Текст книги "Искатель, 2010 №4"

Автор книги: Виталий Забирко

Соавторы: Владимир Лебедев,Алена Дашук,Владимир Соколов,Валентин Пушкин,Сергей Луговой,Василий Щепетнёв,Аркадий Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Я ему не поверил. Плевать Иваноффу, что станет с рыбой. После отснятых кадров она для него отработанный материал.

– Давайте камеру. Только близко к акуле не подходите, может так хвостом зацепить, что мало не покажется.

Словно в подтверждение моих слов, акула дернулась, ударила хвостом по краю скалистого обрыва, и в нашу сторону полетели каменные осколки.

– Ух, силища! – восхитился Иванофф. – Жаль, что сейчас нет рыбы крупнее. Говорят, в мезозое были экземпляры раз в десять больше этого!

– Почему нет? – пожал я плечами. – Китовая акула достигает двадцати метров.

– Она планктонофаг, а не хищник... – вздохнул он. – Как ее на удочку поймаешь...

– Разве программа чудо-уды не позволяет преобразовывать наживку в подобие планктона?

Иванофф выпучил глаза и недоуменно посмотрел на меня.

– Действительно... – протянул он. – Можно попробовать! Спасибо за совет.

– А потом, в океане встречаются хищники покрупнее белой акулы, – продолжил я. – Кашалот, например.

– Да, но кашалот – не рыба! – возразил Иванофф, осекся и посмотрел на меня странным взглядом.

Я прикусил язык. И кто меня за него дергал? Воистину, язык мой – враг мой. Какие-то триста лет назад, когда еще не было современной классификации видов, китов, касаток, дельфинов считали рыбами. Я до сих пор придерживался этого мнения и не видел особой необходимости его менять – любая классификация условна. Условность деления обитателей океана на рыб и животных я и имел в виду, а получилось – намекал на возможность поимки кита...

– Так снимать вас на камеру или нет?! – раздраженно поинтересовался я, в большей степени злясь на самого себя.

– Обязательно! Всенепременно!

Минут пятнадцать я снимал на камеру Иваноффа с трофеем, а затем, не доверяя обещанию, проследил, как он отпускает акулу.

– А вы не рыбачите? – поинтересовался он, стравливая леску.

– Нет.

– Напрасно. Весьма увлекательное занятие! Когда-то я тоже был равнодушен к рыбалке, пока друг не взял меня с собой.

Я содрогнулся. Сейчас пойдут рыбацкие байки... И оказался прав.

– Выехали мы под вечер перед выходными после работы, – начал он, – и по дороге невзначай сбили воробья. Друг остановил машину, бросил тушку в багажник – мол, на костре зажарим, будет наживка для сома, – и мы поехали дальше. Когда добрались до небольшой речки, шириной от силы метров сорок, уже смеркалось. Пока ставили палатку, окончательно стемнело. Разожгли костер, приготовили шашлык, приняли раза три по сто граммов... Начались разговоры о рыбалке, и вспомнили о воробье. Запекли его на углях и пошли на берег забрасывать донку. Темень – хоть глаза выколи! Но друг – рыбак бывалый, с первого раза далеко забросил наживку, натянул леску, повесил колокольчик, и мы вернулись в палатку. Спать. А среди ночи колокольчик как зазвонит! Вскакиваем и в одних трусах несемся на берег. Я подсвечиваю фонариком, а он пытается вытащить донку. Тянет, а сам матерится, что крупный сом попался, сопротивляется, гад! В реке шумно всплеснуло, и тянуть стало легче. «Тащи ты, – говорит он и передает мне леску, – а я с подсаком в реку полезу!» Я тащу и чувствую – громадный сомяра попался! Друг залез в реку по пояс, подсак перед собой выставил, фонариком подсвечивает... И вдруг бросает подсак, фонарик, выбегает из реки и улепетывает в ночь. А я продолжаю тащить и вижу наконец, как к берегу подплывает внушительных размеров псина, а из пасти у нее торчит натянутая леска. Тогда я тоже все бросаю и бегу прочь во весь опор. Оказывается, друг в темноте по пьяни перебросил печеного воробья на противоположный берег, а бродячая собака его сожрала... Каково, а?!

Не знаю, какой реакции он ждал от меня – смеха, что ли? Я никак не отреагировал. Склонился над обрывом и проследил, как белая акула медленно входит в воду.

– С тех пор я полюбил рыбалку, – гордо сказал Иванофф. – Хотите, вас научу обращаться с чудо-удочкой? Сейчас дезактивирую наживку и покажу. Вы непременно полюбите рыбную ловлю!

– В океане собак нет, а на ближайший остров вам наживку не забросить, – отрезал я, развернулся и зашагал прочь. И плевать было, что он обо мне думает. Считает чудаком, либо... Его личное дело. Мое мнение о нем было отнюдь не лестным. Надо же – поймал собаку и полюбил рыбалку! Извращенец...

Вернувшись на виллу, я налил стакан апельсинового сока, вышел на террасу и сел в шезлонг. Научит он меня обращаться с чудо-удочкой, видите ли... Чему там учиться? В Интернете все подробно описано – и ребенок разберется. Попивая сок, я смотрел на океан, и нервы мои успокаивались. Ладно уж, недельку потерплю соседство рыболова-любителя, не воевать же с ним! Что такое неделя по сравнению с вечностью? Чиновники департамента заморских земель доставляют больше хлопот. Они тоже от вечности, правда, затхлой, ибо неистребимы, как все паразиты.

Вид океана, неспешно несущего волны, вернул душевное равновесие, и когда под вечер Иванофф вытащил из воды двадцатиметровую китовую акулу свыше десяти тонн весом, я воспринял удачу рыболова почти равнодушно. Ленивая рыба неподвижно свешивалась с кронштейна вдоль отвесной скалы, и приплясывавшая возле нее фигурка Иваноффа казалась несоизмеримо маленькой. Рыболов-любитель орал что-то восхищенное, но меня больше не звал. И на том спасибо.

На следующий день было воскресенье, и я отдыхал. Зачем тогда, спрашивается, вилла на берегу океана, если на ней постоянно работать? Правда, отдыхать я не умел. Поставил на террасе столик, сервировал, сел, поел... Это что – отдых? И чем обед на открытом воздухе отличается от обеда на вилле? По современным понятиям, отдых должен быть активным. Например, каку Иваноффа...

Иванофф воспользовался моим непреднамеренным советом и поймал-таки кашалота. Зубатый кит, как и все предыдущие трофеи, оказался редкостным по величине экземпляром – более двадцати метров и около восьмидесяти тонн. Похоже, Иванофф настраивал программу чудо-уды исключительно на ловлю уникальных особей.

В родной стихии кашалот силен и могуч, но на суше абсолютно беспомощен из-за своей массы. Когда Иванофф начал поднимать кашалота на мыс, я испугался за жизнь кита, но обошлось. Основная масса кашалота сосредоточена у головы, это и спасло его. Многочисленные монокристаллические крючки наживки распределились по всей пасти, что существенно ослабило нагрузку массы тела на хребет. И все же сеанс фотосессии с рыболовом-любителем не прошел для кита бесследно. Отпущенный на свободу, он с полчаса вяло барахтался у берега, прежде чем уйти в океан.

Но когда часа через два вопивший от восторга Иванофф начал выуживать из воды тридцатипятиметрового голубого кита под сто восемьдесят тонн весом, я понял, что произойдет, вскочил из-за стола и бросился к мысу. Я бежал, кричал, чтобы он не поднимал кита, но в эйфории азарта Иванофф меня не слышал. И я опоздал. Монокристаллической леске вес кита был нипочем, удилище-кронштейн даже не прогнулось... Не выдержало тело кита. Как только Иванофф стал извлекать из воды добычу, тело кита-полосатика начало вытягиваться и, не успев показаться из воды даже наполовину, оторвалось от головы. Когда я добежал до мыса, Иванофф стоял и растерянно смотрел на качавшуюся на удилище-кронштейне голову голубого кита.

– Что ты наделал?! – заорал я.

Иванофф виновато развел руками и сконфуженно улыбнулся. Будто нечаянно разбил тарелку у меня в гостях, а не угробил громадное животное.

– Да вот, не подумал... Надо было задать наноботам программу, чтобы рассредоточили крючки по всему телу...

Слов у меня не нашлось, и я зло покачал головой. Плевать ему было на смерть кита-полосатика, он уже обдумывал, как будет вытаскивать очередную добычу.

Так оно и оказалось. Иванофф подошел к пульту управления чудо-удочкой, сбросил голову погибшего кита в воду и принялся набирать новую программу.

– Хочу поймать самое крупное морское животное, – заявил он, и в голосе опять проскользнули нотки самодовольства. Кроме мимолетной досады, смерть кита не вызвала у него никаких других чувств. – Гигантского кальмара... Или морского змея... Поэтому конкретный вид задавать не буду, – говорил он, щелкая клавишами. – Ограничивать вес тоже не буду. Задам-ка я вес более трехсот тонн без указания верхнего предела...

Иванофф закончил набирать программу и повернулся ко мне.

– Как вы думаете, морской змей существует или это выдумки?

Если бы мои глаза могли метать молнии, я бы испепелил рыболова-любителя на месте. Но атмосферные явления не мой конек. Скрипнув зубами, я сплюнул ему под ноги, развернулся и зашагал прочь. Вряд ли Иванофф меня понял – ему все как с гуся вода. Я отнюдь не воинствующий защитник окружающей среды и понимаю китобоев, зарабатывающих на жизнь морским промыслом. Убийство ради еды – естественный биологический процесс. В дикой природе практически ни одно животное, кроме человека, не умирает своей смертью. Однако убивать вот так, походя...

Вернувшись на виллу, я немного поостыл, глянул на океан, на небо. Солнце перевалило за полдень, и пора было кормить животное. Животное хочет есть и в выходной день... Меня будто толкнули, и я замер на месте. Какую программу устанавливал Иванофф на чудо-удочке, кого он хотел поймать?! Морское чудовище свыше трехсот тонн? Таких животных в мире не сохранилось, кроме...

Я стремительно обернулся, и в это время земля под ногами дрогнула. Монокристаллическая леска, уходя в океан вертикально вниз, натянулась струной, мощное удилище завибрировало, как не было даже тогда, когда Иванофф вытаскивал голубого кита, натужно завыл мотор лебедки.

Крикнуть я не успел. Земля под ногами ухнула вниз, затем прыгнула вверх, вода у берега вздулась умопомрачительным горбом, и чудовищная волна покатилась к горизонту. Ничто не в силах оторвать мои ноги от поверхности острова, но Иваноффа тектонический удар выбросил в океан, и он исчез в гребне несусветной волны.

И тогда я побежал. Земля под ногами ходила ходуном, бесновалась, удар следовал за ударом, отправдяя все более чудовищные волны в океан, но я все-таки приближался к удочке. Одновременно я «видел», как стометровой высоты цунами сносят с лица Земли острова Океании, как обрушиваются в разломы земной коры Гималаи, как Камчатка, отделившись от Азии, врезается в Аляску, как от мощного удара тектонических сил разрывается перешеек между Северной и Южной Америками, как Африканский континент наезжает на Европу, сминая ее в складчатые горы, как ледяной щит Антарктиды трескается и исполинскими пластами соскальзывает в бушующий океан...

Добравшись до чудо-удочки, я ухватился за кронштейн и, найдя на дисплее управления опцию дезактивации наживки, ткнул в нее пальцем. Несколько секунд мотор лебедки продолжал натужно выть, затем резко сменил звук на тоненькое пение. Барабан стремительно завращался, извлекая из воды освободившуюся от добычи наживку. Тектонические удары прекратились, но земля под ногами по-прежнему ходила ходуном.

Тогда я опустился на четвереньки, подобрался к краю обрыва и, глядя во взбитую в пену полосу прибоя, принялся увещевать:

– Перестань, пожалуйста, уймись... Я тебя освободил, и ближайшие лет триста тебя никто больше не побеспокоит...

Я запнулся. Человеческая цивилизация непредсказуема, особенно в стремлении к возрождению.

– По крайней мере, сто лет гарантирую, – поправился я. – А теперь я тебя накормлю. Ты ведь хочешь есть? Знаю, хочешь... Сейчас подгоню к берегу планктон и постараюсь, чтобы в нем было побольше веслоногих рачков. Ты же любишь веслоногих рачков? Обожаешь, я знаю...

Вода вокруг острова забурлила, Рыба-Кит в последний раз легонько качнула лежащую на ней земную твердь и удовлетворенно выпустила в поднебесье гигантский фонтан.

Сергей ЛУГОВОЙ

ХОЛОДИЛЬНИК ВРЕМЕНИ

Холодильник мне достался в наследство от бабушки. Он стоял на кухне, как памятник шика середины прошлого века. Большой, белый, с никелированной ручкой и надписью «ЗИЛ. Москва». На ручке даже был замок, то есть холодильник можно было закрывать на ключ. Никто никогда этого ключа не видел, подозреваю, что бабушка его куда-то спрятала в день покупки и сразу забыла куда. В принципе, ключ был и не нужен – скорее всего, эта система придумывалась советскими инженерами для жителей коммуналок, которыми изобиловала страна в годы рождения нашего холодильника.

Хоть холодильник и достался в наследство, бабушка была жива и здорова. Просто ей надоела городская суета, и она уехала в свой маленький деревенский домик, где присутствовали все городские удобства и на маленькой кухоньке стоял внушительных размеров двухкамерный монстр то ли корейского, то ли итальянского производства. Квартиру она оставила мне и даже оформила дарственную. При оформлении бумаг сказала:

– И не думай продавать! В самой квартире меняй что хочешь – мебель, полы, потолки. Можешь вместо ванны душевую кабину водрузить. Но квартиру не продавай.

Продавать ее я и не собирался. Зачем? «Трешка» в самом центре города, с великолепным видом из всех окон. Ремонт, конечно, сделать пришлось громадный, но, когда дошла очередь до замены кухни, что-то дрогнуло, и я решил оставить холодильник. Бабуля, когда приезжала в город и обязательно «забегала» в гости, каждый раз удивлялась и спрашивала:

– Игорек, ты когда выбросишь эту рухлядь? Я тебе говорила, не продавай квартиру, а про холодильник ни словом не упоминала. Хотя я помню, как твой дед его купил. Мы с твоим отцом вернулись из отпуска, кажется, в шестьдесят пятом, а на кухне стояло это белое чудо. Я была счастлива до невозможности – тогда нельзя было купить такую вещь. Ее можно было только достать. Слушай, но ведь он неудобный! В нем такая маленькая морозилка...

– Бабуля, – отвечал я, – что мне там замораживать? Пельмени и готовый картофель фри?

Бабушка задумчиво кивала, понимая, что мороженым мясом я не увлекаюсь.

Холодильник стоял на кухне среди вытяжек, кофеварок, тостеров и различных шкафчиков и тумбочек. Может, ему там было неуютно и он чувствовал себя каким-то анахронизмом, а может, наоборот, – нравилось. Мне этого никогда не узнать, как, впрочем, и никому. Холодильники не умеют разговаривать и, скорее всего, не умеют и чувствовать (при современном написании текста здесь следовало бы поставить двоеточие, тире и закрывающую скобку, чтобы каждый понял несерьезность последнего предложения).

Солнечным весенним утром я выполз на кухню, открыл холодильник под брендом «ЗИЛ. Москва», достал бутылку минералки и привычно сделал несколько глотков. Холодильник никак не отреагировал. Затем я поставил кофемашину на разогрев и отправился в душ. Минут через пятнадцать вернулся на свою привычную кухню, где ничего, совершенно ничего не изменилось. Разве что на панели кофемашины загорелся зеленым цветом диод: аппарат был готов к приготовлению порции кофе.

И вот я уже привычно хочу выпить первую чашку необычайно ароматного, крепкого эспрессо. В этот момент на кухне раздается стук. Это не был стук за стеной, это не был шум на улице. Источник стука располагался именно на кухне. Он находился в холодильнике. Будто кто-то стучал в дверь, извещая о своем приходе. Именно так – тук-тук-тук. Сначала тихо и неуверенно. Затем стук раздался еще раз и немного настойчивее. Вероятно, на тот случай, если я не услышал.

Я даже слегка испугался. Представьте себя на моем месте. Вот именно – не смешно. Затем я справедливо рассудил, что стук этот – обычный технический глюк. Скоро холодильник прикажет жить долго и счастливо, и его можно будет использовать в качестве тумбочки. Вздохнув, я взялся за никелированную ручку, открыл дверцу и сразу закрыл...

Верить своим глазам было нельзя. Оставалось только вздохнуть, причем вздохнуть как можно глубже и открыть холодильник еще раз.

Ничего не изменилось. Все в холодильнике оставалось таким же, как шестьдесят секунд назад. Но его содержимое не соответствовало тому, что было в нем за тридцать минут до этого: в дверце стояли бутылка водки с надписью «Экстра» и две бутылки вина, на этикетках которых было написано «Гратиешти» и «Грузинское вино № 19». В глубине лежали два пирамидальных пакета с молоком, какие-то продукты, завернутые в бумагу, консервы. Но самое главное – на одной из полок стояла большая банка, на которой было написано «Caviar. Product of Soviet Union. Astrakhan».

По чему принято оценивать принадлежность к эпохе? По упаковке, техническим новинкам, моде и многим другим приметам времени. В том числе и по водке. Бутылка имела странную для современности форму и еще более странную крышку с хвостиком, напоминавшую матросскую бескозырку. На этикетке, кроме всего прочего, стояла надпись: «Цена 4 руб. 00 коп. без стоимости посуды».

Осмотрев внимательнее бутылку, а затем и банку с черной икрой, которую я видел последний раз в далеком детстве, лет пятнадцать назад, я пришел к выводу, что и то и другое сделано в 1967 году. В том году, когда «все прогрессивное человечество» отмечало пятидесятилетие революции семнадцатого года, а мой папа пошел в первый класс, где и был торжественно принят в октябрята, о чем свидетельствовала красная пятиконечная звезда с портретом маленького кучерявого мальчика.

– Ленка, приходи ко мне, – сказал я своей подружке, когда она взяла трубку.

– Игорек, чего тебе стрельнуло звонить в субботу в такую ранищу?

– Приходи-приходи, не пожалеешь.

Идти ей было недалеко. Метров двести. Но прежде мне нужно было встать, умыться, собраться... В общем, время у меня еще было. Я решил провести эксперимент и отправился в магазин через дорогу. В магазине я накупил дорогих продуктов, начиная от виски двенадцатилетней выдержки и «Чинзано», а также всякой мелочевки попроще – йогуртов, консервированных и свежих ананасов, бананов и прочей обыденной ерунды, – и кончая мороженым. Черной икры в магазине не было. Ее не было там уже много лет по причине сначала отсутствия осетров в Волге, а потом, когда они стали появляться, запрета на их ловлю. Сам по себе запрет был вполне оправдан – в свое время наши сограждане так старались в истреблении этой рыбы, что теперь потомкам приходится молча и понимающе обходиться без икры и осетрины. А если бы этот продукт и появился сейчас в нашем гипермаркете, то стоила бы килограммовая банка икры тысяч сто, не меньше.

У подъезда я встретил Ленку. Она скептически посмотрела на мой груз и сказала:

– У тебя сегодня праздник? День рождения вроде бы отмечали два месяца назад.

– Пойдем, дорогая, сейчас все увидишь.

– Что ты будешь, – спросил я уже на кухне, – «Грати-ешти» или «Грузинское вино № 19»?

Я достал вино из холодильника.

– А теперь главный номер нашей программы...

Тут я сделал паузу, добиваясь максимального эффекта. Ленка и так была удивлена внешним видом поставленных на стол бутылок, но что с ней стало, когда на столе появилась килограммовая банка черной икры! Минут через пять она все-таки нашла в себе силы произнести:

– Насколько я помню, это черная икра. А это вино из солнечных советских республик. Что за фигня, Игорь?

– Если бы я знал. А сейчас мы проведем маленький эксперимент.

Содержимое принесенных из магазина пакетов я аккуратно переложил в холодильник. Закрыл и через минуту открыл. Продукты исчезли.

Так продолжалось несколько дней. Я аккуратно подкладывал в холодильник купленное в соседнем гипермаркете, а из него доставал эскимо по 11 копеек и пиво по 25. Немножко диковато было читать цены на всех упаковках, если, конечно, упаковки были. Икру мы ели бережно, не подвергаясь соблазну лопать ее ложками, как в плохих книжках про нехороших «новых русских».

В пятницу вечером, когда я вернулся домой, на кухне сидела бабушка. Видимо, она только что вошла.

– Бабуля, привет! – заорал я. – Сейчас я тебя такой штукой угощу, обалдеешь.

Реакция бабули была для меня неожиданной. Конечно, она удивилась. Но ее удивление не было таким, как у Ленки. Она посмотрела на стол, затем подняла глаза на меня. Подошла к холодильнику, открыла дверцу, удовлетворенно кивнула и сказала:

– Когда-нибудь это должно было выясниться. Да и по срокам вполне подходит... Игорек, я заберу это чудо на дачу. Мне он там нужнее. А тебе куплю какой-нибудь «Бош».

Нет, подумайте только! Сначала хотела отправить холодильник на свалку, а теперь выясняется, что он ей нужнее, чем мне.

– Бабушка, ты мне что-нибудь объяснишь? Мне кажется, ты скрываешь какую-то тайну, покрытую не мраком, а чем-то гораздо более непроницаемым.

– Честно говоря, дорогой внучок, я уже немного подзабыла о той истории. Все-таки больше сорока лет прошло. Интересно тогда все получилось.

В том самом 1967 году готовились отмечать день рождения деда. И он откуда-то притащил, кроме всего прочего, банку с экспортной черной икрой. Купить ее и тогда было нельзя. Можно было, как говорила бабушка, достать. Стоила икра и по тем временам недешево, но те икорные цены ни в какое сравнение с нынешними не шли. Бабушка загрузила все в холодильник, а потом вдруг услышала стук. Такой же, как услышал и я. Будто кто-то просился в гости. Бабушка открыла холодильник и сразу закрыла. В холодильнике было то, чего там быть не могло, да и не должно, – какие-то цветные упаковки и алкогольные напитки явно не советского происхождения.

Потом, когда первоначальный шок немного прошел, бабушка решила получше ознакомиться с содержимым. Она изучала продукты, читала надписи. Удивлялась отсутствию упоминания магической аббревиатуры СССР, а также тому, что большая часть надписей дублировалась на нескольких языках. Когда пришел дед, она ему все рассказала. Не поверить он не мог – доказательства были перед ним. А потом они обратили внимание на даты производства.

– И что?

– Как ты думаешь? Мы решили, что к две тысячи девятому году на всей земле победил коммунизм. И именно поэтому надписи были на нескольких языках и не было упоминания о цене на этикетках. Посуди сам, что могли подумать мы в шестидесятых годах прошлого века? Если нет цены – значит, деньги отменили. На всякий случай мы решили это никому не показывать – представляешь, что бы началось? Для начала нас бы вызвали куда следует, и неизвестно, чем бы все это в итоге закончилось.

А закончилось это тем, что холодильник в таком режиме работал еще полгода. Поэтому бабушка и решила забрать его с собой. Логика ее была простая – она с удовольствием будет употреблять продукты своей молодости. Тем более она уже знает, что там будет и что нужно положить.

– Не переживай, милый мой внук, икру мы больше не покупали. А если ты иногда захочешь мороженого или водки сорокалетней выдержки, то приедешь ко мне.

– А коньяк?

– Игореш, ну кто же хранит коньяк в холодильнике? Это моветон.

В таком режиме холодильник марки «ЗИЛ. Москва» работал еще семь с половиной месяцев. А потом в нем опять кто-то постучал, и все кончилось. Коридор времени закрылся. Бабушка так и говорила, что в нашем времени это будет продолжаться до середины января. У них в шестьдесят седьмом опять на какое-то время неожиданно пропало электричество, и холодильник стал работать в обычном режиме. У нас же он просто отключился. Но так и остался стоять у бабушки на даче. Выбрасывать его она уже не собиралась.

Алена ДАШУК

НЕПОВТОРИМЫЙ ЕЛОЧКИН

По темным пустым улицам брел гражданин средних лет и весьма посредственной наружности. Скучающий дождь, пытаясь развлечься, бил чечетку на его наметившейся уже лысине. Позади мужчины семенило пучеглазое существо с пушистым хвостом-«хризантемой». Существо напоминало пекинеса. В общем-то, банальная история. Пекинесы – народ беспокойный. Желудки у них слабые, а интерес к гастрономическим экспериментам огромный. Вот и выгуливают своих безропотных хозяев в неурочный час. В привычную картинку не укладывались разве что растопыренные над спиной «пекинеса» стрекозиные крылышки. Настораживал и тот факт, что для большинства людей существо было невидимо. Незримого спутника ночного прохожего звали Пшиком. Имя гражданина было Федя Елочкин, а вышел он отнюдь не по нужде лохматого питомца. Федя вышел на охоту.

– Что ты уперся? – пропыхтел обладатель «хризантемы», еле поспевая за хозяином. – Авторитетно заявляю: ни один уважающий себя пегас в такую погоду на улицу носа не кажет.

– У пегасов как раз самая летная погода. – Федя ехидно прищурился. – Имеются в виду настоящие пегасы.

– Я бы попросил! – Шерсть на загривке существа воинственно вздыбилась. – Вот улечу к какой-нибудь юной блогерше. Кровь-любовь, грезы-розы – непыльная работенка, и спрос невелик.

Елочкин прикусил язык. Как и многие ловцы пегасов, Федя был поражен жестоким профессиональным недугом – графоманией. Без генератора вдохновения никуда! Пусть и крохотного.

Вспомнилось...

* * *

Как-то в парке за Федей увязался жалкий тощий пегасик. «Выгнали, – шмыгнул он носом. – Собачья жизнь у нас. Хотят – приласкают, хотят – выкинут. Возьми, а?» У Феди сжалось сердце. Куда идти такому недокормышу? Это вольные пегасы носятся где вздумается – сам черт им не брат. Те, что приручены, без человека уже не могут – чахнут. Сколько таких забыто, выброшено со школьными тетрадками, испещренными неуклюжими стишатами. И этот пропадет.

Доброта Федю, как водится, сгубила. Пристроить приблуду не удавалось. От сомнительного вдохновителя отказывались даже поп-дивы – из тех, кто не то что пегасов, пегасиков-то в глаза не видывал. Негламурно как-то. Вот горячий жеребчик с крыльями – это да! Но жеребчиков на всех не хватало. За двадцать лет работы Федя отыскал всего двух. Все больше ослики да пасторальные барашки. В последнее время чаще стали попадаться куры и кролики. Были они волооки, слезливы, жеманны. К тому же весьма недороги, поскольку с чудовищной скоростью размножались в неволе. Разумеется, если неволя была от кутюр. Волоокую братию очень любили светские авторессы и модные фотохудожники обоих полов. Брали штук по пять – чтобы с цветом помады и шейных платков гармонировали. С хохлатками и кроликами было просто. Хозяев они не выбирали, послушно отдавались в те руки, которые отсчитали больше купюр.

Высоким спросом пользовались и хряки. Охота на них – сущее наказание! Языка не разумеют, изъясняются рублеными фразами. Матерятся опять же... Требуют мяса, крови и свального греха. Ко всему, вооружены: кто магическими мечами, кто тривиальными «калашами», а кто и бластерами с термоядерными насадками. В какие зловонные дали человечьей природы уносили такие возбудители фантазий, вспомнить тошно! Но шли нарасхват.

Вся эта рычащая, хрюкающая и картинно рыдающая компания тоже летала невысоко, но знала, где расставлены кормушки. Пшик же мог похвастать разве что умильной рожицей да умел наполнить дом уютным храпом. Комнатный такой пегасик. Баловство одно. Какие оды ни возносил в честь найденыша Федя, какие рекламные сети ни раскидывал – творцы культурных (и всех прочих) ценностей воротили носы.

И однажды крылатый пучеглазик не выдержал.

– Один ты мои достоинства оценил! Так и быть, останусь.

– Но... – испугался Елочкин.

– Не стоит благодарности!

Если пегас кого-то выбрал – пиши пропало. Не отобьешься.

В первую же ночь несносный пегасик беспардонно разбудил Федю и приказал:

– По коням!

Кое-как угнездившись на затерявшемся под ним крохе, Федя устремился ввысь... Так ему казалось в первую секунду. До тех пор, пока в сознании не пронеслось:

– «Что имя тебе мое? Умрет, как прибой печальный...»

Тогда-то начинающий поэт и обнаружил, что левитирует в метре от пола. Федя крякнул и, перекрикивая псимонолог, заорал:

– Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный волны, плеснувшей в берег дальний... Пушкин это, наше все! Бестолочь!

– Правда? – огорчился «пекинес». – И тут не успел!

Елочкин ушел в спальню, громко хлопнув дверью.

– Пригрел, – досадовал он. – Пегас в таблетке!

Сон не шел. В мозгу бродили смутные тени, посасывало в солнечном сплетении. Вроде даже схватило живот. Федор вернулся к столу.

Побившись с час над исчерканным листом, Елочкин простил летучее недоразумение и вновь оседлал его. Они курсировали по квартире. Подлетали к закрашенному ночным фиолетом окну. Наблюдали за снежинками, медленно плывущими в желтоватом сиропе фонарного света. Напротив окна призывно подмигивала вывеска «...птека».

– «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека...» – пробормотал Елочкин.

– И тусклый, безысходный свет! – загорелся пегасик.

– «Бессмысленный и тусклый свет», – настиг его угрожающий рык Феди.

– Ах, нуда... Было.

В конце концов совместными усилиями они нацарапали пару четверостиший.

Успокоенный и благостный, Федя отправился спать. На душе чирикали райские птички. Почему так хорошо, Елочкин не понимал. Хорошо, и ладно! На подушке покряхтывал во сне утомленный культиватор вдохновения. Федя осторожно почесал его за ухом.

– Свисту от тебя, злодей – летим, к вершинам вдохновения! – срисовал он бурлящую патетику питомца. – А на выходе пшик. Эх ты, Пшик Вдохновенный.

Так пегасик стал Пшиком. Имя свое ему нравилось – рифмовалось с шиком.

Скоро Елочкин вошел во вкус. Полюбил необъяснимой, болезненной любовью перепалки с Пшиком и молчаливый укор стоящих за спиной титанов поэзии. Упрямо перелицовывая известные со школы строки, сердито бурчал:

– Все мы люди, все человеки! Или только Пушкин осень видел? Может, я чувствую, как он!

Вывесив плоды усилий в Интернет, Федор быстро обрел своих читателей. Ими оказались брызжущие ядом пересмешники. Елочкин прослыл непревзойденным мальчиком для битья. Рожденные из праха строки в прах же и втаптывались. Или стихи из сора?

Феде было все равно. Профзаболевание стало хроническим, но упоение приносило несказанное. Лечиться Елочкин не спешил.

* * *

Сейчас, стоя под дождем, Федя обдумывал угрозу пега-сика. Знал не понаслышке – окрыленные существа чрезвычайно обидчивы. Зловредный Пшик вполне мог исполнить обещанное.

– Шучу я! – Ловец пегасов заискивающе улыбнулся. – Какие блогерши? Я-то без тебя как?

– То-то! – Пшик покровительственно глянул на хозяина.

В этот миг из эфирных бездн послышался едва уловимый перезвон. Изысканный узор обертонов – точно по хрусталю Сваровски легонько ударяли тончайшим лезвием. Федя насторожился. Пшик тоже навострил уши, повел носом-кнопкой.

– Кажется, есть, – выдохнул он и с неожиданным проворством метнулся в темноту. Федор нырнул следом.

Оставив бренное тело под козырьком какой-то парадной, Елочкин приземлился на скользком карнизе старинного особняка. Астральное тело Елочкина напоминало физическое, примерно как яйцо Фаберже – яичницу. Гибкий юноша с лунно-бледным лицом. По плечам – смешанные с дождевыми ручейками темные пряди. Фиолетовый Шелковый костюм расшит серебром. Серебрился также подбой черного плаща и шпоры на ботфортах. Впрочем, Федю внешность его занимала мало. Гораздо больше волновало сейчас другое.