Текст книги "Есенин"

Автор книги: Виталий Безруков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 3
КОНСТАНТИНОВО

Вечерело. Пригнали стадо. Управившись со скотиной, Александр Никитич Есенин вошел в избу, молча поглядел на сидевших за столом дочерей. Оживленно о чем-то беседовавшие Шура и недавно вернувшаяся из Москвы Катя замолчали. Увидев, что пол недавно вымыт и застлан чистыми половиками, он разулся и выставил сапоги за порог. Пройдя мимо дочерей, устало опустился на лавку у распахнутого окна. Поглядывая на улицу, он достал кисет, аккуратно оторвал узенькую полоску газеты, свернул «козью ножку» и, набив махоркой, подошел к печке. Когда выкатил на шесток горящий уголек и стал прикуривать, пальцы его дрожали.

– Ну надо-то! Как об лошади тоскует, вот голова-то! – укоризненно сказала Татьяна, хлопоча у печки. Шурка поглядела на сестру и прыснула от смеха, но Катя строго погрозила ей пальцем.

В канун приезда Кати из Москвы, в прошлое воскресенье, они продали Маню, молодую, красивую кобылку, купленную на деньги, что прислал Сергей. Лошадь попалась с норовом – не любила женщин, а к отцу привязалась, как собачонка. Все лето помогала она в хозяйстве. Но вот лето кончилось. Все убрали и в поле и в лугах. Ночи стали холодные. Александр Никитич долго колдовал что-то над тетрадью, сидя у окошка с карандашом в руках, почесывая бороду.

– Ничего не выходит, – сказал он наконец, тяжело вздохнув.

– Чего не выходит-то? – встревожилась Татьяна Федоровна.

Александр Никитич сидел неподвижно, замкнутый, как будто побежденный. Он ссутулился, опершись локтями на колени и обхватив голову своими заскорузлыми руками.

Нелегко ему было в деревне! Проработав более тридцати лет в Москве, приказчиком и продавцом в мясной лавке купца Крылова, ему, с молодых лет страдавшему астмой, пришлось, после этой революции, черт бы ее побрал, вернуться в Константиново и привыкать к тяжелой крестьянской работе.

Худощавый, среднего роста, светловолосый, с небольшой, аккуратно стриженной бородой. Глаза его были такие же, как у сына Сергея, пронзительно-голубые. В них всегда отражалось его настроение. Улыбался он настолько заразительно, что окружающим невольно становилось весело. Хороший слух Сергей тоже унаследовал от отца, так же как и его мечтательность. В детстве Александр Никитич пел в церковном хоре на клиросе дискантом. Потом, когда приезжал из Москвы на побывку и привозил денег жене, он непременно приглашал родню и устраивал застолье. Подвыпившие гости просили Александра Никитича спеть, и тот не ломался, пел с удовольствием. Голос его звучал не сильно, но чисто и задушевно.

Теперь же голос его звучал глухо и хрипло. Беды и каждодневные заботы согнули его, прежде голубые глаза выцвели и часто слезились.

– Не хватит нам, Татьяна, до весны ни хлеба, ни кормов скотине, – сказал он, не подымая головы. – Придется продать Маньку… – Голос его задрожал. – Завтра съезжу напоследок за дровами и… и с Богом, в Рязань, на базар.

И в прошлое воскресенье, как раз перед Катиным приездом, лошадь продали. Долго слышалось ее призывное ржанье, когда новый хозяин запряг ее и покатил, нахлестывая кнутом.

И теперь, глядя на улицу, Александр Никитич словно ждал: вот-вот появится под окошком Манька, ткнется мягкими, теплыми губами ему в ладонь и заржет, требуя от хозяина подачки.

– Полно, тятя, так убиваться, – подсела Шурка к отцу, – а то я заплачу! – Она ткнулась ему головой в плечо и захныкала.

– Да я што? Я ничего… – Александр Никитич погасил цигарку и выбросил окурок в окно. Он обнял дочку и погладил ее по голове.

– Хорошая ты моя! – в голосе отца затеплилась нежность.

– Действительно, папаня, ну продали и продали, – Катя тоже присела рядом с отцом. – Сережа вернется из-за границы, денег даст, к весне другую купите…

– Такой больше не найдем, – грустно вздохнул Александр Никитич, вытирая рукавом слезы.

– Да уж! Такую дуру поискать! Слава богу, избавились! – сердито сказала мать, ставя ухватом в печь чугунок с картошкой. – Шурка, хватит смыгать, слетай за водой, самовар поставим! – приказала она, вытирая передником руки.

– Кать, где письмо от Сергея, что ты нынче привезла? – спросил Александр Никитич, не обращая внимания на жену.

Катя вопросительно поглядела на мать.

– В божнице, за иконой, – кивнула Татьяна Федоровна. – Зачем тебе?

– Так… фотографии еще поглядеть хочу. – Он достал из-за иконы Николая-угодника конверт с письмом, вынул фотографии и, усевшись за стол, начал пристально разглядывать.

– Грустный что-то он везде… усталый какой-то… словно муторно ему там… одет хорошо, справно, а лицо угрюмое! Дунькан его ничего… – взял он другую фотографию, – сытая барынька, круглолицая, но тоже какая-то скушная…

– Пьют небось! Вот и муторно им, – съязвила мать.

– Кать, ты письмо почитай, я послушаю, – попросил отец.

– Да уж скока раз читано, – не унималась Татьяна Федоровна, но отец махнул рукой Кате: «Мол, не обращай внимания…»

Катя развернула листок.

– «Катя, завтра из Венеции еду в Рим», – бойко начала она.

– Ты только не торопи, – попросил отец, – ведь это Сережа пишет!..

– «Еду в Рим, а потом экспрессом в Париж, – стала читать Катя, медленно выговаривая каждое слово. – Послал тебе три письма, и никакого ответа…»

Глаза у отца застило слезами. Лицо расплылось в радостной улыбке. В сенях звякнуло ведро, и вбежала Шурка.

– Воды притащила! – сказала она матери и уселась рядом с отцом слушать, как читает Катя.

– «Вот что, госпожа хорошая: во-первых, Шура пусть это год будет дома, а ты поезжай учиться. Я буду высылать тебе пайки, ибо денег послать очень трудно… сам же я в сентябре заваливаюсь в Америку и вернусь через год…»

– Ух ты! Через год! – воскликнула Шурка.

Катя недовольно нахмурила брови, чтобы сестра не перебивала.

– «Живи и гляди в оба! Ты должна только учиться и учиться и много читать! Язык держи за зубами! «Молчок», и все!» – Катя согласно кивнула на эти слова и продолжала: – «Если будут выпытывать, отвечай: «не знаю!» обо мне, о семье, о жизни семьи, обо всем, что интересно знать мои врагам. Отмалчивайся! Помни, что моя сила и мой вес – благополучие твое и Шуры». – На последних строчках у Кати навернулись слезы благодарности.

– Братик мой! – чмокнула она несколько раз исписанные листки.

– Дайка сюды письмо-то, а то загвоздаете! – Татьяна Федоровна забрала конверт, сложила туда фотографии и письмо и осторожно убрала его, но уже за икону Божьей Матери.

– Мать пресвятая Богородица! Спаси и сохрани, Царица Небесная, сына мово Сергея от беды и напасти всякой на чужбине! – И она истово, троекратно, с поклоном перекрестилась.

– Бога нет! Зря крестишься, – хмыкнула Шурка.

– Цыц, ты!.. Комсомолия! – звонко стукнул ее по лбу отец деревянной ложкой. – Я не посмотрю, что ты девка, задеру подол да отшпандорю!

– Полно, отец, дитя она еще глупое! «Бога нет!» – передразнила дочку Татьяна Федоровна. – Жареный петух еще не клевал! Ну, давайте ужинать, картошка, я чай, уже умлела!!.

Катя стала накрывать на стол. Подала плошки, солонку, нож. Достала завернутый в чистое полотенце каравай ржаного хлеба и подала отцу.

– Все сделаем, как он велит! Учиться так учиться, – твердо сказал Александр Никитич, осторожно прижимая каравай к груди и отрезая каждому по куску хлеба.

– Может, повременим… – Татьяна Федоровна достала из печки чугун с картошкой и, прихватив тряпкой, поставила его в центр стола. – Может, погодим, пока Сережа вернется, а?

– Чего здесь ждать? Жди не жди, все одно: деревня! Ехать надо в Москву, правильно Сергуха пишет!

Он, не вставая, повернулся к иконам и, трижды перекрестившись, скороговоркой прочел «Отче наш». Чтобы не обижать родителей, обе дочки тоже смиренно перекрестились.

– А че, молока нет, что ли? – спросил отец.

– Ой, забыла! – спохватилась мать. – Шурка, слазь в погреб, там на полке в кринке, утрешнее еще осталось. – Пока Шурка бегала за молоком, мать подала глиняные кружки. Разливая всем молоко, она поглядела на Шуркины губы, на которых остался след от сметаны. – Ох, лизоблюдница, – покачала она головой.

По очереди вынимая картошку из чугунка, они стали есть, запивая ее молоком, чтобы не обжечься.

– А когда Сергей вернется с этой Дунькан, тогда и Шурку пристроит, – сказал отец, ласково глянув на младшую дочку. – Здесь что? Одна погибель! Чем тут жить!.. А Катька у нас боевая, как Сергуха! Не пропадет!

– И я с Катькой хочу! Я тоже боевая! – встряла Шурка.

– Остынь! – цыкнула мать. – Боевая… ложкой за столом… да… трудно будет нам теперь без Сереженьки-то! Кать, можа, друг денег даст… этот, ты же его знаешь, отец?

– С лошадиной мордой который? Толя Марьин-граф, кажется, зовут его, – припомнил Александр Никитич.

Катя поперхнулась:

– Анатолий Ма-ри-ен-гоф! – смеясь поправила она отца.

– Ну, Мариенгоф! Хрен редьки не слаще!.. Пришлет он, как же, дождетесь!.. Ты, Катя, с этой подружись, с черненькой, что увивается вокруг Сергея нашего, сходи к нему, – предложил он и, облизав ложку, положил ее на стол.

– Бениславская Галя, что ли? Любит она Сережу, а не увивается! – заступилась за подругу Катя.

– Я и говорю, любит… увивается! – усмехнулся отец, вылезая из-за стола. – Вот она и постарается! Да ты и сама в книжную лавку на Никитской сходи! Скажи: так, мол, и так, дайте деньги за Сергея Есенина! – Он обулся и, прихватив с собой кисет, направился к дверям.

– Пойду на скамейке посижу, подымлю, пока самовар поспеет.

Уже темнело. Далеко за Окой узкой полоской багровело небо. Александр Никитич присел на скамейку. Горький осадок лежал у него на душе. Он с тоской вглядывался в необъятную даль, простирающуюся за рекой, и в этот момент взгляд его как бы пронзил эту громаду расстояния и он отчетливо увидел там, вдали, своего Сергея, такого родного и единственного! У него заломило вдруг сердце, и он прижал его рукой. «Сережа! Сергуха ты мой!» – шептал он, боясь, чтобы кто-нибудь не услышал и не увидел его слез.

Глава 4
АМЕРИКА

– Лина! Вы не могли бы перевести на английский язык мои стихи? – спросил как-то Есенин, когда они с Кинел остались вдвоем. Айседора в это время вела переговоры со своим импресарио Солом Юроком относительно турне по Америке. Кинел немного испугалась, но, видя, что Есенин абсолютно трезв и его просьба не праздное любопытство, неуверенно пожала плечами:

– Сергей, поймите (при Дункан, зная ее болезненную ревнивость, она всегда звала его только по имени-отчеству), ваша поэзия необыкновенно лирична, и ее музыка заключена в звучании русских слов, в русской фонетике. Мне кажется, она будет коряво, искаженно звучать на другом языке.

– Я прошу вас, Лина! – Он подошел к Кинел и нежно погладил завитки ее русых волос. – Я настаиваю! – Его пальцы уже ласкали ее шею, обнаженные плечи. Есенин давно заметил, что Лина неравнодушна к нему, – когда Айседора приставала к мужу с поцелуями, Лина опускала голову или отворачивалась.

Теперь, чувствуя прикосновения Сергея, Лина испытывала сладкую истому во всем теле. В голове появилось легкое опьянение, ее передернуло от нервного озноба, от непреодолимого желания отдаться ему. Она поглядела в его васильковые глаза, в которых горели озорство и удаль деревенского хулигана, но в то же время было столько райской нежности и наивной доверчивости, что ей захотелось просто пожалеть Есенина, защитить его по-детски уязвимую душу, которую он пытался спрятать за личиной пьяницы и скандалиста. С трудом взяв себя в руки, она мягко высвободилась и отошла к окну.

– Не надо, Сережа! Я не ханжа, но я не могу просто вот так… Не сердись! – добавила она ласково.

Чтобы успокоиться, Есенин закурил и стал прохаживаться по номеру отеля с видом обиженного ребенка, которому не дали сладкого.

– Почему вы хотите, чтобы стихи ваши были переведены на английский? – вернула Лина Есенина к его просьбе.

– Неужели вы не понимаете, сколько миллионов узнают обо мне, если мои стихи на английском появятся? – ответил Есенин с неостывшей страстью. – В России прочитали меня двадцать, ну, тридцать миллионов человек максимум… Деревня сплошь неграмотная. А на английском? Ого-го! – Он широко развел руки, словно хотел объять весь земной шар, и глаза его счастливо засияли.

Кинел, видя его такую неподдельную детскую радость, засмеялась:

– О’кей, мистер Есенин, я буду переводить вас на инглиш, но за качество не отвечаю.

Есенин хотел поцеловать Лину, но вовремя остановился – в комнату как фурия влетела Дункан. Она подозрительно поглядела на мужа и, заметив смущение Кинел, крепко взяла Есенина за руку, усадила его на диван, властно уселась к нему на колени и, обхватив за шею руками, стала ласкаться, приговаривая: «Май дарлинг! Мой Сереженька! Больше не будьешь один! Не можно один! Тут кругом женщины! Баби, как в Москоу!» – ревниво покосилась она на Лину.

– При чем тут бабы?! – взорвался Есенин. Он грубо отстранил жену и встал. – Я попросил Лину переводить мои стихи!!! Объясни ей, Лина, а то она совсем охренела от ревности!

Выслушав сбивчивый перевод Кинел, Айседора холодно кивнула:

– О’кей, Лина! Переводите! Но читать будете только при мне! О’кей?

Айседора была в панике. Что делать? Как удержать мужа?.. На пятиместном «бьюике» они путешествовали по Италии. Она так стремилась ознакомить своего мужа с огромным, неведомым ему миром, но все ее старания были тщетны. Покорно следуя за нею, Есенин ко всему оставался равнодушным.

– Конечно, в Европе есть на что посмотреть, кто ж с этим спорит? – говорил он Лине, глядя из машины на окружающую красоту. – Но как-то все это не так, не по-русски!

Он жил в своем собственном мире, понимая только Россию и ее людей и свои деревенские корни. И в стихах его были вечная раздвоенность души русской, ее смятение, буйство и самобичевание, веселость, бьющая через край, и таинственная, никому не понятная грусть. «А тут еще эта Кинел!» – тревожилась Дункан. Она понимала, что проигрывает перед молодостью и обаянием Лины, несмотря на то что у нее всемирная слава и ноги ее все еще прекрасны. Выход был только один – как можно скорее уехать в Америку. Айседора налила в бокал шампанское:

– Я получила подтверждение от Юрока. Езенин, нас ждет Америка!

– Америка, здорово. О’кей! Гуд! – обрадовался Есенин. – А Лина тоже с нами? – поглядел он на Кинел. Та с надеждой посмотрела на Дункан. После двух месяцев работы у них переводчицей и секретарем ей так не хотелось возвращаться к обычной, серой жизни. Но Айседора сделала вид, что не поняла мужа.

– Мы едем в Париж! Визы еще не готовы, надо будет много хлопотать, ведь я потеряла американское подданство, когда вышла за тебя замуж, май дарлинг! Лина, помогите упаковать чемоданы, завтра мы едем в Берлин! – приказала она тоном, не терпящим возражений.

– Ни хрена себе! Вот это да-а-а! – воскликнул Есенин, когда 27 сентября супруги Есенины-Дункан прибыли в порт Гавр и Сергей увидел грандиозное творение рук человеческих – гигантский пароход «Париж».

– Потрясающе! О’кей! Yes! – показал он Айседоре большой палец. – Гуд! Ничего подобного раньше не видел! – Сергей счастливо улыбнулся. Глаза светились неподдельным изумлением и восторгом. Видя по-детски наивную радость мужа, Айседора ликовала: наконец-то Есенин ожил и стал тем Сереженькой, каким она его впервые увидела и полюбила!

– Это целый дом! Там есть рестораны, кафе, бары… – рассказывала Дункан, мешая все языки, какие она знала, включая и немногие русские слова, чтобы произвести еще большее впечатление на Есенина. – Есть плавательные бассейны, – показала она, разводя руками в стиле брасс.

– Бассейн?! – не поверил Есенин.

– Несколько! – подтвердила Айседора, показав два-три пальца. – Кроме того, еще есть спортзал и синема!

– Кинозал?!

– Yes! И даже типография, а на верхней палубе, – изящно подняла руку Дункан, – самолет!

– Самолет?! Для чего самолет? – изумился Сергей.

– Для желающих попасть в Нью-Йорк на сутки раньше остальных. Ты хочешь? Ми лететь аэроплан, yes?!

Есенин испуганно покачал головой.

– Non? Pourquoi?

Есенин показал, что его тошнит. Дункан засмеялась:

– О! Yes! Же компрон! Я понимайт, любимый Сереженька!

Рядом, в толпе провожающих, чекист, следовавший за Есениным по всей Европе, изредка поглядывая на супругов, давал последние наставления какому-то человеку с бегающим циничным взглядом, который в знак согласия часто кивал головой. Как только Есенин с Дункан в сопровождении носильщиков двинулись на корабль, этот человек, попрощавшись с чекистом, стремительно направился за супружеской четой, продираясь вслед за ними по трапу.

– Ба, кого я вижу! Сам Сергей Александрович Есенин! Какая нечаянная радость! – бросился он к Есенину, поднявшись на палубу. – Вот так встреча! Вы тоже в Америку? А мадам? Неужели сама Дункан? Бог мой! Не верю глазам своим! Позвольте ручку.

Дункан, вопросительно поглядев на мужа, протянула руку для поцелуя.

– Простите, вы кто? – прервал его восторг Есенин.

– Не прошу! – захихикал человек, скаля нездоровые зубы. – Мы с вами, Сергей Александрович, были знакомы еще в Ростове. Я Ветлугин, – бесцеремонно протянул он руку. – «Ветлугин» – это мой писательский псевдоним. А так я ростовский еврей Владимир Рындзюн.

– Рыдзюн? В Ростове? – попытался вспомнить Есенин. – Нет! Не помню!

– Рындзюн! Вы «н» пропустили! Да это и неважно, Сергей Александрович! Мое имя – строка из паспорта, ваше – надпись на монументах! Представляете, как повезло! Еду в Америку вместе с такими людьми! Бог мой! Не поверят, как рассказывать начну!

– Кому рассказывать? – прервал Есенин. Ему явно не нравилась наглая напористость «старого» знакомца.

– Родственникам в Одессе, – осклабился Ветлугин.

– Ты же сказал, из Ростова.

– Мой бог! Ростов – мой папа, Одесса – мама! – хихикал Ветлугин, угодливо поглядывая на Дункан, которая пристально смотрела на оставшихся на берегу людей.

– Кого ты там увидела? – спросил Есенин, заметив взгляд жены.

Айседора кивнула. Он проследил направление ее взгляда и увидел в стороне от толпы одиноко стоящую Лину Кинел.

– Зря ты не взяла ее, как мы теперь? Кто переводить-то будет? – посетовал Есенин.

Айседора пожала плечами. Ей было действительно все равно, лишь бы Есенин принадлежал ей одной. Избавившись от возможной соперницы, она торжествующе улыбалась, озорно посылая ей воздушные поцелуи. А та, вытирая слезы, в ответ прощально махала зонтиком. Есенин, заложив пальцы в рот, оглушительно свистнул: «Гуд бай, Лина!» – и помахал ей рукой. Айседора шутливо погрозила мужу пальцем и прижалась к нему.

– Прошу прощения, Сергей Александрович, что я слышу? У вас нет переводчика? Только прикажите, я к вашим услугам! Почту за честь! – обратился к ним Ветлугин, хитро поглядывая на супругов.

– А ты разве можешь по-английски? – недоверчиво прищурился Есенин.

Хотя переводчиком Ветлугин был аховым, английский знал еле-еле, но возможность быть постоянно рядом с Есениным, следить за ним, а кроме того, пожить за чужой счет, попутешествовать не как-нибудь, а со всем комфортом, о чем ему и не мечталось, заставило его соврать не моргнув глазом:

– В совершенстве, Сергей Александрович! Могу быть вашим секретарем! Так что не пожалеете!

– Айседора, давай возьмем его переводчиком, а? – предложил жене Есенин. – А то неудобно как-то без секретаря!

Дункан, задав Ветлугину несколько вопросов по-английски, скептически улыбнулась его ответам и его произношению.

– Yes! Карашо! Согласна! – кивнула она Есенину. Она действительно была довольна тем, что секретарем у мужа будет кто угодно, только не женщина. А на качество перевода ей было наплевать, они и без переводчика хорошо понимали друг друга…

Но вот наконец, подняв трап, огромный корабль, дав прощальный гудок, отчалил от пирса, медленно вышел в открытое море и направился к берегам Америки, унося на своем борту эту пару, такую родную и близкую друг другу в своей гениальности и такую чужую и далекую своей гениальностью от окружающего мира.

Спустя неделю однообразного плавания через океан, с его непрерывной качкой, которую Есенин с трудом переносил и от которой спасался лишь регулярной выпивкой, они, как и все пассажиры, вышли на палубу. Побледневший Есенин, держа в одной руке бокал с вином, а другой обнимая жену, с тревогой смотрел на надвигающиеся огромные небоскребы на фоне свинцового неба и железобетонные арки над стелющимся туманом. Увидев возвышавшуюся над всем этим громадную женскую статую, он спросил Ветлугина:

– Это что за баба с факелом?

– Сие ест амэриканский свобода! – ответил он, шутливо коверкая русский язык на английский манер. Есенин поглядел на жену.

– Yes! Свобода! Это есть свобода! – чокнулась она с мужем.

– А чего с факелом? – засмеялся Есенин. – Раз свобода, то надо с рюмкой! А вы похожи с ней! Это ты, Айседора! – показал он на статую.

– Oh, my darling! Yes! Я твоя свобода! Лублу! – И Дункан стала в позу статуи Свободы, подняв над головой бокал с вином.

– Здорово! Айседора Дункан с бокалом вина – символ свободы! Браво! – кричал Ветлугин, явно работая на публику. Они торжественно сдвинули бокалы и, выпив вина, швырнули их в океан.

Как только пароход причалил, Айседору с Есениным окружили вездесущие репортеры: «Что вы скажете о Советской России? Скажите что-нибудь о Москве! Мадам Дункан, этот белокурый юноша – ваш русский муж Есенин?» – забросали они ее вопросами, не обращая внимания на поэта.

– Момент! – остановила их Айседора, увидев поднимающегося по тралу своего импресарио.

– Юрок! Юрок! Сюда! Мы здесь! – помахала она ему рукой.

– Hello, Isedora! – поцеловал он руку Дункан и приподнял шляпу, приветствуя Есенина.

– Айседора, тут возникли какие-то сложности, вот инспектор, – представил он подошедшего вместе с ним чиновника. Инспектор отдал честь.

– Мисс Дункан, мистер Езенин, энд?.. – глянул он на Ветлугина.

– Ветлугин. Я их секретарь, – с готовностью представился Ветлугин.

– О’кей! Всем надлежит остаться на борту «Парижа» до следующего утра, а утром проследовать на Элис-Айленд для встречи с представителями специального бюро расследования! – выпалил он скороговоркой, отдал честь, повернулся и ушел.

Увидев недоумение и растерянность на лицах прибывших знаменитостей, репортеры вновь засыпали Дункан вопросами:

– Вам объяснили причину задержки, мадам Дункан?

– Нет, инспектор лишь прозрачно намекнул, что действует в соответствии с какой-то инструкцией, полученной из Вашингтона! – Айседора уже оправилась от растерянности и безмятежно улыбалась.

– Возможно, туда поступили сведения, что Айседора Дункан и ее русский муж прибыли в Штаты с целью большевистской агитации? – ехидно задал вопрос один из газетчиков, приготовившись записать ее ответ.

– Ерунда! – громко засмеялась Дункан. – Никакой политики, никакой пропаганды! Мы работаем только в области искусства! Сергей – не политик, – с любовью поглядела она на мужа. – Он великий поэт! Он гений! Мы верим, что душа России и душа Америки близки к тому, чтобы понять друг друга!

Есенин обнял свою жену и одобрительно улыбался каждому ее слову. Оба казались настолько влюбленными, что трудно было этого не заметить.

– Скажите правду, – не унимался газетчик, – ваш муж, молодой русский поэт, – революционер?

– А вы что, не любите революционеров? – сама задала ему вопрос Дункан. – Вы меня удивляете! Я всегда думала, что наша великая страна началась с революции, в которой мой великий дед, генерал Вильям Дункан, сыграл выдающуюся роль! – с гордостью заявила Айседора, вызвав аплодисменты и одобрительные возгласы окружающих. Посрамленный газетчик хотел было задать еще один провокационный вопрос, но его оттеснил галантный капитан корабля Мора:

– Господа! Ничего страшного не произошло! Я поручился за супругов Есениных перед иммиграционными властями и пригласил их остаться на борту «Парижа» в качестве моих гостей! Прошу вас, мадам Дункан!

– Браво, Мора! Мерси! Viva la France! – воскликнула Айседора, направляясь за ним и держа под руку Есенина.

– Элис-Айленд! Что это значит? – спросил Есенин, когда наутро, в сопровождении гвардейцев, их привели в таможенный офис.

– «Остров слез»! Yes! Так прозвали в народе, – с грустью объяснила мужу Дункан.

– Вот тебе и свобода с факелом! – хохотнул Есенин, наблюдая, как роются в их багаже и тщательно проверяют все вплоть до белья. – Как в кутузке у нас, всего обшарили! Изадора, тебя тоже лапали? – показал он жестами.

– Yes! Мне стыдно за мою страну! Боги могут смеяться! Айседора Дункан, которой мир обязан созданием нового искусства танца, зачислена в опаснейшие иммигранты! Мой бог!!! – закрыла она лицо руками.

– А ты говорила. Бога нет! – пожалел ее Есенин, ласково погладив по голове.

– Ветлугин, глянь, это же Миргород, как у Гоголя! – прыснул от смеха Есенин, подняв глаза на вошедшего чиновника. – «Сейчас прибежит свинья, схватит бумагу, и мы спасены!..»

– Никакая свинья не спасет, мистер Езенин! – невозмутимо произнес чиновник на русском языке. – Подойдите к столу и отвечайте на вопросы!

Есенин растерялся от неожиданности и с опаской подошел к столу, ошеломленный чистой русской речью этого американца.

– В Бога верите? – задал он вопрос, уставив в Есенина немигающий взгляд. Есенин с надеждой оглянулся на Ветлугина.

Тот утвердительно закивал головой.

– Да! Да! – ответил Есенин.

– Какую власть признаете?

– Дело в том, что я поэт, – начал сбивчиво объяснять Есенин, – в политике ничего не смыслю, да, по большому счету, она мне не нужна… совсем не нужна…

– Как так? Отвечайте по существу! – прервал его чиновник.

– Ну, в общем… как ее, – пытался найти правильный ответ Есенин, – народную власть признаю. Я всегда за народ! – добавил он уверенно.

Чиновник недоверчиво покачал головой:

– Повторяйте за мной слова клятвы: «Именем господа нашего Иисуса Христа обещаю говорить чистую правду и не делать никому зла!»

– «…и не делать никому зла!» – слово в слово повторил за ним Есенин.

– Обещаю ни в каких политических делах не принимать участия! – продолжал чиновник.

– Обещаю! – коротко сказал Есенин.

– Повторите слово в слово, – строго потребовал чиновник.

– «Обещаю ни в каких политических делах не участвовать», – поспешил исправиться Есенин.

– Под сим распишитесь! – А когда Есенин расписался, протянул ему еще одну бумагу:

– А вот тут распишитесь, что не будете петь «Интернационал».

– Не буду петь «Интернационал», – повторил Есенин и расписался.

Айседора облегченно вздохнула, когда Есенина отпустили и он, вытирая выступивший на лбу пот, уселся на скамью.

Вслед за Есениным подписку дала Айседора. Проделала она это с таким высокомерным презрением, что даже видавший виды чиновник смутился.

– Мистер чиновник, я не люблю Россию! – начал Ветлугин, когда очередь дошла до него. – Я бесконечно равнодушен к судьбе моих родных, у меня нет друзей, есть только собутыльники! Шучу! – прохихикал он.

– Здесь не место для шуток, мистер Ветлугин, – грубо оборвал его чиновник.

– Простите, я забыл, что это Элис-Айленд! – скорчил он плачущую физиономию.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Баба с факелом! Символ Свободы! Твою мать! – хохотал Есенин, когда они покинули таможенный офис и на выходе их встретила шумная толпа.

– А свинья все-таки нас спасла… Мы свободны! – ликовал Ветлугин и хвалил Есенина: – Ты все хорошо говорил, Сергей! Молодец!

– Мне никогда не приходило в голову, что здесь люди могут задавать такие нелепые вопросы! – оправдывалась Дункан за всю Америку.

Когда чемоданы были погружены и все трое уселись в открытый лимузин, Есенин неожиданно встал и, подняв руки в знак приветствия, прокричал в толпу, лучезарно улыбаясь:

– My love, America!

Как всякий народ, американцы тоже любили, когда иностранцы старались говорить по-английски. Толпа ответила Есенину восторженными возгласами и аплодисментами: «O! Браво, Езенин! You speak English! It’s wonderful!»

Айседора с обожанием смотрела на мужа, радуясь его успеху.

Банкет, устроенный друзьями Дункан в ресторане роскошного нью-йоркского отеля «Уолдорф Астория», где поселились Есенины-Дункан, удался на славу. Импресарио Сол Юрок стоя произнес длинный тост, больше смахивающий на политическую декларацию:

– В завершение хочу сказать, что некорректное поведение властей по отношению к этой паре (он повернулся в сторону сидящих рядом Есенина и Дункан) вызвало большой общественный резонанс! Возмущенные американцы выражают протест на страницах прессы. И это обстоятельство сослужит хорошую службу Айседоре: подобные газетные публикации лишь усиливают интерес зрителей к ее гастролям. Все билеты на ее первое выступление в Карнеги-холл распроданы. За Айседору Дункан! За искусство нашей великой соотечественницы!

Все выпили. Пока гости закусывали, Есенин, чтобы хоть как-то обратить на себя внимание, вполголоса заговорил с сидящим рядом переводчиком и издателем Ярмолинским:

– Между прочим… в Берлине дрались за право издавать мои стихи!..

– Да неужели? И кто? – с набитым ртом спросил Ярмолинский. – Издатели?

– Издатели! Гржебин. Слыхал про такого? Да! Он выпустил целый сборник моих стихов… Я хотел бы и здесь напечатать… у меня поэма новая почти готова… стихи!.. – ответил Есенин и, глядя на жующего собеседника, подумал: «Как же вы тут все жрать горазды! Пузо, того гляди, лопнет, а он все молотит!»

– Это несерьезно, Сергей… – поперхнулся Ярмолинский.

– Александрович! – постучал его по спине Есенин.

– Сергей Александрович, Европа – это не Америка! – прокашлялся Ярмолинский. – Кстати, как вам Нью-Йорк? – спросил он, выпив бокал вина.

– Да разве можно выразить всю эту железную и гранитную мощь словами? Это поэма без слов! – с восторгом ответил Есенин. – Европа перед Америкой – все равно что старинная усадьба!..

– Ну вот! Сами понимаете! – скептически ухмыльнулся Ярмолинский. – В Европе много русских эмигрантов, особенно в Берлине… в Париже… Им это может быть интересно… А в Штатах ваш стихотворный сборник не будет иметь успеха, а главное – спроса! Такова особенность этой страны…

Есенин отрешенно посмотрел на сидящих за столом американцев. Со времени отъезда за границу он уже привык видеть вокруг себя чужие лица, слышать чужую речь, но сейчас это вдруг стало ему невыносимо. Он почувствовал, что задыхается в этом безвоздушном пространстве безразличия к нему. А со всех сторон только и слышно – Айседора, Айседора, одна Айседора! Есенин снял галстук и расстегнул ворот рубашки.

– Может, ты просто не хочешь заниматься переводом моих стихов, Авраам Моисеевич?

– Вы знаете мое отчество? Спасибо! Отчасти вы правы, Сергей…

– Александрович, запомни! – В голосе Есенина появилась еле сдерживаемая злоба.

– Да-да, Сергей Александрович! Признаюсь, мне ваше творчество органически чуждо! Вы поймите меня правильно, эта затея провалится с треском. В Америке ваши стихи о России никому не нужны! – Ярмолинский отодвинул пустую тарелку и принялся за другое блюдо, обильно полив его соусом. – Им, – кивнул он на окружающих, – нет дела до русского поэта! Вы для них просто муж знаменитой Айседоры Дункан, и не более того!