, считали ниже своего достоинства. Они одобряли хвостик и платили. Одним словом, забот хватало.

И все же былое не отпускало. Взамен покинувшего ее олешка Изольда приобрела розовощекого поросенка с мелкими острыми зубками. Под его жизнерадостное похрюкиванье на досуге пописывала дамские детективы с элементами триллера.

Жизнь удалась!

Ей-то Федя и представил Феофана. Во-первых, в руках Изольды была сосредоточена база данных заинтересованных в пегасах лиц. Во-вторых, доводилось Елочкину листать подернутые пылью и забвением журналы с юношескими опусами Изольды Яковлевны. В глубине души Федор надеялся, что хищный поросенок будет с позором изгнан.

Феофан на леди-босс смотрел равнодушно. Императрица перед гостем робела. Пара явно не сложилась.

Проводя Пегаса в курящийся свечами и сигаретным дымом зал, Изольда взялась за дело.

– Мужчина за вторым столиком. Сюрреалистические романы. Глубок... В пегасах у него – крысенок. Поначалу средств на большее не хватило, а сейчас и менять не хочет. Стиль, говорит, такой – новаторский. Вот если бы вы...

– Он меня пропьет! – Феофан скривился. – Вижу крысенка его, в бутылке булькает. Следующий.

– Паренек у барной стойки. Только представьте, в пантомиме играет Гамлета!

Феофан склонил голову набок.

– Тупиковый вариант. Почил на лаврах. Да и в мимы подался от головы, не от сердца. Он же у вас половину букв не выговаривает! А сам декламаторам завидует. Нет, не мой расклад.

– Тогда... – Изольда метнула по залу растерянный взгляд. – Наше чудо, Гермиона. Пророчествует посредством картин... Так говорят. Правда, общаться с ней трудновато, сплошные шарады и ребусы.

Пегас недобро ухмыльнулся:

– Кто говорит? Агент, по совместительству папочка?! Вы на ее тонкое тело гляньте!

Изольда с Федей послушно повернули головы в сторону худощавой, погруженной в вечный транс брюнетки. Мгновение – и за столиком на месте культовой художницы сидела девочка лет пяти. Лысая, но почему-то с гигантским бантом на макушке. Она самозабвенно грызла фломастер и сотрясала воздух непрестанным «гы-ы-ы». По подбородку тянулась окрасившаяся в зеленый цвет слюнка.

– Простите, – стушевалась леди-босс. – Я подозревала, но... Кое-кто в ее бреду отыскивал сакральный смысл.

– Ладно, – Феофан махнул хвостом. – Полечу, пожалуй. В другой раз загляну.

Он направился к высокому витражному окну. Ветер с готовностью хорошо вышколенного швейцара распахнул раму.

На пол цветистым фейерверком брызнули осколки. В зале завизжали, повскакивали с мест, поднялась паника. Никто не заметил в оконном проеме зыбкого силуэта крылатого коня с растекшейся по ночной прохладе гривой. Неудивительно, каждый видел только своего пегасика – кривенького, косенького – зато оплаченного кровными.

Федор хотел что-то сказать, обернулся и оторопел – императрица неотрывно смотрела в черноту разбитого окна, где только что рассеялся белесый туман, взбаламученный радужными крыльями. Такой жгучей тоски в этих раскосых северных глазах ему видеть не приходилось.

В «Пегасов» Феофан наведывался частенько. Влетал в гостеприимно распахнутое окно, жадно обводил блестящими очами зал и вылетал прочь.

Изольду лихорадило. Словно ошалевшая от неразделенной любви восьмиклассница, она худела, дрожала и взирала на Феофана красными от бессонницы сухими глазами. Зубастый поросенок впал в немилость. Хозяйка гоняла его остервенелыми пинками и, наконец разорвав контракт с издательством, перестала кормить.

Туго приходилось и Елочкину. В груди стонало и ныло неизлитое Вдохновение, показанное однажды безжалостным Пегасом. Ворочался, бил неокрепшими ножками шедевр. Силился вырваться наружу. Налюбовался в те дни Елочкин на алмазное небо с овчинку – мучительные схватки, выматывающие потуги и... ничего. Только пачки растерзанных в пух и перья листов бумаги да сотни стертых файлов.

Терзался и Пшик. Сунувшись раз к страдальцу с утешениями, он только открыл пасть и тут же получил отповедь:

– Про что напеть хочешь? Про свечу, которая горела на столе? Или новенькое чего притащил – про тапочки в клеточку?! Надоел!

Теперь Пшик лежал на антресолях, свесив вниз хвост. От былой «хризантемы» осталась лишь жалкая метелка. Даже уютного храпа слышно не было. А ведь врал он про блогершу! Так, попугать хотел.

Вселенская тоска охватила всех, кто волей судьбы столкнулся с Феофаном Аргиросовичем.

Впрочем, самому виновнику бед тоже было несладко.

Проснувшись как-то среди ночи от болезненного кульбита нерожденного шедевра, Федя увидел сидящего на подоконнике Феофана. Был тот худ, грива свалялась, алмазный блеск копыт потускнел. Он в упор смотрел на Елочкина.

– Вставай, – велел Пегас. Федя повиновался. Выбравшись из физического тела, заботливо укрыл материального двойника одеялом и уставился на гостя. Он был готов понести любые кары за изведение охраняемых Зевсом Пегасов. – Кормить меня будешь, – неприязненно пояснил Феофан. – Ноги уже не тяну. Перо бери, бумагу. Как на орбиту встанем, валяй.

– Почему я?

– А кто втравил меня в эту канитель?! – зашипел Пегас. Комнатенка покрылась хлопьями морской пены.

Больше вопросов Федя не задавал. Смиренно вскарабкался на исхудавшую спину служителя муз, и они воспарили к спрятавшейся в тучах луне.

Феофан жевал.

– Такие высоты тебе открыл, а ты... – Он подхватил бархатными губами пытавшееся улететь в тонкие миры четверостишье. – Гадость!

Елочкин засмеялся. Мучительное брожение в сознании прекратилось. Превратилось в пульсирующие горячей кровью строки. Федя блаженствовал.

– Не хочешь, не ешь, – подмигнул он.

– Свяжешься с вами, негашеная известь творогом покажется, – проворчал Феофан. – Я тут подумал... – Он окинул Елочкина оценивающим взглядом. – Не взять ли тебя.

– Меня?! – Сердце у Феди резво прыгнуло в глотку, затем рухнуло в пятки и там затихло.

Пегас прошелся по комнате и вдруг бодро пропел:

– «Я его слепила из того, что было». – Поразмыслив, добавил: – А потом мочалкой с мылом руки мыла... Поворо-тись-ка!

Елочкин повиновался. Феофан досадливо покачал мордой.

– Перво-наперво избавляемся от мещанских замашек. Не может быть гений мещанином! Отсюда темы у тебя – шелуха. Полета нет. Второе: нехорошо ты как-то добрый. Хомячок бесхребетный, а не гений. Третье...

– Подожди! – взмолился Федя. – Я сорок лет такой! Что ж мне, враз все под топор?

– Именно – под топор! – Пегас плотоядно осклабился. – Ап!

От Елочкина отпочковался еще один Федя. Точная копия, только уж больно пришибленный – нос в пол, носки вместе, пятки врозь.

– А... – хотел прокомментировать Федор, но тут от него отделился еще один Елочкин. Тоже в растянутой майке и семейных трусах в мелкий цветочек.

Феофан наслаждался произведенным эффектом. Когда комната была забита Федями, пояснил:

– Твои сущности. Тут и мещанство, и мягкотелость, и комплексы... Словом, Федор Елочкин собственной персоной и без прикрас. Ставлю задачу – среди этой толпы ты должен отыскать тех, кто мешает тебе быть гением. Глянь, Лень уже спать завалилась! – Феофан зыркнул на мирно посапывающего в углу Федю.

– Найду, и что? – поторопил Федя-Первоисточник. Ему не терпелось побыть гением.

– Убей, – улыбнулся Пегас и двинулся к двери. Вылетать в окна ему, видно, наскучило.

С того дня начался Федин персональный ад. Куда бы он ни отправлялся, следом топал батальон сущностей. Феди галдели, путались под ногами, мешали работать, распугивая неприрученных пегасиков. Днем и ночью кто-то с кем-то спорил, ругался, а бывало, и дрался. Федя-Романтик не мог поделить пространство с Федей-Прагматиком, Федя-Лентяй норовил придушить Федю-Трудоголика. А уж как доставалось Феде-Добряку от Феди-Злодея! Ни секунды Елочкин не оставался теперь наедине с собственными мыслями. Стоило задуматься, сбегалась орава сущностей и принималась транслировать на разные голоса, кто и что думает по данному вопросу. Иногда убить хотелось всех. Пока Федя выбирал с кого бы начать, Добряк стенал и адвокатствовал. Его пылкие речи вводили Федю в сомнения и путали карты. Дело с места не двигалось.

Регулярно с проверкой наведывался Феофан.

– Ну? – лаконично спрашивал он.

Федя разводил руками.

Пегас обзывал Елочкина тюфяком и таял в эфире.

Наконец Федя нашел способ прикинуть, которые из его сущностей топят норовящую всплыть гениальность. Для начала Елочкин запер в подвале самого надоедливого – Федю-Зануду. Рассудил так: гений живет страстями, нудить ему не пристало. В тот же день сдерживаемый Занудой Федя-Бузотер дал стране угля, мелкого, но много. Освобожденный от нравоучительных тирад Федя прогулял работу, объелся шоколадом, привел в дом сомнительную компанию, с коей и напился вдрызг.

Утро застало его с больной головой, аллергическим диатезом, в развороченной, словно после землетрясения, квартире. Недосчитался Федя телевизора, компьютера, фамильного сервиза и много чего еще. Зато обзавелся гостями – помимо распоясавшихся без Зануды Федей, в комнате смачно храпели мужик неопределенной наружности и существо предположительно женского пола.

Зануду освободили. В каземат водворился Бузотер. На замок Елочкин наложил кабалистическую печать. Не вырвется! Федя был зол и готов открыть сезон охоты на злокозненных сущностей, не сходя с места. Но на руке снова повис Добряк.

Отсутствие Бузотера сказалось мгновенно. Уже утром Федя терпеть себя не мог. Таким брюзгой он отродясь не был. Доведя до истерики вызванный по поводу ограбления наряд милиции, Елочкин переключился на соседского кота, повадившегося гадить на балконе. Кот с балкона выбросился. К вечеру при виде кислой Фединой мины падали в обморок мухи. Просмотрев ночью в высшей степени нравоучительный сон с моралью, Федя ринулся в подвал и выпустил на волю истомившегося в одиночестве Бузотера.

Потом Елочкин сорвался. В ажиотаже загонял в темницу каждую из своих сущностей. По очереди. Авось! Заточение Феди-Жадного подвигло Елочкина раздать уличным попрошайкам полученную в тот день зарплату. Тестовое избавление от Феди-Лентяя чуть не довело до нервного и физического истощения. Арест сдерживающего творческие порывы Разумника едва не закончился членовредительством – вдруг захотелось отрезать себе ухо и вкусить радость свободного падения с крыши.

Елочкин был в отчаянии. Феофан Аргиросович – в ярости.

– Пегас-дистрофик! – вопил он, высекая из ковра золотые молнии. – Я не могу за каждым чихом таскать тебя в заоблачные выси! У меня нет на это сил! Мне нужен гений!

С антресолей за происходящим боязливо наблюдал Пшик. Когда дрожащий от негодования Феофан выскочил через вентиляционную шахту, пегасик вылез из своего укрытия и подковылял к хозяину. Ткнулся носом в безвольно свесившуюся с подлокотника руку.

– Федь, давай ему какой-нибудь стишок напишем. Пусть лопает, что дают. Ресторан у нас, что ли? Только Сентиментального выпусти, а? Он там, в подвале, так переживает...

Впервые за многие месяцы Елочкин не думал, кого бы убить. Феди расслабились и наперебой советовали, что следует вписать в ложащиеся на лист строчки. Особенно старался амнистированный Сентиментальный. Свет настольной лампы пригревал щеку, льнул к уху. В тишине негромко урчал Пшик.

К утру ночные откровения оформились в рифмы: что-то про одинокую сосну на утесе, про ласку плюшевого пледа и даже про Изольду – как ни поверни, а чудное ведь мгновение, когда поводит она на Федю раскосыми и алчными очами.

Выполнивший свой долг Пшик похрапывал на антресолях. Федя встал, потянулся, раздернул тяжелые шторы. Заспанное солнце вставать не желало, жалось алым боком к согретому зарей горизонту. Федя засмеялся. Ему было хорошо. Так хорошо, что никакими стихами не описать. Во всяком случае, он точно не смог бы. Рядом топтались Феди. Они похлопывали Первоисточник по плечам, переругивались, выясняя, что из написанного гениальней. Никого из них убивать не хотелось.

К полуночи явился Феофан со своим извечным вопросом: – Ну?

Елочкин отрицательно помотал головой.

– Не могу, Аргиросыч, не проси.

– Как так не можешь?! – Феофан попятился. – Да ты... Какому графоману сам Пегас такое предлагает?!

– Не могу, – повторил Федя. – Убью кого-то из них, – он махнул в сторону присмиревших сущностей, – меня самого не станет.

– Я ж из тебя гения выковать хочу, не веревку с мылом в руки сую!

– Да не гений я, – Елочкин виновато пожал плечами. – И пегасик у меня комнатный. Зато он меня сам выбрал. Понимаешь? Не купленный. И заточить он меня под себя не пытается.

Глаза Феофана метнули искры. Он силился что-то выкрикнуть, шкура зябко подергивалась. Неожиданно запал его стал гаснуть, вздыбленные уши поникли.

– А как же я? – проблеял он жалобно. – Я же...

Елочкин засуетился, торопясь утешить Пегаса:

– Ты днями все на Олимпе пропадаешь. У родни. Тебе среди людей бы побегать, а не с Зевсом сокрушаться – О tempora, о mores!

– Бегал уж, – хныкнул Пегас. – Видел вон ваших... Кролики с хряками – предел мечтаний. Доходные зверюшки, не то что я.

Федя расхохотался:

– К нам-то те приходят, кто намерился прикупить себе пегасика-другого. Вложение капитала с последующим ожиданием дивидендов. Бизнес! Есть у меня другое предложение...

Федя сидел за компьютером. Листал «Избранное».

– Как тебе это?

Пегас покосился на монитор.

– В школьную стенгазету. Дальше.

Елочкин повел «мышкой».

– А это?

– Девичий дневник. Дальше.

– А вот так?

– Фиг... – Феофан осекся. – Постой! Пусти-ка... – Пегас уселся, закинул ногу на ногу, вытянул шею. Ноздри почти уткнулись в монитор. Глаза забегали по строчкам. – Пивка, – распорядился он, не отрываясь от экрана.

– Ментального? – подковырнул Елочкин.

– Светлого, – уточнил Пегас, не заметив шпильки. Было не до того.

Тревожно следивший за переговорами Пшик ринулся к холодильнику, едва не сбив с ног добрую половину Федей.

Пару часов спустя Феофан откинулся на спинку кресла.

– Уф-ф-ф... – протянул он и вдруг вскочил, заметался по комнате. – Ну, я пошел!

– Стой! – Федя ухватил Пегаса за гриву. – Сначала спишемся, адресок узнаем.

Феофан Аргиросович сверху вниз глянул на Елочкина.

– Обижа-а-аешь! Мне ж только след взять. Теперь я вибрации эти откуда хочешь запеленгую. Мои они!

– Тэк-тэк, – ловец пегасов поцокал языком. – А ну как не захочет он под вкус твой равняться? Опять пролетишь.

– Не пролечу. – Феофан нетерпеливо переступил с ноги на ногу. – Ничего-то ты не понял. Этому я все прощу. Мой он, понимаешь?

– Понимаю.

– Пусти, ну! – Пегас рванулся из рук Елочкина.

– Убери за собой сначала! – рыкнул Федя, тыкая пальцем в бродящих по квартире фантомов.

– Вот же зануда, – вздохнул крылатый, но спорить не стал.

Бесплотные Феди дружно обернулись и, как по команде, помаршировали к Первоисточнику. Скоро в комнате стоял Федя Елочкин – единственный и неповторимый. Рядом, забыв о статусе покровителя, резвился Пшик.

Оглядевшись, не забыл ли водворить на место кого-то из Федей, Пегас ринулся к окну. Эфир содрогнулся, пространство разверзлось, словно пошел на взлет реактивный лайнер. Не выдержало напора энергий, осыпалось, переливчато звеня, стекло. Беспокойный гость покинул оккупированную им территорию.

– Пусть теперь с этим крушителем окон разбирается... как его...

– Р. Дерибасов, – подсказал Пшик.

– Во-во! Мой, мой, – с легкой грустью передразнил Елочкин. – А ты мой! – Он подхватил пегасика на руки и чмокнул в мокрый холодный нос. – Пошли полетаем, что ли.

Владимир ЛЕБЕДЕВ

КУДА ИСЧЕЗЛА БИБЛИОТЕКА

ИВАНА ГРОЗНОГО

Группой энтузиастов различных специальностей (инженеры, геологи, археологи, краеведы) проводился в XX веке многолетний поиск следов загадочной библиотеки Грозного. Исследования велись с помощью различной геологической техники, археологических, биолокационных и экстрасенсорных методов поиска. Работы проводились в Москве, селе Коломенском, городе Александрове Владимирской области и в других древних городах России.

История создания библиотеки

Формирование государевой библиотеки происходило за сотни лет до Ивана Грозного. Активно библиотека стала пополняться, когда начались гонения на язычников. Книги конфисковались у опальных князей, бояр, купцов, монастырей, у присоединенных и завоеванных народов Великой Перми, Великой Тюмени, Поволжья, Приуралья, Сибири и т. д. Грозный и последующие цари и Церковь отыскивали древние книги по всей территории России. Книг и библиотек у народов нашей страны было много. Они писались и тиражировались акынами, жрецами, просветителями. Большинство рукописей по мастерству не уступали «Слову о полку Игореве». Книги привозились также из-за границы на шумные ярмарки, где их покупали, обменивали и переводили.

В хранилища поступали книги народов, обращенных в христианскую веру. При Грозном помимо книгохранилищ имелись и самостоятельные архивохранилища (церкви, тайного сыска Малюты Скуратова и др.).

О просвещенности Древней Руси свидетельствует наличие у князя Андрея Боголюбского печатной типографии, основанной им на Старом дворе, в 25 километрах от города Владимира. Упоминая об этом, поэт XIX века Гавриил Державин к записке, направленной в Министерство просвещения, приложил в качестве достоверности справку Синода от 1773 года.

Задолго до правления Ивана Грозного на Руси существовали своеобразные энциклопедии: «Азбуковники толковых словарей», «Сказания (словари) о неудобопонимаемых речах» и другие. Реформаторский пыл Грозного и Церкви в 1551 году ввел запрет на продажу книг, не соответствовавших христианскому мировоззрению, что позволяло уничтожать книги и скрывать от народов многие исторические и культурные ценности их предков. Но книгами и архивами закрытых подземных хранилищ периодически пользовались как церковь, так и историки.

Как «запрятывали» ценности

Подземные хранилища имели многоступенчатую охрану: инженерные решения, присмотр со стороны служителей монастырей, спецслужб и т. п. После 1917 года уход за подземными хранилищами ухудшился, что не могло не сказаться на проникновении туда сырости.

Запрятывание книг, исторических и культурных ценностей обычно связано с реформой письменности и приходится на период смены религиозных воззрений, социально-экономического и династического строя. Подобная волна, но в гораздо большем масштабе, прокатилась по всем континентам в связи с самоутверждением новых религиозных воззрений. Уничтожались храмы, книги, памятники и люди – носители древних верований и знаний. Волны реформ, разрушений, уничтожений, запрятывания книг и людей прокатились и по Руси. Одна из них пришлась на образование Московского царства при Грозном, когда было уничтожено много князей, бояр, священнослужителей и простого люда. Подобное было и позднее, что способствовало сокрытию всего наиболее ценного в подземельях.

Какие книги хранились в «царской либерее»?

В государевой библиотеке находились книги из знаменитой Александрийской библиотеки и собрания древних географических карт, а также манускрипты из многих русских городов. Книги этой библиотеки в хранилищах видели приближенные Грозного, оставившие письменные свидетельства.

В 1556 году дьяки Ивана Грозного предложили пастору из Дерпта Иоганну Веттерману заняться переводом латинских и греческих сочинений. Когда пастору показали книги из «великолепной царской либереи», хранившейся в «двойных сводчатых подвалах», тот в восхищении заявил, что отдал бы все свое имущество, чтобы только эти книги оказались в немецких университетах, так как они принесли бы много пользы людям.

Кто искал библиотеку?

Поисками библиотеки занимался Борис Годунов! Искал ее даже и Лжедмитрий!.. Местонахождением библиотеки интересовался Наполеон Бонапарт, когда вошел в Москву.

В подземном Кремле

Летом 1894 года исследованием подземного Кремля (не без надежды обнаружить библиотеку) занялся князь Н. С. Щербатов. Он раскопал двухъярусные подземелья под Троицкой башней, расчистил от глины и мусора тайный ход, соединявший Угловую Арсенальную и Никольскую башни, а также подземный ход и такую же палату, случайно найденные у Никольской башни. Продолжению раскопок помешала смерть Александра III, а потом у казны не нашлось денег.

Следующим искателем библиотеки стал археолог Игнатий Яковлевич Стеллецкий, который в 1914 году добился разрешения на изучение подземелий кремлевских башен, но из-за Первой мировой войны работы прекратились. После 1917 года профессор Стеллецкий обращался в Моссовет, Совнарком и, наконец, в 1933 году подготовил докладную записку И. В. Сталину. Тот разрешил начать раскопки, после чего комендант Московского Кремля Р. А. Петерсон попросил археолога изложить «письменно и подробно», что собой представляет подземный Кремль и где может находиться библиотека Грозного.

«Из царских теремов, где-то из подвала, – писал Стеллецкий, – был спуск в подземелье – большую подземную палату, которая была наполнена ящиками с книгами, под нею имелось нижнее помещение. От библиотечной палаты ход направлялся в два противоположных конца: к Тайницкой и Арсенальной башням. На первом месте должны быть исследованы башни Угловая Арсенальная, Троицкая и Успенский собор. Дело в том, что из Угловой Арсенальной башни идут выходы за Кремль через соседние башни – Никольскую и Троицкую. Из этих двух в качестве первоочередной необходимо избрать Троицкую, так как из нее должен быть выход в Занеглинье. В наличии такого хода не сомневался и Щербатов в 1894 году. За наличие его говорит, наконец, и решение Ивана Грозного «осесть Опричным двором» как раз напротив Троицкой башни. Очевидно, ее готовым тайником к реке собирался воспользоваться Грозный. Под самую Не-глинку, на соединение с каменным ходом, ведшим к реке, деревянный подземный ход наспех соорудил уже сам Грозный.

Признаки этого хода мною обнаружены были в трех местах по линии его прохождения на месте бывшего Опричного двора к Троицким воротам... По этому ходу Грозный мог тайно проходить с Опричного двора не только до библиотечной палаты и своего кремлевского дворца, но и до самого Замоскворечья...»

Раскопки в Арсенальной башне

В Угловой Арсенальной башне работы начались в декабре 1933 года. Так как вход в подземелье был замурован в начале XVIII века, спускаться пришлось через пролом в стене. Подземелье заполняли горы земли и мусора, среди которых виднелся полуразвалившийся колодезный сруб. На дне подземного хода, загроможденного досками, стояла вода. Ход из Угловой Арсенальной башни был перерезан одним из столбов Арсенала, на которых покоился его фундамент. Начав пробивать этот «столб», Стеллецкий увидел, что свод подземного хода не поврежден. Как оказалось, ход был просто заложен белокаменными глыбами на крепчайшем растворе. Пока рабочие выламывали эти глыбы, археолог пытался разгадать тайну хода. «Кто гарантирует, что не закрыл все эти проемы сам Грозный, чтобы скрыть какой бы то ни было доступ в подземелья Кремля, в которых замуровано было им наибольшее в свете сокровище культуры – библиотека?» – писал ученый.

Вскрытие замуровок ничего сенсационного не дало, лишь в южной стене башенного подземелья обнаружили коридор, выводивший в Александровский сад. Его предполагали использовать для вывоза мусора.

Когда в подземном ходе выломали замуровку, открылся короткий проход к длинной лестнице, ведшей на первый этаж Угловой Арсенальной башни. Дальнейшие работы позволили реконструировать древний облик башенного подземелья.

Узкая внутристенная лестница вела с первого этажа на площадку размером в квадратный метр. В левой стене площадки обнаружилась замурованная арка входа в подземелье длиной около девяти метров. Оно было заполнено массивными белокаменными блоками. С лестничной площадки проход выводил в высокую и широкую галерею, которая восьмиметровой лестницей спускалась к колодцу в подземелье башни. Ответвление этого хода (собственно макарьевский тайник) было замуровано.