Текст книги "Нелюбимая жена драконьего наместника. Переправа для его врагов (СИ)"

Автор книги: Виолетта Вейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

ГЛАВА 16. Наместник без приказа

Зал совета не вместил всех желающих. Семьи погибших стояли у стен, торговцы заполнили коридор, газетчики ждали у дверей. Королевский представитель сел во главе стола и положил перед собой три листа из вскрытого приложения. Дарен вошел без перевязи наместника. Он занял место заявителя рядом со своим поверенным. – Прежде оглашения, – сказал представитель, – господин Ренваль подтверждает добровольную передачу документа и осознание ответственности за раскрытие? – Подтверждаю. – Причина? – Документ имеет прямое отношение к пересмотру следствия, на основании которого я принимал государственные и личные решения. Мое участие создает конфликт интересов. Прошу отстранить меня до окончания проверки. – Ходатайство принято. Только после этого прочитали приложение. Сайвен Мейвен получил разрешение на однократный гражданский проход до девяти часов вечера. После последнего обоза он обязан был закрыть Серый Брод и передать ключ гарнизону. Он пропустил еще две семьи после срока, не внес их имена в западный журнал и сохранил список у себя. Но разрешение существовало. Никакого запрета на первый обоз не было. Никакого военного груза ему не поручали. Маршрут отряда Маркела изменили отдельным сигналом башни в девять часов пять минут. Приложение требовало установить источник сигнала, однако комиссия закрыла этот пункт как «не имеющий значения после подтвержденного нарушения смотрителя». Я слушала без облегчения. Отец спас людей и солгал о них. Его ложь помогла обвинителям, но не убила отряд Маркела. Правда не вернула его из ссылки и не сделала безупречным. После оглашения архивный писарь предложил выбрать формулировку для исправленной карточки отца. Закон позволял родственнику указать краткое примечание. – «Оправдан по обвинению в измене»? – предложил он. – Нет. Напишите: «Измена не подтверждена; нарушение срока гражданского прохода установлено». – Это длиннее. – Зато следующий читатель поймет, от чего именно его оправдали. Селия поставила подпись как архивный свидетель. Леда Тарн попросила копию приложения для семей погибших. Ей выдали ту же версию, что мне, без закрытых сведений о живых свидетелях. – Я злилась на твоего отца одиннадцать лет, – сказала она. – Куда теперь девать эту злость? – Не знаю. Я столько же лет злилась на Дарена. – И перестала? Я посмотрела на него в другом конце зала. – Нет. Просто злость больше не единственное, что я знаю. Леда сложила копию. – Ненавижу сложные ответы. – Я тоже. Леда Тарн плакала молча. Селия сидела неподвижно. Королевский представитель спросил Дарена: – Вы видели приложение до заключения брака с дочерью Сайвена? – Нет. – Но ссылались на вывод закрытого донесения? – Да. – Проверяли происхождение копии? – Нет. Дарен поднялся и повернулся не ко мне, а к залу. – Я использовал непроверенную копию как основание считать Сайвена причастным к гибели отряда. Это повлияло на мое согласие на политический брак и на условия, в которых жила Лиора Мейвен. Я называю это публично не ради смягчения собственной ответственности. Я ошибся и пять лет отказывался проверять удобный мне вывод. Ортес потребовал прекратить «семейную исповедь». Представитель согласился: личная часть будет рассмотрена отдельно, если стороны подадут заявление. Но признание осталось в протоколе. Керн представил ленту сигналов. Селия – реестр чернил. Я – журнал отца и восточную ведомость. Ни один документ отдельно не называл Ортеса виновным. Вместе они показывали, что комиссия закрыла проверку сигнала, контора Северной дороги изготовила ключевую копию невоенными чернилами, а склад Ортеса принял груз в минуты гибели отряда. – Это домыслы, – сказал он. – Я участвовал в комиссии законно. Дорожная служба обеспечивала снабжение. – Поэтому трибунал продолжит расследование, – ответил представитель. – Сегодня решается не ваша вина, а статус наместника и переправы. Дарена отстранили на полгода либо до окончания проверки. Военную часть полномочий временно передали Керну, гражданскую – комиссии из трех членов. Дарен больше не мог подписывать приказы, назначать охрану или влиять на лицензию. Ортес сразу потребовал провести отложенное голосование. Его аргумент был прост: без единого наместника частная переправа создает угрозу границе. Я представила протокол распределенного управления. Но двое советников, голосовавших за лицензию, испугались неопределенности. Шесть голосов закрыли Серый Брод до назначения военного управляющего. – С какого момента? – спросила я. – С полудня, – ответила Лора Гейс. – Действующие грузы завершить. Новые не принимать. – Обжалование? – В течение трех дней. Мы выиграли правду об отце и потеряли право работать. На площади Дарен стоял один. Без экипажа, секретаря и охраны. Я могла пройти мимо, но остановилась. – Ты знал, что Ортес закроет переправу? – Предполагал. – И все равно передал документ. – Если бы скрыл, любой приказ о сохранении переправы был бы продолжением той же лжи. – Теперь у тебя нет приказов. – Да. Он не попросил оценить цену. – Что будешь делать? – Дам показания трибуналу. Потом найду жилье в Карде. Дом наместника должен занять временный представитель. – Ты можешь остаться там до решения. – Могу. Но не хочу использовать должность после отстранения. Я кивнула и ушла к переправе. К вечеру город узнал об отстранении. Газета Ортеса назвала его признанием заговора. Другая – жертвой наместника ради любви. Ни одно название не соответствовало протоколу. Дарен освободил резиденцию за шесть часов. Селия позже рассказала, что он взял одежду, рабочие карты и записку Маркела. Государственные печати, архив и экипаж передал комиссии по описи. – Он мог оставаться до назначения преемника, – сказала она. – Знаю. – Но решил, что людям будет трудно различать формальное отстранение и хозяина, который продолжает сидеть за прежним столом. Это было правильное решение, принятое им о собственной жизни. Я не обязана была одобрять, но заметила разницу. Гражданская комиссия собралась впервые без него. Три члена потратили час на спор, кто имеет право подписывать оплату караула. Ортес использовал задержку как доказательство слабости коллективного управления. – Один человек подписал бы быстрее, – сказал он. – И мог бы ошибиться быстрее, – ответила Лора Гейс. – Комиссия установит порядок до вечера. Они разделили полномочия: один член проверял законность, второй расходы, третий последствия для городов. Срочное решение допускало две подписи с последующим отчетом. Система была медленнее Дарена, но уже на первом заседании обнаружила завышенную стоимость караула в старом бюджете. Йорен показал мне копию. – Выходит, ограничения иногда приносят деньги. – Запиши это крупно. Советы редко понимают другие доводы. Дарен снял комнату над учебной конторой и зарегистрировал адрес. Вечером он прислал уведомление не мне, а городскому писарю: все обращения к бывшему наместнику должны идти через поверенного, чтобы никто не использовал его старое имя для обхода комиссии. На следующий день у ворот переправы появился купец с письмом, якобы подписанным Дареном. Он требовал пропустить груз без очереди «по прежнему обещанию». Регистратор сверил дату и отказал. Письмо могло быть настоящим, но обещание должностного лица перестало действовать вместе с полномочиями. – Это разрушит торговую репутацию, – возмущался купец. – Тогда предъявите требование тому, кто дал личную гарантию, – сказала я. – Переправа работает по хартии. Он ушел, но груз в итоге зарегистрировал на общих условиях. Так отстранение впервые стало не политической новостью, а реальным ограничением власти. К полудню мы завершили последний грузовой рейс. Йорен закрыл кассу, Тора заблокировала лебедку, Керн поставил печать совета на управляющий рычаг. Периметр оставался под охраной, но движение прекратилось. – Зарплаты хватит на восемь дней, – сказал Йорен. – Потом либо заем, либо распускаем смену. – Подаем обжалование сегодня. – На каком основании? – Военное управление не является единственным способом безопасности. Это подтверждено протоколами и тремя успешными рейсами. – Ортес скажет, что обстановка изменилась. – Тогда потребуем назвать конкретное изменение, кроме потери должности одним человеком. Мы составили жалобу прямо в закрытой кассе. Керн не мог подписать ее за нас, зато приложил отчет: за период действия протокола охраны не было ни одного незаконного досмотра, пропуска оружия или исчезновения зарегистрированного человека. Тора приложила технический акт. Йорен – финансовую ведомость, показывающую ущерб от закрытия. – Добавим, что военное управление дает страховую выплату Ортесу, – предложил он. – Как конфликт интересов, не как доказанную причину голосования. – Ты даже сейчас не хочешь написать то, что всем понятно. – Если всем понятно, документ все равно должен быть точным. К вечеру жалобу приняли под номером. Срок – три дня. У нас не было трех спокойных дней. Работники собрались у мастерской. Я объяснила, что зарплаты хватит на восемь дней и никто не обязан оставаться без гарантии. – Кто уйдет сейчас, получит полный расчет, – сказала я. – Место сохраню до восстановления работы, если смогу. Ушел один возчик: у него было четверо детей. Остальные остались, но я не назвала это верностью. У каждого имелись свои причины – доля в будущем товариществе, отсутствие другой работы, вера в проект. Обязанность была у меня, не у них. Тора закрыла собрание списком ремонтных задач. Даже без движения мы могли укрепить склад, заменить навес и подготовить резервную линию. Бездействие не становилось полезнее от тревоги. Вечером пришел сигнал Амины. Не обычный медицинский код. Массовая эвакуация. Пожар на восточном складе распространился на квартал. К реке шли гражданские, раненые саренские солдаты и эллерийские пленные, которых вывели из горящего караульного дома. Я передала сообщение Керну. Теперь он временно командовал границей и имел право открыть экстренный коридор на семьдесят два часа, если отсутствие прохода угрожало людям. – Совет будет против, – сказал он. – Закон? – Позволяет. Но я должен доказать, что другого безопасного пути нет. – Северный мост? – Закрыт для ремонта по заявлению дорожной гильдии. Йорен принес газету. Ортес сам объявил северную дорогу непроходимой на двое суток из-за замены настила. – Он хотел направить грузы к военному управлению Серого Брода после закрытия, – сказала я. – Но вместо грузов идут люди. Керн посмотрел на карту. – Подготовь полный протокол приема. Разоружение всех военных, включая наших. Раздельная регистрация, медицинская сортировка, резервный причал. Если комиссия подтвердит сигнал, я открою режим. – Сколько времени? – До утра. Дарен появился у ворот с дорожной сумкой. Постовой не пропустил его без вызова регистратора. – Я слышал сигнал, – сказал он. – Чем могу помочь? – У тебя нет полномочий. – Поэтому спрашиваю о работе, а не о командовании. Тора осмотрела его руки. – Ядро восстановилось? – Частично. Лекарь разрешил обычную нагрузку, без превращения до завтра. Я могла отказать только из-за нашего прошлого. Но на переправе нужны были люди, умеющие работать с речной бронзой. – Идешь в ремонтную команду Торы, – сказала я. – Подчиняешься ей. Никаких решений за охрану и поток. – Принял. Тора выдала Дарену старый кожаный фартук и указала на поврежденный блок. – Снимаешь втулку, чистишь паз, ничего не нагреваешь без меня. – Я умею работать с бронзой. – Здесь все умеют. Поэтому и спрашивают, прежде чем портить. Он склонил голову. – Принял, мастер Нель. Рабочие старались не смотреть на бывшего наместника. Потом один попросил подержать ключ, другой – проверить металл, и через час Дарен стал частью смены. Не главной и не символической. Он получил перерыв вместе со всеми и сам записал часы в ведомость. Он поставил сумку в общий сарай и получил рабочий жилет без знаков должности. Йорен внес его в список под номером семнадцать: «Ренваль Дарен, ремонтная смена, временный договор». Впервые его имя на переправе не открывало ни одной двери само по себе. Вечерний паек он получил последним, как человек, пришедший после начала смены. Не возразил и не попросил исключения. Тора дала ему место у двери, где спали временные рабочие. Наместник без приказа оказался просто сильным, уставшим мужчиной, который умел держать ключ и нагревать металл. В эту ночь именно таким он был полезнее всего.

ГЛАВА 17. Переправа для врагов

К рассвету Амина передала уточненный список: семьдесят четыре гражданских, одиннадцать раненых саренских солдат, четверо эллерийских пленных и шесть сопровождающих. Пожар уничтожил восточный склад и две улицы. Северный мост был закрыт, лодки в такую воду не выходили. Керн открыл нейтральный режим на семьдесят два часа. Перед подписью он провел короткое слушание гражданской комиссии. Один член требовал принимать только эллерийских пленных, другой – закрыть путь для всех военных. Я разложила схему потоков. – Если отделить людей по гражданству вместо состояния, раненые останутся на берегу, – сказала я. – Если принимать без разоружения, получим военный объект. Поэтому правило относится к оружию и регистрации, а не к происхождению. – Вы гарантируете, что среди саренцев нет разведчиков? – Нет. Я гарантирую досмотр по одному протоколу. Разведчика задерживают по доказательствам, не по названию берега. Керн подтвердил, что закон требует именно этого. Комиссия одобрила режим двумя голосами против одного. Решение опубликовали до начала движения, чтобы его нельзя было изменить задним числом. – Все вооруженные сдают оружие на восточной стороне, – объявил он. – Эллерийцы тоже. Пленные после регистрации переходят под мою ответственность. Саренские раненые размещаются в отдельной лечебной зоне и не задерживаются без основания. Ортес подал протест прежде, чем мы запустили лебедку. – Вы перевозите врагов через закрытый объект, – сказал он у ворот. Я передала ему копию решения Керна. – Я перевожу зарегистрированных людей в экстренном коридоре. – Среди них солдаты. – Разоруженные и раненые. Среди них также наши пленные. Правило одинаково. – Война не заканчивается от того, что вы составили список. – И закон не исчезает от того, что вам не нравится список. Он указал на Дарена, который вместе с Торой укреплял резервный причал. – Отстраненный наместник работает на вашем объекте. Это сговор. – Он нанят на три дня мастером высокой температуры. Договор и ставка открыты. – Вы превратили государственную власть в семейную мастерскую. – Государственной власти у него сейчас нет. Именно поэтому он держит заклепку, а не печать. Керн попросил Ортеса покинуть рабочую зону. Тот подчинился, но его газетчики остались за ограждением. Мы использовали резервный причал, потому что основной палец после испытания требовал осмотра каждые два рейса. Поток разделили на четыре группы: дети и маломобильные, гражданские взрослые, раненые солдаты, пленные с сопровождением. Никто не проходил под общей отметкой «враги» или «свои». Перед первым рейсом мы провели разоружение. Саренские солдаты сдали сабли, ножи и две сигнальные ракеты. Эллерийские пленные – спрятанный шип, ременные пряжки с заточенным краем и один ключ от наручников. Керн записал все одинаково, без торжественного возвращения «нашего» оружия владельцам. Эллерийский капитан возмутился: – Вы ставите меня в один ряд с противником. – На нейтральном причале вы оба вооруженные люди, – ответил Керн. – После передачи в гарнизон ваш статус изменится. Амина потребовала оставить лекарям ножницы. Стражник возразил, что ими можно ранить. – Тогда выдавайте под расписку на каждый перевязочный стол, – предложила я. Мы привязали ножницы тонкой цепочкой к медицинским сумкам и внесли номера. Безопасность не требовала лишать врача инструмента, если риск можно ограничить. Дарен работал на резервном причале под руководством Торы. Один молодой мастер все время называл его «господин наместник» и ждал подтверждения после каждой команды. – Здесь я Ренваль из ремонтной смены, – сказал Дарен наконец. – Решение принимает мастер Нель. – Но вы лучше знаете военную нагрузку. – Тогда я сообщаю данные ей. Она решает, как они влияют на механизм. Тора заставила молодого мастера повторить порядок. Через час он уже обращался к ней первым. К полудню склад временного размещения заполнился. Горожане принесли еду, но часть отказалась отдавать ее саренским солдатам. Амина предложила разделить пайки по медицинской потребности, не по форме. – Раненому с лихорадкой нужен бульон. Ребенку – молоко. Здоровому пленному хватит хлеба. Я не спрашиваю, с какой стороны у него шрам. Йорен внес продукты в общий список и распределил по ее нормам. Люди могли пожертвовать вещь, но после передачи не выбирали, кому именно она достанется. Несколько корзин унесли обратно. Остальных хватило. Во время третьего рейса к воротам пришла мать одного эллерийского пленного. Она пыталась пройти в медицинскую зону без досмотра. – Это мой сын! – Значит, зарегистрируйтесь как посетитель, – сказал постовой. Дарен был рядом и не приказал пропустить. Женщина прошла процедуру, сдала нож для фруктов и увидела сына через десять минут. Эти десять минут сохранили правило лучше любой речи. Каждая группа проходила три записи. Йорен считал людей, Амина – медицинские места, Керн – сданное оружие. После каждого рейса цифры сверяли. На третьем обнаружилось расхождение: в медицинском списке было на одного человека больше. Мы остановили движение. Через семь минут выяснилось, что мать держала младенца под плащом и Амина записала его отдельно, а Йорен – вместе с ней. – Можно было не задерживать паром из-за ребенка, – сказал наблюдатель газеты. – Можно было потерять человека в следующем рейсе и решить, что это снова ошибка счета, – ответил Йорен. Младенцу завели собственную строку. Движение продолжилось. Дарен выполнял указания Торы. Он не приближался к регистрационному столу и не вмешался, когда эллерийский пленный узнал его и начал требовать немедленного освобождения. – Наместник! Я капитан Третьего полка! Дарен продолжил затягивать крепление. Керн подошел к пленному. – Господин Ренваль отстранен. Вы пройдете досмотр и медицинскую проверку вместе со всеми. – Я не сдам оружие своим! – Тогда останетесь на восточном берегу. Капитан сдал нож. Первый рейс прошел без происшествий. На втором у ребенка начался приступ удушья. Амина прямо на платформе дала лекарство и попросила снизить скорость, чтобы не усиливать качку. Мы задержали рейс на пять минут. Ни один график не был важнее дыхания. У регистрационного стола возникла первая настоящая проверка равенства. Эллерийская женщина узнала среди раненых саренского солдата, который год назад стоял в отряде у ее деревни. Она потребовала снять его с очереди. – Он был там, когда сгорел наш амбар! Солдат не отрицал службу, но утверждал, что не участвовал в поджоге. Керн записал заявление, имя части и дату. – Его задержат? – спросила женщина. – После медицинской помощи его опросят, – ответил Керн. – Если есть приказ или свидетельство о преступлении, дело откроют. – Вы перевозите его как обычного человека. – Потому что сейчас он разоружен и ранен. Это не отменяет возможного суда. Женщина была недовольна, но получила номер заявления. Солдата не оправдали у причала и не бросили на восточном берегу. Именно так работало правило, когда переставало быть красивой фразой. К полудню привезли половину людей. Дождь усилился. Течение подняло мусор с восточных улиц: доски, корзины, обгоревшие балки. Тора поставила двух рабочих с крюками. Йорен сообщил, что пожарный склад застрахован через ту же компанию, что Серый Брод. – Выгодоприобретатель? – спросила я. – Дом Валька владел долей складских расписок. Если пожар признают военным нападением, получит полную выплату. – А причина пожара? – Амина говорит, началось внутри закрытого помещения. Провокация могла быть шире переправы. Но сейчас нам требовалось закончить проход, не расследовать пепел. На четвертом рейсе Керн задержал человека с двумя именами в документах. Тот оказался саренским счетоводом склада. В сумке у него лежали копии страховых расписок и список платежей наемникам без подписей. – Я взял бумаги из конторы, пока горело, – сказал он. – Они убьют меня, если узнают. – Кто? – спросил Керн. – Люди, которые подожгли склад. Он не назвал Ортеса. Керн опечатал сумку и зарегистрировал человека как свидетеля, не как героя. Перед предпоследним рейсом боковой ветер потащил платформу к старой свае. Я запустила узкую течениевую вязь на четыре минуты – только чтобы вывести паром в основную полосу. Холод дошел до запястий. Пластины сохранили рабочий цвет, но второй запуск в этот день я запретила и внесла ограничение в журнал. К вечеру оставалось два рейса. Ветер повернул вдоль русла, что облегчало управление, но уровень продолжал расти. Дарен закончил резервный причал и подошел ко мне только после разрешения Торы. – Основная линия держит. На вспомогательной износ у западного блока. – Сколько? – До десяти рейсов при нынешнем весе. Но если поток усилится, меньше. – Нам нужно два. – Поэтому Тора оставила в работе. Он не предложил другой вывод. – Спасибо, – сказала я. – Это работа. – Именно. Тави закричала с сигнальной площадки. Башня передавала код разрушения северного моста. Следом шел приказ направить к Серому Броду два обоза с западной дороги. Керн выругался. – Мост не разрушен. Мои люди проверяли утром. – Код ложный? – спросила я. Тави сверила стекло и последовательность. – Тот же способ. Западный ключ, белое стекло вместо синего. Если обозы подойдут к причалу одновременно с эвакуацией, дорога забьется телегами. Среди них могли быть наемники или оружие. – Передай встречный код: остановиться у третьего столба и ждать проверки, – сказала я. – Они могут не подчиниться. – Тогда Керн перекроет дорогу. Керн отправил десять стражников. Я не изменила порядок эвакуации. Последние гражданские и раненые уже ждали на восточном берегу. Ортес снова появился у ограждения. – Северный мост разрушен, – заявил он. – Вы обязаны принять торговые обозы. – Сигнал проверяется. – Каждая минута стоит денег. – А перегрузка стоит жизней. – Вы выбираете саренских солдат вместо наших купцов. – Я выбираю людей, которые уже зарегистрированы и стоят в очереди. Купцы дождутся досмотра. Его раздражение было слишком сильным для человека, заботившегося только о тарифах. – Кто сообщил вам о сигнале так быстро? – спросила я. Ортес повернулся к газете в руке своего помощника. – Весь Кард слышит башню. – Код еще не внесен в публичный журнал. Он ушел, не ответив. Керн сразу внес его слова в протокол. Ответ Ортеса показывал, что содержание непубличного сигнала было ему известно до официального уведомления. Само по себе это не доказывало участия, но сужало круг источников. – Его помощник мог стоять у башни, – сказал Керн. – Тогда пусть назовет помощника. – Вызову после окончания эвакуации. Сейчас не дам ему превратить допрос в препятствие проходу. На восточном берегу вода уже доходила до нижних ступеней. Амина перенесла ожидающих выше, а пленные помогали нести носилки под охраной. На западном складе горожане раздавали сухую одежду, не спрашивая, кто носил форму утром. Мы завершили предпоследний рейс после заката. Последними оставались Амина, трое лекарей, двое раненых и четыре эллерийских пленных. На западной дороге горели фонари остановленных обозов. Керн прислал гонца: первый обоз чистый, второй отказался открыть две закрытые телеги. Возницы предъявили пропуска Северной дороги. – Пусть остаются за третьим столбом до утра, – решил Керн. – Нейтральный режим не дает им права въезда без досмотра. Мы готовили последний рейс, когда вспомогательная линия дернулась без нагрузки. Тора легла на настил и посветила вниз. – Волокна режутся, – сказала она. – Кто-то работает у западного блока. Керн повел стражу вдоль берега. Я остановила платформу и вывела всех с причала, кроме ремонтной команды. Дарен взял инструмент. – Куда? – К блоку, – ответил он. – Нет. Тора решает. Тора осмотрела темную воду. – Снизу не подойти. Ждем Керна и ставим запасной трос сверху. Дарен положил инструмент. Мы протянули трос через второй кнехт. Через десять минут Керн вернулся с обрезком веревки и следами двух людей, ушедших к обозам. – Не догнали. Но линию они не перерезали до конца. – Последний рейс выдержит? – спросила я Тору. Она проверила оба троса. – С запасным – да. Потом закрываем. Я дала Амине сигнал подходить. Последний паром вышел в темную воду под дождем. На западной дороге неизвестные ждали своего следующего хода. Мы открыли переправу для тех, кого называли врагами, и именно это заставило настоящих противников выйти из тени. Йорен начал новый лист регистрации. В верхней строке он написал не «последние», а точное число людей на платформе. Пока список оставался открытым, на восточном берегу нельзя было забыть человека только потому, что остальные уже переправились. Керн поставил время отправления, я – допустимую нагрузку, Амина – состояние раненых. Три подписи подтверждали, что риск видели все ответственные и никто не спрятал его за чужой должностью.