355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Висенте Бласко-Ибаньес » Винный склад » Текст книги (страница 12)
Винный склад
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 19:38

Текст книги "Винный склад"


Автор книги: Висенте Бласко-Ибаньес



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Два раза побывалъ онъ въ Марчамало днемъ подъ предлогомъ повидать сеньора фермера, но Марія де-ла-Лусъ пряталась, едва слышала галопъ его лошади на большой дорогѣ.

Монтенегро слушалъ его задумчиво.

– Нѣтъ ли у нея другого жениха? – сказалъ онъ. – Можетъ бытъ она влюбилась въ кого-нибудь?

– Нѣтъ, нѣть, – поспѣшилъ возразить Рафаэль, словно эта увѣренность служила ему утѣшеніемъ. – To же самое подумалъ и я въ первую минуту и уже видѣлъ себя сидящимъ въ тюрьмѣ въ Хересѣ и вызваннымъ въ судъ. Всякаго, кто бы отнялъ у меня мою Марикиту де-ла-Лусъ – я убью. Но, ахъ, никто не отнимаетъ ее у меня, она сама отошла… Я проводилъ дни, издали наблюдая за башней Марчамало. Сколько стакановъ вина выпилъ я въ постояломъ дворикѣ на большой дорогѣ и это вино обратилосъ въ ядъ, когда я видѣлъ кого-нибудь поднимающагося или спускающагося съ холма виноградника… Я проводилъ ночи, лежа между виноградными лозами съ ружьемъ наготовѣ, рѣшивъ всадить нѣсколько пуль въ животъ первому, кто подошелъ бы къ рѣшетчатому окну Марикиты… Но я никого не видѣлъ, кромѣ дворнягъ. И за все это время я забросилъ свои обязанности на мызѣ въ Матансуелѣ, хотя, что мнѣ тамъ дѣлать при забастовкѣ. Меня никогда тамъ нѣть; обо всемъ заботится бѣдный Сарандилья. Еслибъ хозяинъ узналъ бы объ этомъ, онъ тотчасъ же отказалъ бы мнѣ. Глаза и уши у меня только лишь на то, чтобы слѣдить за твоей сестрой, и я знаю, что и жен ха у нея нѣтъ, и никого она не любитъ. Мнѣ все еще мерещится, будто она неравнодушна ко мнѣ, видишь какой я безумецъ!.. Но проклятая избѣгаетъ видѣться со мной и говоритъ, что не любитъ меня.

– Но можетъ ты въ чемъ-нибудь провинился передъ нею, Рафаэль? Можетъ быть она разсердилась на тебя за какой-нибудь твой легкомысленный поступокъ?

– Нѣтъ, этого тоже нѣтъ. Съ тѣхъ поръ, какъ я полюбилъ твою сестру, я не смотрю ни на одну дѣвушку. Всѣ кажутся мнѣ некрасивыми, и Марикилья это знаетъ. Въ послѣднюю ночь, котда я говорилъ съ ней и умолялъ ее простить меня, самъ не зная за что, я спрашивалъ ее, не оскорбилъ ли я ее чѣмъ-нибудъ, бѣдняжка плакала словно кающаяся Магдалина. Ей хорошо извѣстно, что я ни въ чемъ не виноватъ передъ ней. Сама она говорила: «Бѣдный Рафаэль! Ты хорошй! Забудь меня, со мной ты былъ бы несчастливъ». И она захлопнула окно передо мной.

Юноша стоналъ, говоря это, въ то время, какъ его другъ задумался.

– Ничего не понимаю. Марикилья порываетъ съ тобой и не имѣетъ другого жениха. Она чувствуетъ къ тебѣ состраданіе, говоритъ, что ты добрый… Разгадай, кто можетъ, эти гіерогліифы!

Послѣ долгаго молчанія надсмотрщикъ вдругъ сказалъ.

– Ферминъ, одинъ ты можешь устроить все дѣло.

Для этого-то онъ и ждалъ его у выхода изъ конторы. Ему извѣстно, какое онъ имѣетъ большое вліяніе на сестру. Марія де-ла-Лусъ уважала его сильнѣе, чѣмъ отца, и восхищалась его знаніями.

– Если ты ей скажешь, чтобы она сдѣлала, она сдѣлаетъ. Постарайся смягчить это каменное сердце.

– Хорошо, я готовъ сдѣлать все, что могу. Повидаю Марикиту, поговорю съ ней о тебѣ. Доволенъ ты?

Рафаэль, вытирая слезы и улыбаясь, спросилъ, когда онъ думаеть идти къ Марикитѣ.

– Завтра. Сегодня вечеромъ мнѣ въ конторѣ еще надо привести въ порядокъ счеты.

– Нѣтъ, Ферминъ, умоляю тебя спасеніемъ души твоей. Поѣзжай сейчасъ.

И Рафаэль такъ усдиленно сталъ молить его, что Монтенегро уступилъ. Раннимъ вечеромъ Ферминъ отправился въ Марчамало, сидя верхомъ на крупѣ лошади Рафаэля, которую тотъ бѣшено пришпоривалъ. Оба они спѣшились на постояломъ дворикѣ по большой дорогѣ, вблизи виноградника.

– Я подожду тебя здѣсь, – сказалъ надсмотрщдикъ.

Но Ферминъ объявилъ, что онъ переночуетъ на виноградникѣ, и пусть Рафаэль пріѣзжаетъ за нимъ на другой день утромъ.

Когда сеньоръ Ферминъ увидѣлъ, что идетъ его сынъ, онъ нѣсколько тревожно спросилъ, не случилось ли что въ Хересѣ.

– Ничего, отецъ.

Пріѣхалъ онъ переночевать сюда, такъ какъ его отпустили изъ конторы, гдѣ у него въ этотъ вечеръ не было работы. Радуясь посѣщенію сына, старикъ все же не могъ отдѣлаться отъ безпокойства, высказаннаго имъ, когда онъ увидѣлъ сына.

– Я подумалъ, увидавъ тебя, что въ Хересѣ дѣла плохи; но если и ничего еще тамъ не случилось, то скоро случится. Сидя здѣсь, мнѣ все извѣстно; я имѣю друзей на другихъ виноградникахъ, которые сообщаютъ мнѣ о намѣреніяхъ забастовщиковъ.

И приказчикъ разсказалъ сыну о большомъ митингѣ работниковъ, который долженъ состояться на слѣдующій день на равнинѣ Каулина. Никто не знаетъ, кто давалъ приказаніе, до изъ устъ въ уста распространился призывъ по горамъ и селамъ, и многія тысячи человѣкъ соберутся вмѣстѣ, даже работники изъ окрестностей Малаги, – всѣ тѣ, которые занимались поденщиной въ округѣ Хереса.

– Настоящая революція, сынъ мой! Всѣмъ руководитъ молодой человѣкъ, пріѣзжій изъ Мадрида, котораго прозвали Мадриленьо. Онъ проповѣдуетъ объ убійствѣ богатыхъ и распредѣленіи между бѣдными всѣхъ сокровищъ Хереса. Народъ точно обезумѣлъ: всѣ увѣрены что завтра они побѣдятъ и что нуждѣ наступитъ конецъ. Мадриленьо прикрывается именемъ Сальватьерра и будто бы дѣйствуетъ по его приказанію; и многіе утверждаютъ, точно сами видѣли его, что донъ-Фернандо скрывается въ Хересѣ и явится, лишь только начнется революція. Что ты скажешь на это?

Ферминъ съ недовѣрчивостью покачалъ головой. Нѣскольо дней тому назадъ Сальватьерра писалъ ему, но не выражалъ намѣренія вернуться въ Хересь. Ферминъ сомнѣвается въ его пріѣздѣ туда. Притомъ, онъ считаетъ неправдоподобнымъ это намѣреніе возстанія. Надо думать, что это лищь одна изъ многихъ ложныхъ тревогь, распускаемыхъ доведенными до отчаянія голодными. Было бы безуміемъ попытаться овладѣть городомъ въ то время, какъ тамъ войско.

– Вы увидите, отецъ, что если и состоится собраніе въ Каулинѣ, то все ограничится лишь криками и угрозами, какъ во время собраній въ деревняхъ. A относительно донъ-Фернандо не безпокойтесь. Я убѣжденъ, что онъ въ Мадридѣ. Онъ не такой сумасшедшій, чтобъ вмѣшаться въ нелѣпость, подобную этой.

И я думаю такъ же, сынъ мой; но во всякомъ случае завтра постарайся держаться дальше отъ этихъ безумцевъ, если они дѣйствительно вступятъ въ городъ.

Ферминъ смотрѣлъ во всѣ стороны, ища глазами свою сестру. Наконецъ, показалась Марія де-ла-Лусъ, она улыбалась Фермину и осыпала его возгласами радостнаго удивленія, Юноша внимательно взглянулъ на нее. Ничего. Еслибъ не разговоръ съ Рафаэлемъ, онъ не могъ бы на лицѣ ея уловить признаки горя.

Прошло болѣе часа, и Ферминъ все еще не могъ говорить наедине съ сестрой. По пристальнымъ взорамъ, устремленнымъ на нее братомъ, дѣвушка, казалось, угадывала нѣчто изъ мыслей. Она то блѣднѣла, то краснѣла.

Сеньоръ Ферминъ спустился внизъ съ холма виноградника, идя навстрѣчу погонщикамъ, проѣзжавшимъ по большой дорогѣ. Это были друзья и ему хотѣлось узнать отъ нихъ кой-что о предполагавшемся завтрашнемъ собраініи.

Оставншись одни, братъ и сестра обмѣнялись взглядами среди тягостнаго молчанія.

– Мнѣ надо поговорить съ тобой, Марикита, – сказалъ, наконецъ, юноша тономъ рѣшимости.

– Говори, Ферминъ, – отвѣчала она спокойно. – Увидавъ тебя, я поняла, что ты пріѣхалъ съ какой-нибудь цѣлью.

– Нѣтъ, я не буду говорить здѣеь. Отецъ можетъ вернуться, а то, о чемъ намъ съ тобой нужно переговорить, требуетъ времени и спокойствія. Пойдемъ, прогуляемся.

И они направились внизъ сь холма, по спусау, противоположному большой дорогѣ, сзади башни. Марія де-ла-Лусъ нѣсколько разъ хотѣла остановиться, не желая идти такъ далеко. Ей хотѣлось поскорѣй выйти изъ тревожной неизвѣстности. Но братъ не соглашался начать разговоръ, пока они не покинутъ виноградника Дюпона, гдѣ отецъ ежеминутно можетъ встрѣтиться съ ними.

Наконецъ они остановились вблизи ряда кустарниковъ, у большого отверстія въ стѣнѣ, откуда виднѣлся оливковый садъ, сквозь листву котораго прорывались лучи заходящаго солнца.

Ферминъ усадилъ сестру на холмикъ, самъ же, стоя передъ ней, сказалъ съ ласковой улыбкой, чтобы пробудить въ ней довѣрчивость къ нему:

– Ну, маленькая сумасбродка, скажи мнѣ, почему ты порвала сь Рафаэлемъ, и прогнала его отъ себя, какъ собаку, нанеся ему такое rope, что, повидимому, бѣдняга умретъ отъ него.

Марія де-ла-Лусъ, казалось, желала обратить въ шутку все дѣло, но ея лицо покрылосъ блѣдностью и улыбка смахивала на горестную гримасу.

– Потому, что я его не люблю, потому что онъ мнѣ надоѣлъ, вотъ почему. Онъ дуракъ, наскучившій мнѣ. Не вольна я развѣ не любить человѣка, который мнѣ не нравится?…

Ферминъ заговорилъ съ ней, какъ съ мятежной дѣвчонкой. Она не умѣетъ скрыть, что любитъ Рафаэля. Во всемъ этомъ есть нѣчто, что ему необходимо знать для блага ихъ обоихъ, чтобы снова уладить дѣло между ними. Она не злой человѣкъ и не можетъ такъ жестоко обойтись со своимъ женихомъ. Какъ, такимъ образомъ топтать любовь, начавшуюся чутъ ли не съ дѣтства? Какъ, такимъ образомъ, гоняютъ отъ себя человѣка, продержавъ его долгій рядъ годовъ, какъ говорится, пришитымъ къ своей юбкѣ. Что-то есть необъяснимое въ ея поведеніи, и необходимо, чтобы она во всемъ открылась бы ему.

Но дѣвушка не поддавалась, на ласкающій и убѣждающій тонъ брата.

– Ничего таого нѣтъ, – отвѣтила она энергично, выпрямившись, какъ бы желая встать. – Все это твои выдумки. Другого ничего нѣтъ, кромѣ того, что всякое ухаживаніе мнѣ надоѣло, я вообще не желаю выходить замужъ и рѣшила провестии свою жизнь съ отцомъ и съ тобой.

И такъ какъ дѣвушка, чтобы скрыть свое смущеніе, возвысила голосъ, повторяя, что она вольна надъ своими чувствами и можетъ поступать, какъ ей заблагоразсудится, Ферминъ сталъ раздражаться.

– Ахъ ты, обманщица, съ жесткой душой и каменнымъ сердцемъ! Думаешь ли ты, что можно такъ бросать человѣка, когда взбредетъ на умъ, послѣ того, какъ въ теченіе долгихъ годовъ вели съ нимъ любовные разговоры у рѣшетчатаго окиа, довели его до безумія медовыми рѣчами, и послѣ того, какъ ты утверждала, что любишь его больще, чѣмъ жизнь? За меньшее, чѣмъ это, убивали дѣвушекъ ударомъ кинжала… Кричи: повторяй, что ты сдѣлаешь то, что тебѣ вздумается… мои мысли обращены лишь къ тому несчастному, сердце котораго, когда ты болтаешь, словно безразсудная, исходитъ кровью и онъ плачетъ какъ ребенокъ, несмотря на то, что онъ самый храбрый мужчина изъ всѣхъ мужчинъ въ Хересѣ. И все изъ-за тебя… изъ-за тебя, которая ведетъ себя хуже цыганки, изъ-за тебя, флюгеръ!..

Возбужденный порывомъ гнѣва, онъ говорилъ о горѣ Рафаэля, о слезахъ его, когда онъ молилъ Фермина о помощи, о терзаніяхъ, съ которыми онъ ждетъ исхода его посредничества. Но ему пришлось прервать свою рѣчь.

Марія де-ла-Лусъ, внезапно переходя отъ сопротивленія къ унынію, разразилась слезами и стонами, все увеличивающимся по мѣрѣ того, какъ Ферминъ подвигался въ разговорѣ о любовномъ отчаяніи ея жениха.

– Ахъ, бѣдняжка! – стонала дѣвушка, забывъ о всякомъ притворствѣ. – Ахъ, Рафаэль души моей!..

Голосъ брата смягчился.

Ты любишь его, видишь ли, что ты ero любишь? Ты сама выдала себя, зачѣмъ заставляешь ты его страдатъ? Зачѣмъ это упрямство, доводящее его до отчаянія и тебя до слезъ?

Дѣвушка молчала, она крѣпко сжимала губы, боясь сказать лишнее и только плакала.

– Говори! – крикнулъ повелительно Ферминъ. – Ты любишь Рафаэля, быть можетъ, даже больше, чѣмъ прежде. Отчего ты разсталась, отчего порвала съ нимъ? Говори, или, мнѣ кажется, я убью тебя!

И онъ грубо встряхнулъ Марію де-ла-Лусъ, которая, словно она была не въ состояніи вынести тяжесть своего волненія, упала на холмикѣ, спрятавъ лицо въ свои руки.

Солнце садилось. Послѣдніе его лучи, ложась по землѣ, обливали оранжевымъ сіяніемъ стволы оливковыхъ деревьевъ, верескъ, росшій кругомъ, и изгибы тѣла дѣвушки, лежащей на землѣ.

– Говори, Марикита! – загремѣлъ голосъ Фермина. – Скажи, почему ты это дѣлаешь? Бога ради, скажи! He то я сойду сь ума! Скажи твоему брату, твоему Фермину!

Голосъ дѣвушкт раздался слабый, словно далекій, стыдливый.

– Я не люблю его потому что слишкомъ сино люблю его… Я не могу его любить, потому что слишкомъ его люблю, чтобы сдѣлать его несчастнымъ.

И Марикита приподнялась, пристально устремивъ на Фермина глаза, наполненные слезами.

Онъ можетъ ее убить, но она не вернется къ Рафаэлю. Она клялась, что если будетъ считать себя недостойной его, то броситъ его, хотя бы погубила этимъ душу свою. Было бы преступленіемъ наградить эту столь сильную любовь, внеся въ будущую ихъ совмѣстную жизнь нѣчто, что могло бы оскорбить Рафаэля, такого добраго, благороднаго и любящаго.

Водворилось продолжительное молчаніе.

Солнце зашло. Теперъ черная листва оливковыхъ деревьевъ вырисовывалась на фіолетовомъ небѣ съ легкой золотой бахромой на краю горизонта.

Ферминъ молчалъ, точно сраженный тѣмъ, что онъ предчувствовалъ.

– Значитъ, – сказалъ онъ съ торжественнымъ спокойствіемъ, – ты считаешь себя недостойной Рафаэля? Ты избѣгаешь его, потому что въ твоей жизни есть нѣчто, могущее оскорбить его, сдѣлать его несчастнымъ?

– Да, – отвѣтила она, не опуская глаза.

– Что же это такое? Говори: я думаю, что брату это должно быть извѣстно.

Марія де-ла-Лусъ снова спрятала голову свою въ рукахъ. Нѣтъ, она ничего не скажетъ. Мука эта превосходитъ ея силы. И она опять расплакалась.

Монтенегро заговорил мягко, нѣжно, напоминая дѣвушкѣ тѣсную дружбу, соединявшую ихъ.

Они не знали своей матери, и Ферминъ заступилъ ея мѣсто для малютки. Сколько разъ сидѣлъ онъ у ея колыбели, сколько разъ отдавалъ ей свой кусокъ хлѣба, когда она была голодна, ухаживалъ за ней во время ея болѣзней, и она никогда не имѣла тайнъ для него. А теперь? Ты дурная сестра… Какъ плохо я тебя зналъ!

– Ферминъ, я бы хотѣла быть нѣмой, чтобы ты не страдалъ, потому что я знаю, что правда истерзаетъ тебя.

И она принялась разсказывать случившееся съ ней безстрастнымъ голосомъ, точно разсказывала о несчастьи другой женщины. Ея слова вызывали быстро мѣнющіяся представленія въ умѣ ея брата. Ферминъ видѣлъ общее пьянство въ послѣднюю ночь послѣ сбора винограда, видѣлъ пьяную дѣвушву, упавшую, словно недвижное тѣло въ углу виноградныхъ давиленъ, и затѣмъ появленіе сеньорито, чтобы воспользоваться ея безчувственнымъ состояніемъ.

– Вино! Проклятое вино! – говорила Марія де-ла-Лусъ съ гнѣвнымъ выраженіемъ лица.

– Да, вино, – повторялъ Ферминъ.

И онъ вспомнилъ Сальватьерру, проклинавшаго вино и его тлетворное вліяніе.

Затѣмъ, слушая сестру, онъ видѣлъ ея полное ужаса пробужденіе, когда исчезъ печальный обманъ опьянѣнія, то негодованіе, съ которымъ она оттолкнула отъ себя человѣка, котораго не любила и еще болѣе ненавистнаго ей вслѣдствіе легкой его побѣды.

Все было кончено для Маріи де-ла-Лусь. Она уже не можетъ принадлежать любимому человѣку. Она должна притворяться жестокой, разлюбившей его, должна заставить его страдатъ, вѣрить въ ея непостоянство, но не говорить ему правды.

Она была вся во власти предубѣжденія женщинъ; которыя смѣшиваютъ любовь съ физической дѣвственностью. По мнѣнію ихъ женщина можетъ тогда лишь выйти замужъ, когда сумѣла сберечь свое цѣломудріе. Если она его потеряла даже противъ своей воли, по какой-нибудь печальной случайности, все же приходилось склонить голову, проститься съ счастьемъ и пройти жизненный путь свой въ одиночествѣ и скорби, въ то время какъ несчастный женихъ удалялся съ своей стороны, отыскивая новую урну любви, нетронутую и неприкосновенную.

Ферминъ слушалъ молча, съ опущенной головой и закрытыми глазами. Онъ казался точно трупъ. Первое его движеніе было ударить сестру, но это былъ лишь краткій проблескъ атавистической жестокости. Какое право имѣлъ онъ карать сестру, она лишь жертва, a главный виновникъ – вино, этотъ золотистый ядъ, дьяволъ янтарнаго цвѣта, распространявшій съ своимъ ароматомъ безуміе и преступленіе.

Ферминъ долгое время оставался безмолвнымъ.

– Обо всемѣ случившемся, – сказалъ онъ наконецъ, – ни слова отцу. Бѣдный старикъ умеръ бы.

Марикита утвердительно кивнула головой.

– Если встрѣтишься съ Рафаэлемъ, – продолжалъ онъ, – и ему тоже ни слова. Я его знаю, бѣдному юношѣ пришлось бы идти по твоей винѣ на каторгу.

Предупрежденіе было излишне. Чтобы избѣжать этой мести Рафаэля, она солгала, притворившись, что разлюбила его.

Ферминъ продолжалъ говорить мрачнымъ тономъ, но повелительно, не допуская возраженія. Она выйдетъ замужъ за Луиса Дюпона. Ненавидитъ его? Убѣжала отъ него съ чувствомъ глубочайшаго отвращенія послѣ той ужасной ночи?… Но это единственное рѣшеніе вопроса. Съ ихъ семейвой честью ни одинъ сеньорито не можетъ играть безнаказанно. Если она его не любитъ, то ей по обязанности придется терпѣть его. Самъ Луисъ явится къ ней и попроситъ ея руки.

– Я его ненавижу, презираю! – говорила Марикита. – Пусть онъ не приходитъ! He хочу видѣть его!..

Но всѣ ея протесты разбились о твердое рѣшеніе ея брата. Она вольна въ своихъ чувствахъ, но честь семьи выше ихъ. Остаться дѣвушкой, скрывъ свое безчестіе, съ грустнымъ утѣшеніемъ, что она не обмавула Рафаэля, ее это могло бы удовлетворить. Но его, ея брата? Какъ былъ бы онъ въ состояніи жить, встрѣчаясь ежечасно съ Луисомъ Дюпонъ, не потребовавъ отъ него удовлетворенія за оскорбленіе, нанесенное имъ, мучимый мыслью, что сеньорито смѣется про себя надъ нимъ, встрѣчаясь съ нимъ?…

– Молчи, Марикита, – сказалъ онъ рѣзко. – Молчи и будь послушна. Если ты, какъ женщина, не сумѣла уберечь себя, то не мѣшай брату защитить честь семьи.

Становилось темно и Ферминъ съ сестрой вернулись на мызу. Эту ночь они оба провели безъ сна.

Незадолго до разсвѣта Ферминъ покинулъ Марчамало, направляясь въ Хересъ. Выйдя на большую дорогу, онъ встрѣтилъ близъ постоялаго дворика Рафаэля верхомъ, поджидавшаго его.

– Если ты такъ рано вышелъ, вѣрно имѣешь что-нибудь хорошее сказать мнѣ, – воскликнулъ юноша съ дѣтскимъ довѣріемъ, чуть не вызвавшимъ слезы на глазахъ Фермина. – Говори скорѣй, Ферминильо, какой результатъ твоего посольства?…

Монтенегро долженъ былъ сдѣлать громадное усиліе надъ собой, чтобы солгать. Дѣло двигается понемногу и обстоитъ недурно. Рафаэль можетъ быть спокоенъ: женскій капризъ, не имѣющій подъ собой ни малѣйшаго основанія. Самое важное то, что Марикита любитъ его попрежнему. Въ этомъ онъ можетъ быть увѣренъ.

Рафаэль сіялъ отъ счастья.

– Садись Ферминильо, я довезу тебя въ Хересъ во мгновеніе ока.

И они помчались по дорогѣ галопомъ, разставшись лишь въ предмѣстьѣ Хереса. Рафаэлю нужно было ѣхать въ Матансуэлу, такъ какъ онъ имѣлъ свѣдѣнія о томъ, что готовилось вечеромъ въ районѣ Каулина. Онъ долженъ соблюдать интересъ своего хозяина, дона-Луиса.

Фермину эти слова юноши доставили лишь новые муки. Если бы онъ только зналъ! Весь тотъ день Монтенегро провелъ въ конторѣ, работая механически, съ мыслями, уходившими далеко, далеко. Онъ поднималъ иногда голову съ своихъ счетовъ и устремлялъ неподвижный взглядъ на Пабло Дюпона, Принципалъ разговаривалъ сь дономъ-Рамономъ и друими, оеньорами, богатыми земдевладѣльцами, приходившими съ сумрачными лицами. Однако, эти лица прояснялись, когда они выслушивали сообщенія милліонера, послѣ чего всѣ дружно смѣялись.

Монтенегро не обращалъ на нихъ вниманія, должло быть они говорили о собраніи въ Каулинѣ.

He разъ, когда Дюплнъ оставался одинъ въ своемъ кабинетѣ, Ферминъ чувствовалъ искушеніе войти туда, но онъ сдерживался. Нѣтъ, не здѣсь. Онъ долженъ говорить съ нимъ наединѣ. Взбалмошный характеръ былъ ему хорошо извѣстенъ. Онъ, отъ удивленія, разразится крикомъ и всѣ служащіе въ конторѣ услышатъ его.

Поздно вечеромъ Ферминъ направился къ роскошному дому вдовы Дюпонъ. На мгновеніе остановился онъ во дворѣ съ бѣлыми аркадами, среди клумбъ, платановъ и пальмъ. Въ одной изъ галлерей слышалось журчаніе воды. Это былъ фонтанъ съ притязаніями на монументъ, украшенный статуей Пресвятой Дѣвы Лурдской изъ бѣлаго мрамора.

Лишь только было доложено о Ферминѣ, его тотчасъ же провели въ кабинетъ сеньора, который какъ разъ стоялъ у телефона съ трубкой въ рукахъ.

– Что такое? Имѣешь сообщить что-нибудь? Тебѣ извѣстно что-либо о собраніи въ Каулинѣ? Мнѣ только что передавали, что отовсюду въ городъ идутъ толпы крестьянъ. Ихъ около трехъ тысячъ.

Монтенегро сдѣлалъ жестъ безразличія. Онъ ничего не знаетъ о собраніи и пришелъ по другому дѣлу.

– Я радъ что ты такъ относишься – сказалъ донъ-Пабло, садясь за письменный столъ. – Ты всегда былъ немного зеленый, и я очень доволенъ, что ты не вмѣшиваешься въ эти дѣла. Говорю, тебѣ это потому, что расположенъ къ тебѣ, и потому что господамъ забастовщикамъ придется плохо…. очень плохо. Но говори, Ферминильо, какое дѣло у тебя ко мнѣ?

Дюпонъ сидѣлъ, устремивъ взглядъ на своего служащаго, который съ нѣкоторою робостью началъ объясненіе свое. Ему извѣстно доброе чувство дона-Пабло и всей его семьи къ семьѣ бѣднаго приказчика въ Марчамало. Кромѣ того Ферминъ высоко ставитъ характеръ своего пригципала, его религіозность, неспособную мириться съ порокомъ и несправедливостью. И потому, въ трудную минуту для его семьи, онъ обращается къ дону-Пабло за совѣтомъ, за нравственной поддержкой.

– Въ чемъ дѣло? – спросилъ съ нетерпѣніемъ донъ-Пабло. – Говори скорѣй и не трать даромъ время. He забывай, что сегодня необычайный день. Съ минуты на минуту меня опяьь вызовутъ къ телефону.

Ферминъ стоялъ съ опущенной головой, съ такимъ горестнымъ выраженіемъ лица, какъ будто слова сжигали ему языкъ. Наконецъ, онъ началъ разсказъ о случившемся въ Марчамалѣ въ послѣднюю ночь винограднаго сбора.

Вспыльчивый, гнѣвный и властный характеръ Дюпона сказался въ громкихъ крикахъ. Его эгоизмъ побудилъ его прежде всего подумать о себѣ, о безчестіи, нанесенномъ его дому.

– Такія мерзости у меня въ Марчамалѣ! – воскликнулъ онъ, вскактвая со стула. – Башня Дюпоновъ, мой домъ, куда я часто вожу свою семью, превращенъ въ вертепъ порока! Демонъ похотливосвъти творилъ подвиги свои въ двухъ шагахъ отъ часовни, отъ храма Божьяго, гдѣ ученые священнослужители церкви провозглашали свои высокія и прекрасныя проповѣди. И негодованіе душило его.

– Пожалѣй меня, Ферминъ, – кричалъ донъ Пабло. – Я богатъ, матъ моя святая жена, истинная христианка, дѣти послушныя. Но мой тяжкій крестъ, это – дочери маркиза и этотъ Луисъ, двоюродный мой братъ, безчестіе всей семьи!

Дюпонъ упалъ на стулъ свой, въ изнеможеніи закрылъ лицо руками. Но взглянувъ на стоявшаго передъ нимъ Фермина, онъ ег спросилъ:

– Какъ ты думаещшъ, чѣмъ же я могу помочь тебѣ во всемъ этомъ?

Монтенегро стряхнулъ свою робость, чтобы отвѣтитъ принципалу. Онъ пришелъ проситъ у него совѣта, болѣе того – поддержки для исправленія зла, и это онъ, какъ христіанинъ и кабальеро, какъ онъ всегда отзывался о себѣ, – навѣрное и не преминетъ сдѣлать.

– Вы глава нашей семьи и поэтому я и обратился къ вамъ. У васъ есть средство оказать намъ добро и вернуть честь моей семьѣ.

– Глава… глава… – иронически повторилъ донъ-Пабло. И онъ замолкъ, видно отыскивая въ умѣ рѣшеніе вопроса. Затѣмъ заговорилъ о Маріи де-ла-Лусъ. Она тяжело согрѣшила и ей есть въ чемъ раскаиваться.

– Я думаю, – добавилъ онъ, – что лучше всего твоей сестрѣ пойти въ монастырь. Не дѣлай отрицательнаго жеота. Я поговорю съ моей матерью. Мы дадимъ пять или шесть тысячъ дуросовъ… сколько понадобится… для взноса въ одинъ изъ самыхъ лучшихъ монастырей.

Ферминъ всталъ, блѣдный, нахмуривъ брови.

– Это все, что вы имѣете сказать мнѣ?. – спросилъ онъ глухимъ голосомъ.

Милліонеръ удивился вопросу юноши. Какъ, онъ недоволенъ этимъ? Можетъ онъ предложить лучшее рѣшеніе вопроса? И съ безпредѣльнымъ изумленіемъ, точно говоритъ о чемъ-то неслыханномъ и безконечно-нелѣпомъ, донъ Пабло добавилъ:

– Развѣ только тебѣ приснилось, что двоюродный мой братъ можетъ жениться на твоей сестрѣ?

– Это самое простое, естественное и логическое, то, что требуетъ честь и единственное, что можетъ посовѣтовать такой христианинъ, какъ вы.

Дюпонъ снова заговорилъ возбужденнымъ тономъ.

– Та, та, та!.. Теперь христіанство вамъ по вкусу! Вы, зеленые, толкуете его на свой ладъ. Хотя мы и дѣти одного небеснаго отца, но пока живемъ на землѣ, соціальный строй, установленный свыше, не долженъ нарушаться. Каждый обязанъ оставаться въ томъ общественномъ сословіи, въ которомъ онъ родился. Хотя Луисъ развратный человѣкъ, но онъ можетъ со временемъ исправиться, и онъ членъ моей семьи. Вспомнимъ, что и святой Августинъ въ молодости…

Но Дюпона позвали какъ разъ въ телефону и, простоявъ нѣсколько минутъ у аппарата, слушая и издавая радостныя восклицанія, онъ обернулся затѣмъ къ Монтенегро, какъ казалось, уже забывъ о причинѣ его посѣщенія.

– Они подходятъ къ городу, Ферминъ, – сказалъ онъ, потирая себѣ руки.

– Мнѣ сообщаютъ оть имени алкальда, что собравшіеся на Каулинѣ начинаютъ направляться къ городу. Небольшой страхъ въ первую минуту, а затѣмъ: бумъ, бумъ, бумъ, – хорошій урокъ, который имъ недостаегь, потомъ тюрьма, и даже нѣсколько казней, чтобы они опять стали осторожнѣе и насъ оставили бы въ покоѣ на нѣкоторое время.

Донъ=Пабло приказалъ закрыть ворота и ставни его дома. Если Ферминъ не желаетъ переночевать здѣсь, ему надо уходить сейчасъ. Принципалъ говорилъ торопливо, съ мыслями, устремленными на близкое нашествіе забастовщиков, доведенныхъ до отчаянія, и онъ толкалъ Фермина къ выходу, провожая его до дверей, точно ойнъ забылъ о его дѣлѣ.

– На чемъ же мы порѣшили, донъ-Пабло?

– Ахъ, да… Твое дѣло… дѣло сестры твоей. Посмотримъ… Заходи другой разъ; я поговорю съ моей матерью. Мысль о монастырѣ лучше всего, повѣрь мнѣ.

И увидавъ на лицѣ Фермина протестъ, онъ заговорилъ смиреннымъ тономъ.

– Брось мысли о свадьбѣ. Пожалѣй меня и мою семью. He достаточно ли уже у насъ горя? Дочери маркиза, безчестящія насъ, живя со сволочью. Луисъ, который, казалось, пошелъ, наконецъ, до хорошему путию И вдругъ такое приключеніе съ нимъ… Ты хочешь огорчить меня и мою маьъ, настаивая, чтобы Дюпонъ женился на дѣвушкѣ изъ виноградника? Я думалъ, что ты насъ больше уважаешь. Пожалѣй меня, пожалѣй.

– Да, донъ-Пабло, я жалѣю васъ, – сказалъ Ферминъ. – Вы заслуживаете состраданія по грустному состоянію вашей души. Религія ваша совершенно иная, чѣмъ моя.

Дюпонъ отступилъ на шагъ, забывъ моменталъьно о всѣхъ своихъ тревогахъ. Была затронута самая чувствительная его струна. И служащій его осмѣливался говориать съ нимъ такимъ тономъ.

– Моя религія… моя религія… – воскликнулъ онъ гнѣвно, не зная съ чего начать. – Что ты можешь сказатб о ней? Завтра мы обсудимъ этотъ вопросъ въ конторѣ… а если нѣтъ, то сейчасъ…

Но Ферминъ прервалъ его.

– Завтра это было бы трудно, – сказалъ онъ спокойно. – Мы съ вами не увидия завтра, и, бытъ можетъ, и никогда. Сейчасъ тоже нельзя: я очень спѣшу… Прощайте, донъ-Пабло! He буду безпокоить васъ вторично: вамъ больше не придется просить меня пожалѣть васъ. To, что мнѣ остается сдѣлать, я сдѣлаю одинъ.

И онъ поспѣшно вышелъ изъ дома; Дюпона. Когда онъ очутился на улицѣ, начинало темнѣть.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю