355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Виталий Волович » На грани риска » Текст книги (страница 7)
На грани риска
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 01:23

Текст книги "На грани риска"


Автор книги: Виталий Волович



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

С ПАРАШЮТОМ НА ПОЛЮС


Обстановка на Северном полюсе, как известно, несколько иная, чем, например, на Тушинском аэродроме. Сбрасывая на полюс парашютиста, ему надо дать не букет цветов, как во время авиационного праздника, а двухлетний запас продовольствия, палатки, снаряжение, оборудование.

М. В. Водопьянов. На крыльях в Арктику.

В спальном мешке было тепло и уютно. Тихо постанывал ветер в трубке вентилятора. Поземка по-мышиному осторожно скреблась в стенку палатки. Где-то тревожно потрескивал лед. Время от времени с тяжелым «у-ух» скатывалась ледяная глыба с гряды торосов.

Я лежал полузакрыв глаза, прислушиваясь к этим звукам, которые стали такими привычными за два месяца палаточной жизни на дрейфующем льду в центре Арктики.

Лучи незаходящего полярного солнца с трудом проникали сквозь толстую пленку наледи, покрывшей круглый глаз иллюминатора, отчего в палатке царил хмурый сумрак. Меблировка палатки была более чем скромной. Две походные койки-раскладушки с кирзовыми кулями спальных мешков с пуховыми вкладышами. Складной столик, заставленный баночками и коробочками с порошками, таблетками и мазями, отсвечивающий потускневшим хромом стерилизатор со шприцами и хирургическими инструментами. Между койками стоял большой фанерный ящик из-под радиозондов с надписью на боку, выведенной черными корявыми буквами: "Порт отправления – Москва, порт назначения – Диксон".

Ящик служил обеденным столом, о чем красноречиво свидетельствовали многочисленные пятна всевозможных размеров и расцветок, стопка немытых алюминиевых мисок и пол-литровые эмалированные кружки с коричневыми льдышками чая.

Вместо стульев четыре десятикилограммовые жестяные банки с пельменями, аккуратно обтянутые толстой мешковиной. Пол в два слоя был застелен оленьими шкурами. Правда, они давно утратили свой первоначальный нарядный вид. Их когда-то пушистый, отливающий коричневым блеском мех свалялся, смерзся, превратившись в скользкий, твердый, бугристый панцирь.

Слева от входа притулилась коротконогая газовая плитка на две конфорки. От нее тянулся толстый черный шланг к внушительному стальному баллону с жидким пропаном. На ночь плитку обычно гасили, и не столько по соображениям пожарной безопасности, сколько из экономии. По утверждению наших хозяйственников, в спальном мешке из волчьего меха не замерзнешь даже на полюсе холода, а каждая капля газа, совершив путешествие из Москвы к Северному полюсу, превращается в чистое золото. Однако стоило только выключить газ, как мороз лихо принимался за дело. Вода в ведре промерзала до дна, превращаясь в голубоватый слиток, а красный газовый баллон покрывался нарядным, причудливым узором инея.

Я поднес к лицу руку с часами. Стрелки показывали восемь утра. С завистью посмотрел на соседнюю койку, где сладко посапывал, забившись с головой в спальный мешок, радист Борис Рожков. Крохотное отверстие, оставленное им для дыхания, обросло пушистым венчиком инея. Оттуда то и дело, словно игрушечный гейзер, выскакивала струйка холодного пара.

Пора вставать. Я взглянул на термометр над кроватью: красный столбик спирта застыл на отметке "18". Восемнадцать градусов мороза! От одной мысли, что сейчас придется вылезать из мешка, по спине побежали мурашки. Кажется, ко всему можно привыкнуть в полярной экспедиции – к постоянному чувству опасности, неудобствам палаточной жизни, к холоду. Но к вставанию поутру в промерзшей палатке – никогда!

Чтобы облегчить эту процедуру, необходимо зажечь газ и дождаться, пока в палатке потеплеет. Действую отработанным акробатическим приемом: не вылезая из спального мешка, приседаю на койке, затем, согнувшись пополам, дотягиваюсь до плитки и зажигаю газ.

Запалив горелки, я с облегчением откинулся на койку и вытянулся в спальном мешке. На фале, протянутом под куполом палатки, висели оставленные на ночь для просушки куртки, унты, меховые носки. Подхваченные потоком нагретого воздуха, они вдруг зашевелились, закачались, словно обрадовавшись долгожданному теплу. Не прошло и пяти минут, как явно потеплело. Дружно сопели горелки. Я закрыл глаза. И вот, в какой уж раз, перед моим мысленным взором возникли скалистые берега Северной Земли. Здесь произошло мое крещение Арктикой, и какие-то невидимые узы связали меня с ней навсегда.

Северная Земля – одна из самых "молодых" земель на географической карте мира. Всего тридцать шесть лет назад никто из людей не подозревал о ее существовании. Правда, в конце XIX века ученый Вейсмюллер, анализировавший материалы австро-венгерской полярной экспедиции на судне "Тегетгоф", высказал предположение, что где-то на востоке от Земли Франца-Иосифа должны находиться неизвестные острова...

Весной 1913 года из Владивостока отплыла гидрографическая экспедиция. Но тяжелая болезнь ее руководителя И. С. Сергеева неожиданно изменила первоначальные планы.

1 августа вновь назначенный начальником экспедиции Борис Андреевич Вилькицкий получил приказание морского министра следовать для продолжения гидрографических изысканий в Северный Ледовитый океан. Успешно достигнув Новосибирских островов, корабли "Таймыр" и "Вайгач" направились к полуострову Таймыр. Его малоизученные берега и предстояло описать и нанести на карту участникам экспедиции.

Когда обширная программа научно-исследовательских работ была исчерпана, Вилькицкий принял решение плыть дальше на запад в надежде обогнуть мыс Челюскин. История сохранила имена лишь трех мореплавателей – Норденшельда, Нансена и Толля, которым удалось пройти этот мыс. Их корабли "Вега", "Фрам" и "Заря", преодолев трудности полярного плавания, обогнули с запада эту самую северную точку Евразийского материка. Но Вилькицкого постигла неудача. Надежды участников экспедиции разбились о непроходимые поля многолетнего пака. Однако еще через день произошли события, заставившие забыть о перенесенной неудаче. В ночь со второго на третье сентября кораблям, медленно продвигавшимся по широкой полынье, стали попадаться айсберги. Айсберги у Таймырского полуострова? Но откуда? Ведь поблизости нет и признака рождающих их ледников. И вдруг 4 сентября в предрассветной дымке появились очертания неизвестной земли. Вот как описал открытие этой земли участник экспедиции врач Л. М. Старокадомский:

"Светало, но горизонт еще закрывала мгла. И вдруг впереди, немного вправо от курса, я стал различать смутные очертания высокого берега. Не ошибся ли я? В Ледовитом океане часты такие обманы зрения. Кажется, ясно видишь вдали берег, а начнешь продвигаться к нему, и оказывается, что за берег принял облако или стену тумана. Не стал ли я жертвой такого оптического обмана? Не говоря пока ни слова Гюне (мичман ничего не замечал), я, напрягая зрение, внимательно всматривался в темноту. Нет, ошибки быть не могло, я отчетливо видел землю – очертания крутых возвышенностей не менялись, были очень характерны; на горах виднелись снежные пятна. Передо мной, несомненно, был высокий гористый берег.

Сдерживая волнение, я шагнул в штурманскую рубку и разбудил начальника экспедиции.

– Борис Андреевич, впереди открылся берег!

– Довольно островов, – капризно, сквозь сон, пробормотал Вилькицкий, нам надо проходить на запад...

– Идите смотреть, Борис Андреевич, теперь это высокие горы.

Окончательно проснувшись, Вилькицкий мгновенно сбросил с себя тулуп, выскочил на мостик и стал вглядываться в указанном мною направлении. Все яснее на фоне тусклого облачного неба вырисовывались высокие берега неведомой земли".

Что это – остров ли, архипелаг? Таинственный берег уходил на северо-запад и скрывался вдали. Попытка обследовать южную оконечность острова не принесла результатов: путь преградили сплошные льды. Однако партии исследователей удалось с помощью шлюпки высадиться на юго-восточный берег, собрать образцы пород и произвести астрономические наблюдения.

4 сентября Б. А. Вилькицкий издал приказ по экспедиции, в котором указывалось: "При исполнении приказания начальника Главного гидрографического управления пройти после работ на запад в поисках Великого Северного пути из Тихого океана в Атлантический нам удалось достигнуть мест, где еще не бывал человек, и открыть земли, о которых никто и не думал. Мы установили, что вода на север от мыса Челюскин не широкий океан, как его считали раньше, а узкий пролив. Это открытие само по себе имеет большое научное значение, оно объяснит многое в распределении льдов океана и даст новое направление поискам Великого пути".

Благополучно избежав опасностей, экспедиция вернулась во Владивосток. Вновь открытую землю назвали Землей Николая II, в честь царствовавшего императора.

11 января 1926 года постановлением Президиума ЦИК Союза ССР она была переименована в Северную Землю.

Шли годы, а на географических картах против того места, где полуостров Таймыр уступом вдавался в море, по-прежнему чернела узенькая полоска, изображавшая восточный берег Северной Земли. Все остальное пространство было занято белым пятном неизвестности. Что скрывается за прибрежной цепью гор? Живописные долины или мрачные ледники? Что это – огромный остров или архипелаг? В феврале 1930 года правительственная Арктическая комиссия заслушала доклад Георгия Яковлевича Ушакова об организации экспедиции для изучения Северной Земли. План экспедиции привлекал внимание не только своей деловой четкостью и необычайной ясностью поставленных задач, но и крайне скромными расходами, требовавшимися для проведения исследований...

30 августа 1930 года у берегов крохотного, покрытого снежными сугробами безымянного островка, названного Домашним, бросил якорь ледокольный пароход "Георгий Седов". Сгружены на берег запасы продовольствия, топлива, сосновые брусья для будущего домика, упряжки собак и связки мехов.

Прощальный гудок, и ледокол, растаяв в тумане, исчез из глаз. На берегу остались четверо: полярник-географ Георгий Ушаков, геолог Николай Урванцев, охотник-помор Сергей Журавлев и восемнадцатилетний радист комсомолец Василий Ходов. Два года шла непрерывная борьба с природой. Два года изнурительных санных походов в мороз и пургу, неустанных исканий, исследований, и Северная Земля перестала быть "белым пятном" на карте Арктики. Оказалось, что Северная Земля – архипелаг, состоящий из четырех крупных и множества мелких островов общей площадью 37 712 квадратных километров, что 42% ее поверхности покрыто куполообразными ледниками. Исследователи составили подробную карту Северной Земли с ее островами и проливами, ледниками и горами, изучили ее геологическое строение, растительный и животный мир...

Мы прилетели сюда в начале апреля 1949 года, чтобы на льду пролива подготовить промежуточный аэродром, или, как его стали потом называть, базу номер два, для самолетов высокоширотной воздушной экспедиции "Север-4", державшей путь к самому сердцу Арктики – Северному полюсу.

Вот уже второй год подряд с приходом весны к центру Полярного бассейна устремляются десятки самолетов. Их экипажи возглавляют Герои Советского Союза М. В. Водопьянов, И. П. Мазурук, полярные асы И. И. Черевичный и М. И. Козлов, М. А. Титлов и В. И. Масленников, с именами которых связаны славные победы советской авиации в Арктике, штурм Северного полюса и полюса относительной недоступности. Замечательные полярные летчики В. Н. Задков и В. И. Каминский, И. С. Котов и Ф. А. Шатров, И. Г. Бахтинов – мастера ледовой разведки, проложившие новые трассы в арктическом небе. Многим из них было присвоено звание Героя Советского Союза. Путь над бескрайними просторами закованного в лед океана уверенно прокладывали прославленные штурманы В. П. Падалко, В. И. Аккуратов, Д. Н. Морозов, Н. В. Зубов, И. М. Жуков, Б. И. Иванов. Отыскав среди ледяного хаоса ровное поле, летчики виртуозно сажали машины, определив только по им одним известным признакам, что льдина пригодна для посадки. И вскоре в крохотном лагере уже кипела жизнь. "Прыгающая" научная группа принималась за работу. Измерялись океанские глубины и состояние льдов, изучались течения и рельеф дна, распределение элементов земного магнетизма, в общем, все, что творилось подо льдом, на льду и над ледяными полями. В состав научных отрядов входили известные ученые-полярники: геофизики Е. К. Федоров и М. Е. Острекин; океанографы Я. Я. Гаккель, В. X. Буйницкий, М. М. Сомов и А. Ф. Трешников, А. Г. Дралкин и П. А. Гордиенко, В. Т. Тимофеев, Л. А. Балакшин; метеорологи-аэрологи Е. И. Толстиков и Г. И. Матвейчук, В. К. Бабарыкин, К. И. Чуканин, В. Г. Канаки и др.

Мы поставили свои палатки буквально в трех шагах от места, где двадцать лет назад разбили свой лагерь Г. А. Ушаков и его товарищи. Отсюда они начали штурм тайн "нехоженой земли". Это они нарекли этот пролив, отделяющий остров Комсомолец от острова Октябрьской Революции, проливом Красной Армии.

На юге от нас возвышалась горбатая громада мыса Ворошилова – самой северной оконечности острова Октябрьской Революции. Чуть дальше к востоку на выходе из пролива темнела цепочка Диабазовых островов. Разгрузив самолет, мы, не теряя времени, занялись строительством палаток. И немудрено. Мороз градусов под сорок, да еще с ветром, "пробивал" нашу полярную теплую одежку, заставляя торопиться. Палатки, привезенные нами, были новинкой. Их сконструировал талантливый инженер из Арктического института Сергей Шапошников специально для полярных экспедиций. Он назвал их КАПШ-1, что в переводе на язык, доступный простым смертным, означало: каркасная арктическая палатка Шапошникова. Из десятка дюралюминиевых дуг собирался каркас, а на него натягивался наружный намет из двухслойной тонкой кирзы, наглухо скрепляемый с прорезиненным полом. Для утепления палатка снабжалась внутренним наметом из суровой бязи и фланели. При весе всего 68 килограммов она была весьма вместительной: в ней могли расположиться на ночлег человек десять. Но главное, в случае необходимости ее можно было без труда перетащить, не разбирая, на новое место.

Наконец серебристые дуги и свертки ткани превратились в три аккуратных черных полушария. Затащены внутрь баллоны с пропаном. Пол выложен в три слоя пушистыми оленьими шкурами. Запылали газовые плитки, забулькала в чайниках вода, зашипели на сковородках антрекоты. Стало тепло, уютно. Теперь нам был не страшен ни мороз, ни ветер. Выпив по стопочке захваченного из дома коньяку, почаевничав всласть, каждый занялся своим делом: радисты налаживать радиостанцию, синоптики – устанавливать приборы и тому подобное. Я же, натянув куртку, закинув на спину карабин (на снегу вокруг лагеря виднелись отпечатки медвежьих лап), отправился в первый в своей жизни арктический поход.

В полукилометре от лагеря возвышался небольшой островок, увенчанный остроконечной скалой. Подъем оказался много труднее, чем я предполагал. Несмотря на свирепый холод, с меня сошло семь потов, пока я добрался до вершины. Передо мной открылась широкая панорама застывшего в грозном величии Ледовитого океана. Словно гигантский плуг прошел по ледяным полям, превратив их в чудовищную пашню. Всюду до самого горизонта беспорядочно торчали белесые ледяные надолбы, уходили вдаль острозубые ледяные хребты. И все это будто замерло в заколдованном сне. Только слепящий блеск снега и тишина. Тишина, подавляющая, заставляющая сжиматься сердце в непонятной тоске. Белое безмолвие, белое безмолвие!

Наверное, я задремал. Меня разбудил шум кто-то стряхивал снег с унтов. Приподнялась откидная дверь, и появился сначала один рыжий унт, затем другой. Следом за ними протиснулась фигура в громоздком меховом реглане. Это был Василий Гаврилович Канаки, полярный аэролог и мой первый пациент, с которым, несмотря на разницу в возрасте, я уже успел подружиться.

– Да у тебя здесь "Ташкент", – довольно сказал он, расстегивая шубу и присаживаясь на краешек кровати. – Кончай валяться, док. Сегодня грешно разлеживаться. Девятое мая. Давай одевайся, а я, если разрешишь, займусь праздничным завтраком.

Пока я, стоя на кровати, натягивал на себя меховые брюки, свитер, суконную куртку, Канаки поставил на одну конфорку ведро со льдом, на другую – большую чугунную сковородку, достал из ящика несколько антрекотов, завернутых в белый пергамент, и брусок сливочного масла. Затем, обвязав шнурком буханку замерзшего хлеба, подвесил ее оттаивать над плиткой.

– Вы, Василий Гаврилович, распоряжайтесь по хозяйству. Будьте как дома. Пойду принимать водные процедуры, – сказал я, втискивая ноги в унты, которые за ночь мороз превратил в деревянные колодки.

– Смотри не превратись в сосульку, а то, неровен час, оставишь экспедицию без доктора, – отозвался Канаки.

Обернув шею махровым полотенцем, сжимая в руке кусок мыла, я выскочил из палатки. Ну и холодина! Наверное, градусов тридцать. И ветер. Промораживает до костей. Умывальником служил длинный пологий сугроб, образовавшийся с подветренной стороны палатки. Я торопливо сгреб охапку пушистого, рыхлого снега и начал так неистово тереть руки, словно решил добыть огонь трением. Сначала сухой промороженный снег не хотел таять. Мыло отказывалось мылиться, но я продолжал умывание, пока во все стороны не полетели бурые мыльно-снежные брызги. Следующая охапка – на лицо. Оно запылало, словно обваренное кипятком. Не снижая скорости, я растерся полотенцем и пулей влетел обратно в палатку. Уфф, до чего же здесь хорошо! Теплынь. От аромата жаренного с луком мяса рот наполнился слюной.

Борис уже оделся и усердно помогал Гаврилычу накрывать на стол, на котором стояли тарелка с дольками свежего лука и нарезанной по-мужски, крупными кусками, копченой колбасой и запотевшая бутылка без этикетки.

Скрип снега возвестил о приходе нового гостя. Это был Володя Щербина, в недавнем прошлом лихой летчик-истребитель, о чем красноречиво свидетельствовали три ордена Красного Знамени. Он не сразу отважился перейти в "тихоходную" авиацию. Все решила случайная встреча с известным полярным летчиком Л. Г. Крузе. Полгода спустя он уже сидел за штурвалом полярного Си-47.

– Здорово, братья славяне! С праздником! А вот это, так сказать, мой личный вклад в общее дело, – сказал он, доставая из глубокого кармана кожаного реглана бутылку армянского коньяка. – Сейчас народ еще подвалит. Весь наш экипаж, не возражаете? – Он присел на банку из-под пельменей, расстегнул реглан и... задремал. Сказывалась усталость от напряженных полетов последних дней.

Тем временем Борис успел перелить воду, полученную из растаявшего льда, в большую кастрюлю, вскрыть банку с пельменями. Когда вода в кастрюле забурлила, он, нагнув край банки, стал аккуратно сыпать закаленные морозом каменно-твердые шарики пельменей. Все нетерпеливо поглядывали на кастрюлю, из которой доносилась глухая воркотня.

Наконец Борис снял крышку, выпустил на волю столб ароматного пара, помешал ложечкой, принюхался и, глубокомысленно хмыкнув, заявил, что "пельмень всплыл и можно начинать".

– Сейчас мы еще строганинки организуем, – сказал Щербина, разворачивая сверток, оказавшийся отличной крупной нельмой.

Скинув реглан, он извлек из кожаных ножен матово поблескивавший охотничий нож с красивой наборной рукояткой из плексигласа, уткнул закаменевшую на морозе рыбину головой в рант ящика и пилящим движением снял тонкий слой кожи с мясом.

– Ну, как? Пойдет?

– Толстовато, сынок, – критически заметил Канаки. Уж он-то знал толк в этом деле и за свои многолетние скитания по Арктике съел строганины больше, чем мы все, вместе взятые.

– Виноват, исправлюсь, – сказал Володя, и следующая полоска, тонкая, полупрозрачная, завилась, словно древесная стружка.

Пока Щербина строгал нельму, я извлек из кухонного ящика бутыль с уксусом, пачку черного перца, банку горчицы. Налив полную тарелку уксуса, добавив две столовые ложки горчицы, от сердца насыпав перца и тщательно размешав, я торжественно поставил адскую смесь для макания строганины в центр стола.

– Вот это воистину по-полярному. Тебя, док, ждет яркое кулинарное будущее. (Увы, время показало, что Канаки не ошибся.) К такой закуске негрешно налить по двадцать капель.

Мы подняли кружки. За стеной послышался топот ног. Кто-то подбежал к палатке.

– Эй, в палатке! Доктор дома?

– Дома. Заходи погреться, – отозвался я, обильно посыпая свою порцию пельменей черным перцем.

– Давай быстрее к начальнику. Кузнецов срочно вызывает.

– Вот тебе бабушка и Юрьев день, – недовольно пробурчал Канаки. – И чего им там неймется в праздник?

– А может, случилось что? – осторожно предположил Рожков.

– Типун тебе на язык, – оборвал его Щербина.

– Случилось не случилось, а идти надо, – сказал я, поднимаясь и нахлобучивая на голову мохнатую пыжиковую шапку. – Начинайте пока без меня.

Палатка штаба была недалеко, но, пока я добежал до нее, меня охватило смутное чувство тревоги. неужели действительно случилась авария? Надо сказать, все эти месяцы я жил в состоянии постоянного внутреннего напряжения. Это чувство гнездилось где-то глубоко в подсознании: читал ли я книгу, разгребал ли снег на взлетной полосе, отогревался ли в спальном мешке, "травил" ли в минуты отдыха или долбил пешней лунку в ледяной толще. Здесь, в самом центре Северного Ледовитого океана, за тысячи километров от Земли, я был единственным врачом, и ответственность за благополучие, здоровье, а может быть, и жизнь товарищей по экспедиции тяжким грузом лежала на моих едва окрепших плечах.

Правда, до сегодняшнего дня моя медицинская практика была довольно скромной. У одного разболелось горло, другой порезал руку, у третьего "вступило" в поясницу. Иногда, стеная от зубной боли, заходил какой-нибудь "полярный волк" и, держась за щеку, с ужасом взирал на кипящие в стерилизаторе кривые щипцы. Но кто знает, что случится завтра. Ведь Арктика может преподнести самый неожиданный сюрприз. И тогда... Не хотелось думать, что тогда. Хорошо, льдина, на которой очутится пострадавший экипаж, будет ровной, без трещин и торосов, и самолет, вылетевший на помощь, сможет совершить посадку. А если не сможет? Впрочем, на этот случай в тамбуре моей палатки-амбулатории тщательно укрытые брезентом лежали две сумки. Одна с парашютами – главным и запасным, уложенными еще в Москве на аэродроме в Захарково. Другая – медицинская аварийная – с хирургическими инструментами в залитом спиртом стерилизаторе, бинтами и медикаментами. Так что, если бы потребовалось, я был бы готов немедленно вылететь на помощь и прыгнуть на льдину с парашютом.

Потоптавшись у входа, чтобы перевести дух, я приподнял откидную дверь, сбитую из десятка узких реек, окрашенных голубой краской, и решительно шагнул через высокий порожек.

Штабная палатка КАПШ-2 была просторной, светлой. Четыре пылающие конфорки излучали приятное тепло. Пол был застелен новыми оленьими шкурами. Их еще не успели затоптать, и коричневый мех был пушистым, отливал блеском. Вдоль стенок располагались койки-раскладушки, по три с каждой стороны. У первой, слева от входа, стоял на коленях мужчина в толстом, ручной вязки, коричневом свитере, меховых брюках и собачьих унтах с белыми подпалинами. Круглое, смугловатое лицо, изрезанное глубокими морщинами. Короткий ежик черных с густой проседью волос придавал ему спортивный вид. Перед ним на брезенте, постеленном поверх спального мешка, валялись детали разобранного "конваса". Одну из них он держал в руке, тщательно протирая ослепительно белым куском фланели. Это главный кинооператор экспедиции Марк Антонович Трояновский. Его имя стало известным еще в 30-х годах, когда весь мир увидел кинокадры, снятые молодым кинооператором Союзкино во время исторического похода ледокола "Сибиряков" через шесть полярных морей*.

* Летом 1932 года советская экспедиция на ледокольном пароходе "Сибиряков" под руководством О. Ю. Шмидта впервые в истории полярного мореплавания в одну навигацию прошла Северо-Восточным проходом (Северный морской путь) из Архангельска в Тихий океан.

Спустя пять лет, 21 мая 1937 года, он в числе первых тринадцати смельчаков высадился на дрейфующую льдину у Северного полюса, увековечив на пленке подвиг советских полярников. А сегодня он с Евгением Яцуном ведет кинолетопись нашей экспедиции. И, надо честно признаться, многие из нас норовят "случайно" попасть на мушку их кинообъективов. Ох и заманчивая штука эта самая кинослава!

Услышав стук откидной дверцы, Трояновский повернул голову, улыбнулся и, сказав: "Привет, доктор!" – как-то заговорщически подмигнул. Это было совсем не похоже на Марка, обычно весьма сдержанного и даже несколько суховатого. Однако именно поэтому я вдруг сразу успокоился: ну не станет же Трояновский улыбаться, если случилось что-то серьезное. Палатка была полна народу. На одной из раскладушек, расстегнув коричневый меховой реглан, Михаил Васильевич Водопьянов, один из первых летчиков – Героев Советского Союза, что-то вполголоса оживленно рассказывал Михаилу Емельяновичу Острекину, заместителю начальника экспедиции по научной части. Присев на корточки перед газовой плиткой, "колдовал" над чайником штурман Вадим Петрович Падалко, которого многие побаивались за острый язык.

Начальник экспедиции Александр Алексеевич Кузнецов сидел в дальнем конце палатки, склонившись над картой. Темно-синий китель морского летчика с золотыми генеральскими погонами ладно сидел на его атлетической фигуре. На вид ему было лет сорок пять – пятьдесят. Но его моложавое обветренное лицо и ярко-синие глаза странно контрастировали с густыми, слегка вьющимися, совершенно седыми волосами. Ходил он всегда каким-то присущим ему уверенным шагом, придававшим особую весомость его походке. И при всей мужественности и решительности облика говорил он, никогда не повышая голоса. Никто никогда не слышал, чтобы он изменил своей привычке, даже "снимая стружку". Видимо, поэтому полярные летуны между собой называли его "тишайшим". Он пришел в Арктику еще в войну, командуя авиацией Северного флота, а в 1949 году был назначен начальником Главного управления Северного морского пути.

Карта Центрального Полярного бассейна, лежавшая перед Кузнецовым, занимала два сдвинутых стола. Она вся была расцвечена красными флажками, квадратиками, пунктирами, перекрещивающимися линиями и еще какими-то другими многочисленными значками.

Рядом с Кузнецовым с толстым красным карандашом в руке главный штурман экспедиции Александр Павлович Штепенко – небольшого роста, сухощавый, подвижный, с золотой звездочкой Героя Советского Союза на морском кителе. Это он в составе первых боевых экипажей в августе 1941 года вместе с Водопьяновым летал бомбить Берлин, а в 1942 году вместе с летчиком Э. К. Пуссепом доставил через Атлантику в Соединенные Штаты правительственную делегацию. Это о нем говорили в шутку однополчане: "Как в таком маленьком и столько смелости?!" У края стола пристроился помощник начальника экспедиции по оперативным вопросам Евгений Матвеевич Сузюмов. Он что-то быстро записывал в "амбарную, книгу", время от времени проводя рукой по гладко зачесанным назад черным с сединкой волосам. К Сузюмову я с первых дней экспедиции испытывал особую дружескую симпатию, и, кажется, это было взаимным. Я пристально смотрел на него, надеясь прочесть в его глазах ответ на волновавший меня вопрос. Но он продолжал невозмутимо писать, словно и не замечая моего прихода. Я хотел доложить о своем прибытии, как вдруг Кузнецов поднял голову.

– Здравствуйте, доктор, – сказал Кузнецов. – Как идут дела?

– Все в порядке, Александр Алексеевич.

– Больные в лагере есть?

– Двое, немного загрипповали. Но завтра уже будут на ногах.

– А сами как, не хвораете?

– Врачу не положено, – ответил я и подумал: – Что это начальство вдруг моим здоровьем заинтересовалось?

– Прекрасно. Кстати, сколько у вас прыжков с парашютом?

– Семьдесят четыре.

– Семьдесят четыре. Неплохо. А что вы, доктор, скажете, – продолжал он, пристально глядя мне в глаза, – если мы предложим вам семьдесят пятый прыжок совершить на Северный полюс?

На полюс? От неожиданности у меня даже дыхание перехватило. Конечно, много раз, лежа в спальном мешке, я думал о возможности совершить прыжок с парашютом где-нибудь в Ледовитом океане на дрейфующую льдину. Но на полюс! Так далеко я не заходил даже в самых смелых своих мечтах.

– Ну как, согласны?

– От радости в зобу дыханье сперло, – весело пробасил из угла Водопьянов.

– Ему с пациентами жаль расставаться, – иронически-сочувственно сказал Штепенко.

– Молчание – знак согласия, – ободряюще улыбнувшись, сказал Сузюмов.

– Значит, согласны, – сказал Кузнецов.

– Конечно, конечно, – заторопился я, словно боясь, что Кузнецов возьмет да и передумает.

– Прыгать будете вдвоем с Медведевым. Знаете нашего главного парашютиста?

– Знаю, Александр Алексеевич.

– Он уже вылетел с Задковым с базы номер два и часа через полтора сядет у нас. Не так ли, Александр Павлович?

– Точнее, через один час пятнадцать минут, – сказал Штепенко.

– Работать будете с летчиком Метлицким. Он уже получил все указания. Вылет в двенадцать ноль-ноль по московскому времени. Примерно к тринадцати часам самолет должен выйти в район полюса. Там Метлицкий определится и подыщет с воздуха площадку для сброса парашютистов. Площадку он будет выбирать с таким расчетом, чтобы посадить самолет как можно ближе к месту вашего приземления. Ну а если потребуется что-то там подровнять, подчистить, тут уж придется вам с Медведевым самим потрудиться.

– Им бы бульдозер сбросить заодно, – посоветовал с самым серьезным видом Падалко.

– Всей операцией будет руководить Максим Николаевич Чибисов (начальник полярной авиации. – Авт.). Я надеюсь, вы понимаете, доктор, сколь серьезно задание, которое мы поручаем вам с Медведевым. Серьезное и почетное. Вам доверено быть первыми в мире парашютистами, которые раскроют купола своих парашютов над Северным полюсом. Смотрите не подведите. Но это одна сторона дела. Другая, и, быть может, еще более важная для авиации, – оценка возможности прыгать с парашютом в Арктике. Постарайтесь выявить особенности раскрытия парашюта, снижения, управления им, приземления. В общем, все, что только возможно, от покидания самолета до приземления, а точнее, приледнения. Вопросы есть?

– Нет.

– Тогда, не дожидаясь прилета Медведева, готовьте парашюты, снаряжение. Тщательно продумайте, что взять с собой. Не забудьте захватить запас продовольствия дней на пять и палатку. Чтобы все это было на борту у Метлицкого на всякий случай.

– Разрешите идти?

– Действуйте, – сказал Кузнецов. – Когда все будет готово, доложите.

Покинув штабную палатку, я бегом отправился домой. Не успел приподнять входную дверь, как на меня посыпался град вопросов. Зачем вызывали? Что случилось?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю