Текст книги "Искатель, 2010 №4"

Автор книги: Виталий Забирко

Соавторы: Владимир Лебедев,Алена Дашук,Владимир Соколов,Валентин Пушкин,Сергей Луговой,Василий Щепетнёв,Аркадий Казанцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Арехин налил рюмку, пригубил. Оно самое, хлебное вино Смирнова, очищенное. Старые запасы. Или работает заводик? Не весь, конечно, а маленький цех, только для Кремля. Все ж не электростанции, водочному цеху удержаться на плаву легче.

И селедка оказалась недурна. Женщина ушла – вы только кликните, и я приду, или другой кто, – ушла за стойку, куда наведывались один за другим кремлевские полуночники невысокого разряда. Шумно ввалился человек в распахнутой шубе. Запахнутая уже и не по сезону, жарко, а распахнутая и греет, все-таки холодно ночью, и демократично получается, и барственно одновременно. Точно Шаляпин.

Только это был не Шаляпин, а поэт.

Поэт подошел к буфету.

– Эй, буфетчик! Мое обычное!

Женщина, что встречала Арехина, ответила:

– Кузьмы Ефимовича нет, обслуживают лично, но я вам мигом приготовлю ваше обычное.

Поэт кивнул, оглянулся.

– Позвольте с вами посидеть, или вы как – одиночество предпочитаете больше компании?

– Это не вопрос предпочтений. Скорее – обстоятельств. Приняв ответ Арехина за согласие, поэт уселся напротив.

– Вождей великих, выдающихся и видных я знаю всех. А вот вас не знаю, – сказал он.

– Не хотите ли? – Арехин показал на графин.

– Благодарю, благодарю. Я вообще-то пью мало, но по сегодняшнему случаю водочки выпью. Лизавета Петровна, пока суд да дело, рюмку!

Женщина поставила рюмку, поэт наполнил из графина и, без поползновений чокнуться, выпил.

Выпил и стал ждать, не спросит ли Арехин, что за случай подтолкнул поэта к водке.

Арехин не спрашивал.

Не спросил и поэт, а просто налил – и немедленно выпил.

– Вы закусывайте, закусывайте, – пододвинул и селедочницу Арехин.

– До третьей не закусываю, – ответил поэт и налил третью. Но пить не стал. Видно, сам вид налитой рюмки уже грел – после двух-то выпитых.

– Значит, обычно-то я трезвенник. Но по сегодняшнему случаю... – Он опять сделал паузу, но – поскольку Арехин опять промолчал. – Я стихотворение написал. Хорошее. Почти поэму. Или даже на самом деле поэму.

– Это бывает, – заметил Арехин.

Поэт несколько опешил.

– Вы, случаем, сами не пишете?

– Стихов я никогда не писал, – ответил Арехин.

– И правильно. Давай, товарищ, на брудершафт!

– Отчего ж нет, товарищ?

Они выпили на брудершафт.

– Слушай, а как тебя зовут? – В том, что сам он известен всему миру, поэт не сомневался.

– Александр Арехин.

– А меня-то знаешь, как звать? – на всякий случай спросил поэт.

– Кто ж не знает Демьяна Бедного, – ответил Арехин.

– Да встречаются... – неопределенно сказал Демьян. – Так, говоришь, стихов не пишешь? Молодец, хвалю. Не писал стихов и не пиши!

– Что так?

– Адски трудное это дело, если таланта нет.

– А если есть?

– Вдвойне адское. Со стороны чего там: сел, двадцать строчек написал – вот и стихотворение. Только порой не то что двадцать – две строки неделю куешь. Зато уж и выйдут – булата прочней. Нам, большевикам, поэзия нужна стальная, острая как сабля, могучая как кувалда. Перековывать мозги – дело не простое.

– Я в этом уверен.

Тут подали и «обычное» Демьяна. Не уху, как можно было предположить, а вареную картошку, соленые огурцы, копченое сало. И, разумеется, графинчик. Пьет он редко... В смысле – только ночью?

– Я человек простой, и еду люблю простую. Вы, я вижу, тоже. – Брудершафт брудершафтом, но поэт – натура тонкая, понимающая, где «ты» неуместно просто из соображений эстетики. – Еда – это всего лишь еда, не следует делать из нее культа.

– Культа, наверное, ни из чего делать не следует.

– Из чего – правильно. А вот из кого – тут надо подумать. Особенно если кто – не личность, а, например, народ. Можно ли, стоит ли, нужно ли делать культ из народа?

– Так ведь и народ – понятие неоднозначное. Одни под народом понимают исключительно крестьян, другие – вообще беднейшие слои общества, третьи – всех без исключения, – ответил Арехин.

– Народ я противопоставляю личности. Где личности нет или она слаба, плывет по течению – то и народ.

– А вот вы, – Арехин тоже понимал условность брудер-шафтов, – вы – безусловно личность. Но вы – народ? Нет?

– «Вышли мы все из народа», знаете такие строки? Очень жестокие. Но правдивые. Вышли. И обратно уже не войдем. В этом и заключается проблема интеллигенции. Вот я – происхождения наиподлейшего, говоря по-старому. По-новому – из беднейшего крестьянства. Но сам уже – не народ. Дай мне землю, коня, плуг, скажи: отныне и навсегда ты землепашец – умру. Удавлюсь. Оторвался так оторвался. Вы-то, я вижу, военспец или что-то близкое к этому.

– Близкое, – подтвердил Арехин. – В уголовном сыске служу.

– Ну вот, с бандитизмом воюете. А я – кавалерист стиха. – Поэт усердно ел и усердно пил. – Днем-то ни крошки во рту не было, – посчитал нужным объяснить свой аппетит поэт. – Только чай. А вот сейчас, как говорили в нашей деревне, Жрун напал. Дедок такой маленький, с лапоток. Из-под лавки зыркнет – и сразу есть захочешь, да так, что спасу нет. Все, что есть в избе, съешь. Здесь, в Кремле, хорошо придумали – ночной буфет. Вот кончится война, построим коммунизм – по всей Москве будут такие ночные буфеты. Не рестораны, как при буржуях, а именно для трудящихся.

– А не в Москве? В вашей деревне?

– Ну, в деревне-то вряд ли. Деревенский – человек самостоятельный, у него и печь в доме, и корова, и всякое другое. Найдет чем закусить. Хотя позже... Не знаю. Увидим. Может, и будет по селу буфетчик разъезжать с судками для работников-полуночников, вот как здесь сейчас. Вы знаете, их здесь пятеро работают. Двое на кухне, готовят, греют, разливают. А трое при буфете.

– Не вижу я троих что-то.

– А они на квартиры носят судки. Мне, правда, не носят, – загрустил вдруг поэт. – Не пиши стихов...

Опьянел он внезапно, вдруг. Словно шел по вешнему льду, шел, шел – да и провалился. Глаза остекленели, язык завязался в узел. Поэт встал и, не прощаясь, зашагал к выходу. Шел он механически, как заводная кукла.

– Дойдет, – сказала женщина, убирая посуду поэта. – Он всегда доходит. Недалеко ему. Не впервой. Кушать хотите?

– Еще нет, благодарю.

Арехин сидел и ждал. Ошибся – так и ошибся, эка невидаль. Что он – маг, в самом деле? Он – сотрудник московского уголовного сыска, и должен руководствоваться логикой. А логика говорит, что если есть десять версий одного события, то минимум девять из них ошибочны. А зачастую и все десять.

Люди приходили, но все не те. Зайдут, быстренько хлопнут рюмку, закусят кто сушкой, кто кусочком сыра, и побегут дальше. К. Арехину не подсаживаются.

Наконец дождался. Не он один.

– Что ж это ты, Кузьма Ефимович, задержался? – спросила женщина у вышедшего в зал из кухни буфетчика.

– Да ведь требуют уважение оказать, – ответил буфетчик. – Пока одно, другое. Спешить нельзя. Уважение – штука тонкая.

Говорили они тихо, чтобы не беспокоить Арехина, но он услышал.

– Уважение – это хорошо. А наваждение – плохо, – сказал Арехин, поднимаясь со стула. – А уж доводить мороками до смерти – вообще преступление. Очень серьезное.

12

Буфетчик отпираться не стал. Подошел к столику Арехина и сказал, глядя в глаза:

– Что ж, Дорошку вы поймали. Дальше что?

– Дальше ничего, Кузьма Ефимович. Мое дело, как вы изволили выразиться, поймать. А определять меру наказания будут другие.

– Любите вы грязную работу на других перекладывать.

– Всякий любит.

– Руки вязать будете или как?

– Или как. Доставлю вас к товарищу Беленькому, да и хватит с меня.

– Ведите, – согласился буфетчик.

– Только после вас, – предложил Арехин.

– Воля ваша.

Буфетчик шел, но шел иначе, чем вечером. Тогда Дорошка был полон силы, энергии, этакая грозовая туча, а сейчас от тучи остались жалкие ошметки. Вышло все, истощилось. И походка смертельно уставшего человека. Так задержание подействовало? Или так ловко притворяется, а потом возьмет да и очарует до смерти?

Нет, не похоже. Да и он сам, Арехин, сейчас тоже другой. В ментальной броне, и смотрит – через перископ.

Ночное небо давило. Облака низкие, ветер сырой, и еще собака воет неподалеку. Совсем как в деревне.

Дорошка остановился.

– Знаете, а вы сами не можете меня того... пристрелить, да и все? При попытке бегства?

– Не могу, – ответил Арехин.

– Ну, конечно... Вам ведь доказательства нужны, что я волхв Дорошка, а не простой буфетчик?

– Лично мне они не очень-то и нужны.

– А кому нужны? Не отвечайте, сам скажу. Ульянову-Ленину.

Арехин промолчал.

– Ну, хорошо, может, оно и к лучшему. Это я так, перенапрягся, вот и хочется кончить все разом. Но можно ведь еще и пожить?

– Это вряд ли.

– Ну, хоть до завтра?

– До завтра – другое дело, – согласился Арехин.

Молча дошли они до особой части. У самых дверей встретились с патрулем – тем самым.

– Что, домой хотите? Сейчас организуем... – сказал старший.

– Нет, не домой. Мне товарища Беленького.

– Зачем?

– Сдать ему человека, пусть сам разбирается. Это дело кремлевское.

Товарищ Беленький, судя по всему, тоже еще не ложился.

– Принимайте, – сказал Арехин. – Вот он, волхв Дорошка, убийца товарища Аберман.

– Вы уверены? Это ж буфетчик, Кузьма Ефимович.

– А вы у него самого спросите.

Беленький посмотрел на буфетчика.

– Око за око, зуб за зуб, – невозмутимо сказал буфетчик. Похоже, силы возвращались к нему, и возвращались быстро.

– Не понял? – Беленький сел на стул. Арехин тоже. Один буфетчик продолжал стоять.

– Фанни Каплан, та, которую вы сожгли, моя сестра.

– Вы в этом признаетесь?

– С гордостью. И признаю, что путем гипнотического внушения заставил Инессу Аберман насыпать себе в чай отравы.

– А при чем здесь Инесса Аберман? – спросил Арехин.

– Вы не знаете. А он, – кивнул Дорошка на Беленького, – знает.

– Товарищ Аберман участвовала в вынесении приговора Фанни Каплан, – подтвердил Беленький. – Она и предложила способ наказания.

– А остальные женщины при чем?

– Ни при чем, – ответил Дорошка. – Остальным ничто не угрожает, напротив, они спасутся.

Арехин почувствовал, что теперь уже из него энергия выходит, как вода из опрокинутого ведра. Не Дорошка тому причина – Кремль.

– Человек у вас есть, признание у вас есть, дальше разбирайтесь сами. А я пойду домой. Вы обещали мотор.

– Да, конечно, – засуетился Беленький. Вызвал патруль. – Заковать. Отвести на кафедру, стеречь. Решать, что и как, будем утром.

– Кого заковать? – спросил старший.

– Ну, конечно, его, – Беленький указал на Дорошку. – Да, и скажите, пусть разъездной мотор подадут побыстрее.

Когда буфетчика увели, Беленький спросил:

– Как же вы все-таки угадали, что буфетчик и есть Дорошка?

– Он сам ко мне подошел вечером. Видно, был в своих силах уверен. Оказалось – зря. Я его запомнил – не столько в лицо, он хорошо гримируется, а по запаху.

– По запаху?

– Сытые люди пахнут иначе, нежели голодные. А нюх у меня пусть не собачий, но вполне приличный. Хотя и лицо тоже запомнил.

Прошло пять минут, десять.

– Что-то опаздывают, не иначе поломка. – Беленький по-прежнему хотел, чтобы Арехин оказался за кремлевской стеной. Снаружи, естественно.

За окном послышался звук мотора.

– Засим – прощайте, – поднялся Арехин. – А почему вы отложили допрос Дорошки до утра?

– Ну, не я один буду допрашивать. Товарищи сказали – до них Дорошку не трогать, чтобы волос с головы не упал.

– Понятно. – Арехин не стал спрашивать, какие товарищи. Ясно какие. Тех, кто мог указывать Беленькому, на пальцах одной руки можно перечесть, еще и останутся, пальцы-то.

Он сел в автомобиль, назвал шоферу адрес.

– Я почему не сразу-то, – оправдывался шофер. – Нас двое, очередь была Аркадьева, но тут подошел какой-то, наверное, большой человек, и Аркадьев его повез.

Уйдет Дорошка, понял Арехин. Уже ушел. Загипнотизировал, заставил расковать, потом очаровал этого Аркадьева...

Ну, теперь это целиком и полностью забота товарища Беленького. И других кремлевских товарищей.

13

Так он и сказал три дня спустя Надежде Константиновне. Крупская приехала к нему на квартиру – посоветоваться, как она сказала. Уж больно Владимир Ильич переживает. Но сама она не переживала вовсе. Ушел Дорошка, и ушел. Видно, тоже считала справедливой ветхозаветную формулу «око за око». Под конец, правда, спросила:

– А вы, Александр, не хотите в Кремль?

– Я, Надежда Константиновна, предпочел бы перейти в Коминтерн. Поработать за границей.

– Думаю, это можно уладить. Партии для заграничной работы очень нужны преданные, образованные, культурные и умные люди.

Арехин скромно потупился.

Валентин ПУШКИН

МОКОШОВА ЛОМЬ

Проснувшись, Андрей плеснул из кадки в лицо, сунул по карманам огурец, ломоть здешнего рыже-серого хлеба и нож с пластмассовой рукоятью. Затем протолкнул ноги в громоздкие резиновые сапожищи, прихватил корзину достаточной емкости и, натянув мятый кепарь, поторопился из избы на заросшую дорогу. Со сна он отхаркивался, насасывая сигарету. Шагал холмистым некошеным лугом, щурился от румяных бликов зари.

Третий раз уже приезжал он к концу августа в полузаброшенное сельцо Протвино специально для тихого русского «сафари», становящегося все более немодным у молодежи. Одним словом, отправлялся опять в дальний грибной поход.

Леса у юго-западного края Тверской области вырубались еще не столь интенсивно, как повсюду. Побродить по ельникам, березнякам, по сосновому бору удавалось пока беспрепятственно, хотя в иных местах истребление «зеленого друга» шло остервенело, в бешеном темпе, и лесовозы под завывание бензопил победными колоннами уносили в неизвестность тысячи кубов отборного кругляка.

Здесь-то, вокруг Протвино, было тихо. «Тыркал» ворон простуженным голосом, неподалеку ныла иволга, будто раздраженная чем-то кошка, оглушительно трещала сорока, воюя с квохчущими дроздами. Ласточки молниями носились в бледном небе, собирались внезапной стайкой на протянувшемся от столба проводе.

Туман в низинах полз дымчатыми полосами, постепенно истаивал. Краешком багрового шара показалось солнце, и Андрей, студент-филолог (он же этнограф по русским древностям), вышагивал все веселее. Наконец ворвался по синеватой мокрой траве в лес. Начал внимательно зыркать по проплешинам заросших полянок, под разлапистыми елками, у корней мраморных берез, высматривая темно-коричневые шляпки боровиков, рыжие подосиновики и другой привлекательный контингент грибного сбора.

Однако нынешним августом с «тихой охотой» явно что-то не ладилось. Вроде бы и влаги (в виде дождей и рос) хватало, и внезапных заморозков не замечалось. А чего-то лес обижался, куксился, старался отделаться от рыскучих пришельцев свинухами-«дуньками», ватагами валуев, прикидывающихся издали боровиками, да всяческими сыроежками, чернушками, белянками и прочей дребеденью, досадной для опытного собирателя.

Мотаясь больше четырех часов по разросшемуся орешнику, по березовым рощицам и просторным колоннадам соснового краснолесья, студент набрал только треть корзины. Он приуныл и даже слегка озлился. Юноша он был, конечно, разумный и склонный пофилософствовать об изменчивости, загадочности и, не исключено, магической необъяснимости явлений природы, несмотря на последние феерические успехи тонких технологий, космического и энергетического прогресса.

Андрей чертыхнулся по поводу малогрибья и для ориентира глянул вверх. Там, над вершинами лесных великанов, играло с рябоватыми облаками не очень приветливое солнце, хотя дождь, по-видимому, не собирался. Студент решил передохнуть и съесть наконец свой незамысловатый завтрак. Доев хлеб, он обнаружил, что находится в совершенно незнакомой части леса, куда протвинские старухи почему-то не рекомендовали ему ходить.

Полуповаленный старостью, пораженный короедом, в седых вислых лишайниках, лес этот назывался Мокошовой ломью. И вся местность, по словам старух, была очень нехорошая, страховитая, да просто опасная для жизни. «Вот хошь верь, хошь не верь, – говорили старожительницы убежденно, – только лес тот лешев, и сам леший со своими прислужниками в нем командует. Навьины те болотины, бадунные оне (бездонные то есть), пущай и не так большие. И оченно хитро задумано нечистым. Вот идешь себе, малинку собираешь, черничку али по грибы – и ничего. Все знакомо, все миленько, опрятно. И – вдруг! Оглянулась... а ты уж у него в володениях ступаешь и бечь тебе некуды. Во как!» А почему оттуда следовало «бечь» они не объясняли.

Единственный во всем сельце старик, еще хозяйствующий у себя на огороде и не чрезмерно увлекающийся самогоном, тоже намекал студенту про эту «ломь» как-то туманно и подергивал при этом плечом в линялой рубахе. «Вот, может, скупят скоро последние деревеньки дачники, не то фермеры, доставят техники разной и тогда уж нечисть моторами распугают, – словно бы иронически, но как-то двусмысленно хмыкал Игнат Игнатьич Бабилов, бывший бригадир давно канувшего в небытие льноводческого звена. – А пока еще ти-шища тута, не тронутая невесть с кой поры. Можно заблудиться да и не выйти из леса или еще хуже куда втяпаться. Так што, парень, гляди не зарыскивайся в том направлении...»

И вот Андрей стоял где-то среди того самого леса, прислушиваясь к бесконечному тихому гулу, доносящемуся со всех сторон. Неожиданно он чего-то заскучал и пригорюнился, хотя старинные прозвания, вроде «Мокошовой ломи» или еще «Мартиной лядки», его, как специалиста по языческим славянизмам, интересовали.

Случайно заметил он протяженное, хотя и неширокое болотце, распространившееся среди леса и наполненное глянцевито-черной, блестящей грязевой жижей: ни одной щетинистой кочки, ни желтых листков с берез, ни единой хвоинки не лежало на гладкой поверхности. Обнаженная грязь никуда не двигалась, но казалось, будто ее лентообразное пространство струится куда-то непонятным образом.

Такое странное явление Андрея удивило и привлекло. Как всякий любознательный человек, студент не мог оставаться в равнодушном бездействии. Тем более какие-либо грибы, кроме кроваво-алых, с белыми пуговками мухоморов, его не отвлекали.

С помощью ножа Андрей приготовил для исследования болота крепкую жердь. После чего подошел к краю черной жижи и погрузил в нее жердь, пытаясь установить глубину.

Минут пять не слышалось ничего, кроме бульканья под настойчивыми усилиями студента и его усердного посапыванья. Однако затем раздался резкий звук, словно лопнул детский надувной шарик. Из середины черной жижи вынырнула небольшая змеиная головка на тонкой чешуйчатой шее и уставилась на студента пронзительно-зелеными, почти хризолитовой чистоты глазками. В них вспыхивали микроскопические острые искры.

Андрей вздрогнул, потянул на себя жердь и невольно отступил на шаг от болота.

Гадючья головка с зелеными глазками, обращенными в сторону Андрея, поднялась над поверхностью грязи примерно на метр и, будто изображая подобие улыбки, слегка растянула и приоткрыла узкую пасть. Внутри пасть оказалась бледно-розовой, слюнявистой и – что поразило юношу – с ровными белыми человеческими зубами.

Андрея передернуло от отвращения. Никак, она и правда мне улыбается? Он отступил еще на шаг, на всякий случай держа свою жердь грозно, наперевес. «А что, если это лохнесское чудо из-под Протвино вдруг на меня бросится?» – с нешуточной тревогой подумал студент. – Или я не в своем уме и мне просто мерещится это улыбчивое пресмыкающееся?»

Существо со змеиной головкой, хризолитовым взглядом и человеческими зубами внезапно еще приподнялось. Андрей заметил изящные пятипалые лапки оливкового цвета, которыми оно делало явно приглашающие движения. Затем змеевидное туловище странного существа конвульсивно изогнулось, свилось широкими кольцами и стало быстро приближаться к тому месту, где он стоял. Андрей замахнулся жердью с намерением нанести упреждающий нападение удар.

Внезапно хриплый рев почти оглушил студента. В панике он шарахнулся в сторону. Неподалеку затрясся большой куст можжевельника. Вздыбившись, выдрав из земли корни, можжевельник обнажил под собой глубокую яму, из которой и раздался этот звериный рев. «Медведь! – мелькнуло в голове Андрея. – Что делать? От медведя не убежишь... Ох, пропал...»

Но из-под можжевелового куста вылез не медведь, а... мужик. Не нормальный мужик (пусть пьяный, чумазый, небритый, драный), а какое-то невероятное уродище в такой жуткой прогнившей рвани, что у студента от смрада защипало в носу и заслезились глаза. Огромная всклокоченная бородища, свалянная с мусором и палыми листьями, свирепо топорщилась, а в ней ревела гневно разинутая пасть, показывая кривые клыки. Волосы на голове подземного мужика безусловно напоминали копну прелого сена, да из них торчали еще рога, наподобие сохачьих.

Мужик размахивал ручищами с совковую лопату, будто нарочно вымазанными в грязи. «У-ух!.. – ревел подземный жилец, наступая на Андрея. – Ы-ых! О-го-го-го!» Обеими ручищами он сгребал с земли сучья и швырял их в остолбеневшего студента. Был этот вылезший из ямы громила на три головы выше рослого Андрея и в два раза шире его. К тому же студента дополнительно испугали странные существа, возникшие позади вылезшего из ямы. Видом они будто походили на великана с косматой бородищей. Только эти подобия подземного мужика рисовались в сумрачном воздухе как бы бесплотными. Они тоже взмахивали руками, грозили палками, разевали черные рты. Но это казалось бесцветным полустершимся немым фильмом. И все же они были многочисленны, довольно омерзительны и вместе с тем – жалки. «Навьи?.. Может, таковы и есть духи некрещеных, мстительных предков?»

Наконец Андрей опомнился. Кинул бесполезную жердь, подхватил свою корзину и пустился бежать, петляя между деревьями, продираясь сквозь кустарник, спотыкаясь о коряги и корни, падая, вскакивая и чувствуя, как ветки орешника и берез секут его спину, будто намеренно стараясь хлестануть особенно больно.

Боковым зрением он заметил двух животных небольшого размера, прыгавших неподалеку от него. Один зверь – кругломордый, усатый, коротконогий («Выдра», – предположил студент позднее); другой был обыкновенная рыжая лиса, но какая-то линялая, с ободранным и усохшим хвостом. Животные делали попытки догнать и укусить его за ногу, как обычные деревенские собаки.

Не раньше получаса отстали от Андрея косматые мужики и выдра с лисой. Обливаясь потом, надрывно и тяжело дыша, исхлестанный лесными экзекуторами, он случайно оказался на довольно разъезженной дороге с выбоинами и глубокими колеями. Это напоминание о присутствии цивилизации немного его подбодрило. Здесь только он смог раздышаться и, пожалуй, немного успокоился.» Вот так попал я... – бормотал неудачливый грибник, тревожно оглядываясь и не находя объяснений тому, что произошло. – Одурманился чем-то? А если у него галлюцинация? Но все-таки возможно и недоступное логике явление природы, которое пока следует считать фантастическим, однако имеющим реальную сущность».

Деревья вокруг тихо шумели без малейшего ветерка. Назойливо гнусило комарье, приставали слепни. Андрею почудилось, будто лиственный говор пытается донести до его сознания нечто таинственное, предупредить о неведомой опасности и убеждает его никогда не заходить больше в это гиблое угрюмое место.

Потирая ссадины и кровоподтеки, студент-филолог освобождался постепенно от суеверного страха. Он с облегчением плюнул и рассмеялся. «А было бы со мной ружье, заряженное свинцовым жаканом, а? – Затем Андрей почесал затылок и призадумался. – Ну уж точно: бродить здесь безоружным не дело... И вообще закончить жизнь из-за какой-нибудь необъяснимой причины...» Он вдруг сунул руку под рубашку и нащупал нательный серебряный крестик. Усмехнулся и, перебирая в памяти ветхие тексты, которые ему приходилось изучать, вспомнил назидательное древнерусское речение, по смыслу словно бы обращенное к самонадеянному научно-технологическому процессу: «Великими мнят себя быти, дивного не разумеют, ибо от чванства и корысти окаменели сердца, померкли очи, слуху глухота да-деся». В этом смысле люди мало изменились за сотни лет.

И в ту же секунду он услышал быстро приближающееся тарахтение мотоцикла. Звук железного агрегата, несущего представителя современного человечества, еще решительней разогнал последние страхи и исключил мысли о существовании фольклорной или какой-то иной нечисти. Андрей настороженно вслушивался. Наконец в клубах дорожной пыли показался мотоциклист и остановился перед Андреем.

Хотя студент-филолог не особенно разбирался в классах и марках мотоциклов, но двухколесная машина, на которой сидел некто в шлеме и кожаной куртке, показалась ему чудной, собранной из каких-то проржавленных разнородных деталей. Особенно его озадачила форма руля: ручные держатели были громадные, круто вывернутые, как рога вымершего тысячу лет назад дикого быка-тура. Мотоциклист позвякивал шпорами, почему-то пристегнутыми к каблукам низких сапог, и в упор смотрел на Андрея. На кожаной куртке у него болтались шнурки с прикрепленными древними амулетами – кусочками кости в виде фигурок животных, птиц и рыб.

– Ты кто есмь, человече? – спросил мотоциклист мужественным тоном. – Чего ищешь в нашей сторонке? От кого побои принял?

– Да это не побои, так... упал... Хотел грибов набрать, а их тут кот наплакал, – сказал Андрей, не желая распространяться по поводу своего приключения.

– Кот? – сурово удивился мотоциклист. – Что за кот такой сборщиков грибов забижает? А кличут как?

– Кота? – увязая в бессмысленном диалоге, уточнил студент. Не совсем понятно было: смеяться или продолжать разговор серьезно.

– Тебя, человече. А кота найдем и повесим на осине.

– Меня звать Андреем, – представился неудачливый грибник.

– Так, первое твое слово, похожее на правду.

– А как тебя... нарекли? – подделываясь под старинный лад, решился узнать студент.

– Орболкап.

– Ишь, какое редкое имя... – поднял брови филологически задетый Андрей. – Ты вепс, что ли? Или удмурт из некрещеных?

– Мое имя означает: организатор болотного капища, – серьезно пояснил шутник на чудном мотоцикле. – Здесь неподалеку всего пять веков назад было капище идола славянской богини Мокоши. Слыхал про такую?

– Приходилось, – ухмыльнулся Андрей, как бы невольно оказавшись в аспекте своих профессиональных интересов. – А почему и что за капище ты хочешь организовать?

– Узнал от специалистов, что здесь находится место с остатками не только самого капища, где Мокоши приносили жертвы, но и каких-то местных духов дохристианской Руси, – перестав, кажется, валять дурака, продолжал оживленно мотоциклист. – Как они себя проявляют, я точно пока не выяснил. Но решил разобраться. Предполагаю завтра же в Мокошовой ломи... то есть в дебрях, откуда ты прибежал с пустой корзиной... установить: стоит ли организовывать болотное туристическое агентство с разными жуткими аттракционами: кикиморой, лешим, водяным или, вернее, болотным дедом, красотками, наподобие русалок, и прочими прелестями из тысяч гадюк и толпы навьев... Кстати, ты в курсе, что навьи – подземные чудища, духи предков в виде вампиров (на древнерусском – упыри)? Представляешь? Ставим среди леса отель или, в крайнем случае, комфортабельную турбазу, репетируем и показываем публике жуткие видения и пляски обнаженных кикимор...

– Замыслы, конечно, грандиозные, – сказал Андрей, терпеливо выслушав всю эту болтовню и начиная ощущать раздражение. – Только гляди, бизнесмен, как бы тебя тут... Я вот не пойму, чего драндулет у тебя такой потешный? Просто со смеху лопнешь...

– Оригинальная модель. Нужна в глазах будущей публики для сближения времен, – нисколько не смущаясь, заявил мотоциклист. – Если идолу поклонялись и приносили жертвы в этих лесах лет пятьсот тому назад, то моему мотоциклу всего сто лет.

– Ну а шпоры зачем?

Из-за шпор мотоциклист почему-то рассердился.

– Вообще ты подозрительный тип и задаешь слишком много вопросов, – объявил он студенту. – Итак, завтра я назначаю вторжение в мир языческих духов. Надеюсь, ты мне не конкурент. В случае успеха моего предприятия, могу взять тебя менеджером.

Андрею захотелось сказать, что подозрительным и беспардонно нахрапистым типом ему представляется как раз такой странный предприниматель. Однако он вспомнил подземного мужика и промолчал: черт их тут всех знает, кто из них кто...

Ржавый агрегат на колесах затарахтел, взвыл противно и, оставив вонь третьесортного бензина, умчал своего наездника в белесый туман пыли.

Усталый и немного опечаленный, возвратился Андрей в сельцо. По дороге умиленно отвлекался на августовские удлинившиеся сумерки, на великолепные, расцветшие к вечеру, ярко-белые цветы белозоры, в народе называемые «ясными очами». Пахли цветы душисто и тонко, как жасмин; к их аромату присоединялся запах полыни, укропа, мяты, а из леса – Мокошовой ломи – тянуло сырым, с далеким смрадцем болота, ветром. Возник месяц, желтый и большой, как в сказочном фильме, – выставил рог сначала из-за стога бывшего бригадира Игната Игнатьича Вавилова, а потом из-за покосившейся крыши его же ветхого дома.

Бабка Агафья, круглолицая старуха, у которой Андрей останавливался на ночевки третий год, заглянула к нему в корзину. Ощерилась, сказала «ххы-ы», однако позвала ужинать горячей пшенной кашей и козьим молоком. «Ну, грибоноши... – бормотнула бабка Агафья, – шляются где ни попадя, а в настоящие-то грибные места ни ногой...» Она опять хыкнула, фыркнула как-то странно, не по-людски, и ушла от студента, прикрыв рот широкой ладонью. Видно, от его охотничьих успехов разбирал ее смех.

Ночью Андрею не спалось. Месяц с ехидной рожей норовил засматривать в оконце и светить прямо ему в лицо. Кто-то далеко-далеко выл долго и пронзительно тонким голосом. На нервы действовал невообразимо.

– Волк, что ли? – ворочаясь, глухо спросил студент.

– Не волк, не боись, молодшенький, – зевнула старуха и сонным голосом предположила: – Сынок ведьмин брошенный плачет, мамкину титьку просит где-нибудь под кустом, а жаба бородавчатая его кусает. А то, можеть, перекидыши какие из людей собрались на собрание, голосують...

– Перекидыши – это оборотни? – уточнил фольклорист-филолог.

– Они, они, миленький. Али со старого кладбища упырь жалуется. Попил в былые-то времена кровушки, по нынешней весне могилку его размыло. Он и мучается, сердешненький. Потому н лежать ему теперя негде, ни младеньчика какого загрызть не удается, печали одни у упыря... Жалко его... А ты сам-то, Андрюшенька, по грибы завтре идешь? Так вот, не кружись ты у Мокошовой-то ломи, не озорничай зря. Ступай себе на Паратово али на Соловьеве, и сам цел останешься, и корзиночка полнехонька будеть.

– А как ты, бабка Агафья, узнала, что я побывал на Мокошовых болотах? – не утерпел Андрей и напрягся подозревающее и тревожно.

– Да как-то случайно узнала, – равнодушно ответила старуха и захрапела.

Чуть свет Андрей вышел, как и вчера, решительный, бодро попыхивавший сигаретой. Громко шурша сапогами, зашагал в чистые безопасные перелески. В окне мелькнуло заспанное лицо бабки Агафьи, проследило за ним.