Текст книги "Нелюбимая жена драконьего наместника. Переправа для его врагов (СИ)"

Автор книги: Виолетта Вейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

ГЛАВА 12. Тридцать два имени

Список пришел за час до полуночи. Тридцать две строки: девять детей, пять пожилых, трое лежачих, два лекаря и остальные взрослые. Рядом Амина указала травмы, лекарства и родство. Отдельной строкой – четверо мужчин, служивших в саренском ополчении, но прибывших без оружия. Совет ответил утром: гуманитарный проход допускается по решению пограничного капитана при разоружении, регистрации и отсутствии военной угрозы. Ортес приложил возражение на трех страницах. – Он успел написать ночью? – спросила Тора. – У него хорошие писари. Керн установил три зоны досмотра. В первой сверяли имя. Во второй проверяли вещи и повязки. В третьей Амина определяла, кому можно ждать, а кого надо везти сразу. Я ограничила платформу шестнадцатью людьми за рейс, хотя расчет позволял двадцать. Ветер усиливался, а соединительный палец еще не заменили. – Два рейса, – сказал Йорен. – Если не считать сопровождающих. – Три. Лежачих размещаем отдельно и не смешиваем с багажом. – Тогда не успеем до темноты. – Успеем, если никто не станет спорить у ворот. Дарен прибыл без знаков власти на плаще, но совет все равно видел в нем наместника. Он встал рядом с Керном и вслух подтвердил, что проход законен. – Любая попытка использовать гражданский поток для перевозки оружия будет расследоваться как отдельное преступление, – сказал он. – Она не отменяет статус остальных зарегистрированных людей. Эта последняя фраза появилась в моем протоколе после клинков в медицинском грузе. Теперь она стала публичным правилом. Первый паром подошел к восточному берегу в десять утра. Амина ждала у причала. Рядом сидели две женщины с детьми, пожилой мужчина и девочка на носилках. Остальные стояли поодаль, каждый со своим узлом. – Все по списку, – сказала Амина. – Один добавочный сопровождающий для носилок. Его имя внесено ниже моей подписи. – Тогда будет тридцать три. – Он вернется со мной. – Записываем оба прохода. Она кивнула. Никаких «ты мне не доверяешь». Правило работало для всех. В первой группе были дети, лежачие и двое лекарей. Керн проверял вещи сам. Один ребенок прижимал к груди деревянную лошадку; стражник попросил показать полость в игрушке. Мать побледнела, но Амина спокойно отвинтила заднюю ножку. Внутри лежали две иглы и катушка ниток. – Можно вернуть, – сказал Керн. Ребенок не поблагодарил. Просто забрал лошадку. На западном берегу Йорен называл имена, и каждый отвечал сам либо через родственника. Мы не записывали «беженец номер семь». У людей оставались имена, даже если имущества осталось меньше, чем помещалось в узле. Во второй группе мужчина в лекарской повязке попытался пройти к носилкам. Амина остановила его прежде стражи. – Сними повязку, – приказала она. – Я санитар. – Какой раствор используют при ожоге речной бронзой? Он назвал спирт. Амина посмотрела на Керна. – Не мой человек. Спирт усилит повреждение. При досмотре у мужчины нашли тонкую пилу, западную монету и два пустых гильдейских жетона. Оружия не было. Керн задержал его отдельно. – Я просто хотел выйти из Сарены, – повторял он. – Возможно, – ответил Керн. – Тогда объяснишь жетоны регистратору. Остальные идут дальше. Никто не вернул группу на восточный берег. Это решение заметили все. Ветер ударил поперек реки перед вторым рейсом. Платформа начала уходить от направляющей. Я запустила вязь на шесть минут, только вокруг западной опоры. Холод поднялся до запястий и остановился. Пластины выдержали. Дарен стоял у лебедки рядом с Торой и не касался металла без ее команды. – Два деления, – сказала она. Он повернул рычаг ровно на два. Пожилая женщина, сходя с парома, узнала его. – Наместник перевозит врагов? – спросила она. – Сегодня я помогаю мастеру переправы, – ответил Дарен. – А завтра? – Завтра закон останется тем же. Она недоверчиво хмыкнула, но пошла к регистрационному столу. Последний рейс задержала ведомость. Тави прибежала с восточной башни и передала мне заверенную копию, которую Амина вывезла из закрывающейся таможни Вейры. На ней стоял тот самый номер ВТ-четыреста восемнадцать. – Хранительница нашла фонд по письму Селии, – объяснила Амина. – Здание опечатывают из-за пожара. Она успела сделать одну копию старой ведомости. Я не стала читать ее у причала. Поставила входящий номер, записала имя передавшего и отдала Йорену в металлический ящик. – Там обоз Сайвена, – сказала Амина. – Я видела строку. Военного груза нет. – Обсудим после прохода. Она не спорила. Тридцать два живых имени были важнее старого списка. Когда последний человек сошел на западном берегу, Йорен пересчитал регистрации. – Тридцать два вошли, один сопровождающий вошел и вернулся, Амина вернулась, один задержан. Все совпадает. – Проверим подписи. – Лиора, совпадает. – Поэтому проверка займет недолго. Мы проверили. Две подписи родственников стояли не в тех строках, но имена и число были верны. Исправления внесли при свидетелях. Дарен отдал публичное распоряжение временно разместить людей в пустом складе городской управы и выделить врача. Не в моем доме и не за счет переправы без согласования. Для ополченцев назначили отдельную проверку, но не тюрьму. – Ортес уже подал жалобу, – сообщил Керн. – Обвиняет нас в сговоре с Сареной. – На каком факте? – На том, что ты получила восточную ведомость одновременно с проходом. – Значит, приложим журнал передачи и покажем, что документ зарегистрирован до вскрытия. В мастерской собрались только те, кто был указан в протоколе: я, Керн, Селия, Дарен и независимый нотариус. Йорен принес металлический ящик. Печать оставалась целой. Ведомость была обычным таможенным листом. Никакой исповеди, никакой тайной карты. Дата одиннадцатилетней давности, номера телег, имена возчиков, вес и содержание. В обозе Сайвена значились мука, перевязочный материал, две бочки масла, инструменты и личные узлы эвакуированных. Строки «оружие» не было. На полях стояла отметка восточного проверяющего: «Военный груз отсутствует». – Это очищает его от передачи оружия, – сказала Селия. – Не от нарушения времени прохода. – Я знаю. Дарен читал список дальше. – Телега Маркела здесь не проходила. – Потому что ложный сигнал направил ее к старому складу, – ответил Керн. – Ведомость и лента теперь подтверждают разные маршруты. – Но не указывают человека, подавшего сигнал, – напомнила я. Нотариус заверил три копии. Одну отправили в королевский архив, вторую в трибунал, третью оставили у независимого хранителя. Оригинальная восточная копия вернулась Амине для передачи хранительнице. – Почему не оставить здесь? – спросил Дарен. – Потому что право собственности на архив не меняется от того, что документ нам полезен, – сказала Селия. Он согласился. Вечером у склада временного размещения начался спор. Горожане требовали вывести бывших ополченцев за стену. Один мужчина кричал, что среди них может быть убийца его сына. Леда Тарн стояла рядом и держала конверт с номером телеги мужа. Я не собиралась выступать, но она сама подошла ко мне. – В ведомости нет оружия? – спросила она. – Нет. – Значит, твой отец не предавал обоз? – Значит, он не перевозил оружие. Остальное еще проверяется. Леда посмотрела на людей у склада. – Тот задержанный был с поддельной повязкой. – Да. – А этих все равно впустили. – Потому что его поступок принадлежит ему. Она долго молчала, потом повернулась к толпе. – Мой муж погиб на границе, – сказала она. – Но если мы решили, что один лжец делает виновными тридцать человек, тогда нам не нужен суд. Достаточно списка чужих имен. Не все замолчали. Но стража смогла провести людей внутрь без драки. Я не поблагодарила Леду. Ее решение не было подарком мне. Ночью мы распределяли одеяла и места. Городская управа выделила склад, но не топливо. Йорен нашел в бюджете шесть крон на уголь и записал расход как обеспечение нейтрального коридора. Дарен предложил оплатить лично. – Нет, – сказала я. – Тогда завтра газета напишет, что люди зависят от милости наместника. – Они замерзнут из принципа? – Они получат уголь по официальному счету. Если хочешь помочь, внеси пожертвование в городской фонд вместе с другими и без условия назначения. Он так и сделал. В реестре его десять крон стояли между тремя кронами пекаря и половиной кроны вдовы с рыбного рынка. Без титула и особой строки. Амина проверяла детей. Я помогала записывать лекарства. Девочка с деревянной лошадкой спросила, останется ли ее мать в тюрьме, если стража найдет еще одну иглу. – Нет, – ответила я. – Иглы разрешены. Опасные вещи записывают отдельно. – А мы опасные? – Людей не записывают как вещи. Она подумала и отдала мне игрушку. – Тогда запишите, что лошадка моя. Я внесла в список имущества одну деревянную лошадку с полостью для ниток. Девочка потребовала копию. Йорен сделал ее на половине листа и поставил печать. Утром все тридцать два человека снова отметились у регистратора. Двое решили ехать дальше на юг, пятеро нашли родственников в Карде, остальные оставались до решения комиссии. Никто не исчез и не оказался тайным отрядом. Это не попало на первую полосу газет, но вошло в отчет. Задержанного с поддельной лекарской повязкой допросили при переводчике и поверенном. Его звали Эрд Кас. Он признал, что купил повязку у западного посредника, чтобы пройти без очереди, но отрицал связь с оружием. – Зачем гильдейские жетоны? – спросил Керн. – Получил за работу на складе. – На каком? Эрд назвал склад Северной дороги у старой мельницы. В расчетной книге его имени не было. Зато описание посредника совпало с человеком, передавшим сумку ложному курьеру. Этого хватило для проверки, но не для обвинения в саботаже. Эрда оставили под подпиской в Карде, а не посадили вместе с военными. – Он солгал о профессии, – сказала Амина после допроса. – Но мог солгать только ради прохода. – Поэтому дело называется подделкой повязки, пока не доказано другое. – На востоке его уже назвали шпионом Эллерии. – На западе – саренским диверсантом. Удобный человек: каждая сторона видит своего врага. Мы договорились не публиковать его имя до решения суда, зато опубликовали перечень найденных предметов и основание задержания. Это вызвало меньше интереса, чем слово «шпион», но сохранило шанс на нормальное разбирательство. Комиссия по размещению предложила отправить всех взрослых мужчин в закрытый лагерь до окончания проверки. Я возразила: личность каждого уже установлена, оснований для общего задержания нет. Дарен поддержал не меня, а письменный протокол. – Закон допускает ограничение только для конкретного лица, – сказал он. – Решение по группе будет отменено первым судьей. Комиссия отступила и назначила ежедневную отметку только тем, у кого не было местного поручителя. Из тридцати двух таких оказалось четверо. Леда Тарн принесла в склад корзину хлеба. Поставила у входа и ушла, не глядя ни на меня, ни на бывших ополченцев. На ручке осталась записка: «Тридцать две порции». К ужину хлеб разделили по числу строк в реестре. На следующий день совет подтвердил законность прохода, но добавил новое условие: испытание основной цепи провести через четыре дня под наблюдением трех мастеров. Если испытание сорвется, тридцатидневную лицензию приостановят. Тора положила на стол новый соединительный палец. – Сплав хороший. Печь плохая. Дарен уже получил разрешение лекаря на ограниченную работу ядром без превращения. – Сколько жара нужно? – спросил он. – Не «сколько сможешь», – ответила я. – По графику. Три ступени, две остановки и полное прекращение при дрожи в руках или падении температуры кожи ниже отметки. – Я согласен. – Это будет договор, а не услуга бывшей жене. – Согласен. – Оплата по ставке мастера высокой температуры. – Лиора... – Иначе ищем другого. Он посмотрел на Тору. Та скрестила руки. – Спорить с управляющим мастером запрещено приложением, которое я сейчас придумаю. – Хорошо, – сказал Дарен. – По ставке. Йорен открыл кассовую книгу и застонал. – У нас только что появились тридцать два будущих свидетеля нашей человечности и один очень дорогой дракон. – Не человечности, – поправила я. – Рабочего протокола. В открытом реестре стояли тридцать две строки. Графы для «врагов» в нем не было: только имена, состояние здоровья, багаж и время прохода.

ГЛАВА 13. Огонь для цепи

Температурный график Тора нарисовала углем прямо на стене мастерской. Три подъема жара, две выдержки, медленное охлаждение в масле с речной солью. Рядом я написала условия остановки. Дарен прочитал их и поставил подпись под договором. – Если температура выйдет выше красной черты, прекращаешь сам, – сказала я. – Даже если останется минута. – Особенно если останется минута. Перегретый палец станет хрупким. – А если ниже? – Тора решает, повторять ли ступень. Не ты. – Принял. Наблюдатель совета проверил вес заготовки, состав сплава и измерительные полосы. Никакой скидки на срочность. Это меня устраивало. Дарен работал в человеческом облике. Он положил ладони по обе стороны тигля, не касаясь металла. Жар драконьего ядра шел через бронзовые проводники и распределялся по форме. На первой ступени все было ровно. На второй сплав прогревался медленнее расчетного. – Добавь две единицы, – сказала Тора. Дарен прибавил. На висках выступил пот. – Кожа? – спросила я. Йорен приложил к его запястью измерительную пластину. – Желтая зона. – Продолжаем четыре минуты. В старом доме я не видела, что превращение и огонь имеют цену. Дарен уходил в закрытые комнаты, возвращался вымытым и одетым, а слуги убирали следы. Здесь скрыть ничего нельзя: дрожь пальцев, неровное дыхание, воду, которую он пил после каждой ступени. На третьем подъеме сплав отказался держать верхнюю температуру. Тора проверила примесь и выругалась. – Больше олова, чем указал поставщик. Нужна еще одна выдержка. – Сколько? – спросил Дарен. – Восемь минут. Измерительная пластина на его запястье уже приближалась к красной зоне. – Нет, – сказала я. – Перерыв и новый расчет. – При перерыве придется начинать ступень заново, – возразила Тора. – Тогда начнем заново завтра. Наблюдатель отметил решение. Дарен убрал руки от проводников. Сделал это сразу, хотя в его взгляде было все, что он не сказал о сроке лицензии. Мы потеряли день. Йорен сообщил об этом совету, а я отказалась подписывать просьбу о поблажке. Если палец не выдержит испытание, на пароме будут люди, а не наши амбиции. На следующий день Дарен пришел после осмотра лекаря. Тора скорректировала смесь, добавила новый проводник и сократила верхнюю выдержку до пяти минут. На этот раз металл прошел все ступени. Когда палец опустили в масло, мастерскую затянуло едким паром. Дарен отступил, задел плечом стену и медленно сел на скамью. – Пластина? – спросила я. – Красная граница, не выше, – ответил Йорен. – Превращение запрещено три дня. Любая работа ядром тоже. – Я помню договор, – сказал Дарен. Тора проверила деталь молотком и оставила остывать до утра. Испытательный рейс назначили с каменным грузом. Ортес прислал двух наблюдателей, совет – трех. Я загрузила платформу на десять процентов выше обычной рабочей нормы, но не до предельной. Предельные испытания проводили на стенде, а не на реке. – Почему без людей? – спросил гильдейский мастер. – Потому что камень не умирает от вашей уверенности. Первый проход начался ровно. На середине реки западный ролик дал металлический скрежет. Я остановила лебедку. – Еще половина пути, – сказал наблюдатель Ортеса. – Показания в норме. – Звук не в норме. Мы вернули платформу. На ролике нашли тонкую трещину вокруг оси. Она могла выдержать рейс, а могла разойтись при обратной нагрузке. – Испытание не пройдено, – объявила я. – Вы сами лишаете себя лицензии, – сказал гильдейский мастер. – Я откладываю запуск на сутки. Это предусмотрено решением совета. – Вы боитесь ответственности. – Именно поэтому я достаточно ответственна, чтобы остановиться. Тора заменила ролик из последнего запаса. На следующий день мы повторили весь рейс, снова с камнем и тем же весом. Палец цепи держал нагрузку, температура втулки не вышла за норму, ролик вращался чисто. Наблюдатели подписали акт. Йорен впервые за месяц открыл кассу для коммерческих заявок. Дарен дождался конца испытания в комнате отдыха. Он был бледен и двигался медленно, хотя не работал ядром со вчерашнего дня. Я нашла его у двери, когда все разошлись. – Тебе надо лечь. – Пытаюсь дойти до кровати. – Очень убедительная попытка. Я подставила плечо. Он оперся осторожно, оставляя мне возможность отойти. Мы прошли короткий коридор, но у порога его колени подогнулись. Я обхватила его за талию. Дарен замер. Наши лица оказались близко. – Можно? – спросил он. Я знала, о чем он спрашивает. Могла отступить. Вместо этого сама сократила расстояние. Поцелуй был коротким и совсем не похожим на те, что случались в нашем браке. Тогда даже нежность имела продолжение, предусмотренное ролью супругов. Сейчас ни у кого не было права на следующий шаг. Дарен поднял левую руку, коснулся моей щеки и остановился. Я хотела его. Это признание не означало, что я ему доверяла, и не превращало прошедший месяц в искупление. – Нет, – сказала я, отступая. Он сразу убрал руку. – Прости. – Не за поцелуй. Он был взаимным. – Тогда за что? – Не смешивай благодарность, усталость и любовь. Ты помог спасти цепь. Я помогла тебе дойти. Это не договор на отношения. – Я не считаю, что ты мне должна. – Хорошо. Но я пока не знаю, чего хочу кроме этого поцелуя. – Тогда другого не будет, пока ты не узнаешь. Он не спросил, сколько ждать. Я помогла ему лечь и вышла, оставив дверь неплотно закрытой по требованию лекаря. В мастерской Тора делала вид, что занята актом испытания. – Ничего не скажешь? – спросила я. – Я мастер механизмов, а не чужих глупостей. – Очень убедительно. – Палец цепи прошел испытание. Остальное проверяй без нагрузки на людей. Я вернулась в мастерскую и занялась актами. Работа не помогла забыть поцелуй, зато заставила разложить его рядом с другими фактами. Дарен спросил согласия. Остановился после отказа. Не потребовал объяснения сверх того, которое я дала. Это были новые действия. Старые тоже никуда не исчезли. Йорен принес платежную ведомость. – Подпиши ставку мастера высокой температуры. В строке Дарена стояло двадцать четыре кроны. Он заработал их по договору, но сумма могла выглядеть как скрытая выплата наместнику. – Опубликуем вместе с остальными расходами, – сказала я. – С указанием часов и результата. – Он просил перевести деньги в фонд ремонта. – После получения может делать что хочет. Сначала платим ему. Дарен пришел подписать ведомость через час. Держался на ногах лучше, но измерительная пластина все еще показывала низкую температуру. – Йорен сказал, ты не разрешила отказаться от оплаты. – Это был труд, не подарок. – Тогда я принимаю. И перечислю в городской фонд официально. – Твое решение. Он подписал. Ни один из нас не упомянул комнату отдыха. На причале собрались владельцы первых грузов. Независимый наблюдатель огласил акт испытания и отдельно сообщил о вчерашней остановке из-за ролика. Один купец возмутился: – Вы хотите сказать, что механизм сломался еще до запуска? – Мы нашли трещину до запуска, – ответила я. – Поэтому заменили деталь. – На Северной дороге нам не сообщают о каждом ролике. – Здесь отчет открытый. Вы можете выбрать другой путь. Он остался. Прозрачность пугала сильнее обещаний, зато позволяла оценить риск самому. Мы распределили первый коммерческий рейс: мука, инструменты, лекарский спирт в отдельном отсеке. Вес проверили дважды. Тора опечатала новый палец собственной меткой. Тави внесла время контрольного сигнала. Все было готово к утру. Перед закрытием мастерской пришел лекарь Дарена. Он потребовал журнал нагрева и измерительную пластину. Красная граница не была превышена, но температура ядра восстанавливалась медленнее обычного. – Три дня без превращения – минимальный срок, – сказал лекарь. – Если завтра появится дрожь, будет пять. – Испытание завершено, – ответил Дарен. – Работа ядром больше не нужна. – Наместники часто находят срочную причину. – Тогда сообщите мастеру Мейвен. Она умеет останавливать. Он сказал это без насмешки. Лекарь записал меня ответственным наблюдателем только после моего согласия. – Я не буду следить за ним круглые сутки. – И не требуется. Только не допускайте тепловой работы на объекте. Дарен подписал ограничение. В браке его здоровье скрывали от меня как государственное дело. После развода он добровольно позволял внести предел в открытый рабочий журнал. Это не делало меня его сиделкой; наоборот, снимало с заботы личную неопределенность. На следующее утро первый грузовой рейс не состоялся не из-за механизма, а из-за страховой печати на бочке спирта. Номер в ведомости отличался одной цифрой. Купец клялся, что писарь ошибся. – Возможно, – сказала я. – Исправление через регистратора. – Мы потеряем два часа. – Или лицензию, если повезем неподтвержденный груз. Дарен стоял рядом и ничего не предложил ускорить через канцелярию. Купец отправил гонца. Через час пришло подтверждение ошибки, еще через полчаса регистратор внес поправку. Мы не успели до разрешенного окна и перенесли рейс на следующий день. – Цепь готова, люди готовы, груз безопасен, – перечислил Йорен. – И все равно не едем из-за одной цифры. – Если правила действуют только когда удобно, это не правила. Потерянный день обошелся в девять крон. Зато в деле осталась первая запись, где мы остановили собственный доход, а не только чужой поток. Купец вернулся утром и поблагодарил не меня, а регистратора, который нашел ошибку. Так было правильнее: безопасность не должна зависеть от личности владельца. Поздно вечером я вышла к реке. Дарен сидел на верхней ступени, ожидая экипаж. Между нами оставалось несколько шагов. – Я не буду делать вид, что поцелуя не было, – сказала я. – И я. – Но на работе ничего не меняется. – На работе ты управляющий мастер. Вне работы я не буду касаться тебя без вопроса. – Мне не нужен вопрос перед каждым движением. Мне нужно, чтобы ты замечал возможность отказа. Он кивнул. – Я учусь различать согласие и отсутствие возражения. – Пять лет назад это звучало бы как издевательство. – Знаю. – А сейчас звучит поздно. – Тоже знаю. Экипаж подъехал. Дарен поднялся. – Я не прошу ждать меня, Лиора. – Хорошо. Потому что я не обещаю. Он уехал. Я осталась у работающей цепи и впервые позволила себе не выбирать между ненавистью и прощением. Можно было хотеть человека и все равно проверять, безопасно ли рядом с ним. Наутро газета Ортеса вышла с новым заголовком: «Мейвен передала саренцам схему сторожевых постов». Под заголовком напечатали копию письма с моей подписью. В тексте перечислялись смены гарнизона, слепые зоны у мельницы и время отсутствия ночного дозора. Часть сведений была настоящей – из старого протокола до установки постов. Остальное выдумано. К письму приложили дату за три дня до искусственного сброса воды. Йорен ворвался в комнату отдыха, где Дарен еще не мог встать без головокружения. – Совет приостановил грузовые рейсы на сутки, – сказал он. – Приказ подписан наместником. Я посмотрела на Дарена. – Ты подписал до разговора со мной? – Закон требует остановки при подозрении в передаче военных данных. – Это не ответ. – Да. Приказ уже ушел. Вчера он спрашивал разрешения на поцелуй. Сегодня снова решил за объект и сообщил после подписи. – Уходи, – сказала я. – Лиора, я не обвиняю тебя. – Но закрыл мою переправу, не дав мне увидеть письмо. – На двадцать четыре часа, чтобы сохранить лицензию. – Так ты объяснял все пять лет: решение уже принято ради моей защиты, осталось только согласиться. Он попытался подняться. – Я должен был предупредить. – Ты должен был спросить, какие сведения настоящие и у кого был доступ. Теперь разговаривать будем через Керна и нотариуса. – Хорошо. Его согласие не уменьшило злость. Я забрала газету и вышла. Первый коммерческий рейс, на который мы потратили месяц, снова отменялся. У кассы уже стояли владельцы грузов и требовали возврата денег. На поддельном письме свидетельский контур отсутствовал. Но подпись выглядела точной, а номер партии чернил внизу едва различимо начинался с букв СД. Один взаимный поцелуй не изменил старой ошибки. Теперь предстояло выяснить, способен ли Дарен исправить ее без нового приказа. Ответ обещал стоить дороже слов.