Текст книги "Наследники (Роман)"
Автор книги: Виктор Ирецкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
– Чудесно, чудесно! Вот!..
…В овале синего неба, на верхней грани кристалла у самого края стояла, вытянув морду, огромная белая медведица. От шерсти ее, всклокоченной, косматой и блестящей, исходил легкий, прозрачный пар и, казалось, будто медведица медленно плыла среди облаков. Рядом, головой упершись в ее бедро, на задних лапах – совсем как игрушечный – неуклюже сидел медвежонок, зализанный и чистенький.
Когда прошло первое изумление, Карен воскликнула:
– Как это возможно? Белая медведица? На юге? Объясните же, Магнусен! Ведь вы знаете все.
Ларсен ревниво покосился на своего друга и, сразу потеряв восторженную улыбку, поторопился опередить его ответ:
– Вероятно, быстрое течение. Лед не успел растаять. К тому же, температура океана вообще сильно понизилась.
– Прямо с северного полюса?
– А почему бы и нет? – поспешил Ларсен.
– Ну отчего же непременно с полюса? – скептически заметил Магнусен. – Льдина могла оторваться и с более южного места. С Новой Земли, например.
– Это не меняет дела! – придирчивым тоном подхватил Ларсен.
– Я хочу сказать, – с презрительной усмешкой продолжал Магнусен, – что это южнее, чем полюс. Или еще из Гренландии.
Ларсен пытался было еще что-то возразить, но, внезапно ощутив сердцебиение, отшатнулся, прикусив губу, и замер от промелькнувшего сопоставления: гренландский айсберг и телеграмма Гольма. Так это, значит оно и есть? То самое? Долгожданное?
Впервые подумал об этом. И это еще больше удивило: ни разу не пришло в голову как следует вникнуть в просьбу Гольма и сопоставить ее с тем, что давно уже творится на океане. Ах, черт возьми!
«Это все из-за Магнусена! – сказал он себе. – В его присутствии я положительно глупею».
Но тут вспыхнула и заволновала другая мысль, задорная, мальчишеская – есть чем перебить Магнусену дорогу и выиграть в глазах Карен.
Эта мысль сразу отодвинула в сторону и Гольма, и цель поездки. Ларсен радостно представил себе, как перед сном он заглянет в каюту Карен и, помогая ей раздеваться, начнет осторожно интриговать ее длинной сказочной историей, начало которой положил его предок-флибустьер. И еще представил себе, как она игриво юркнет под одеяло, как она удивится (приподнимется с подушки!), когда он намекнет (только намекнет!), что возлюбленный ее, непризнанный и неоцененный, – один из героев этой сказки. А что может рассказать о себе Магнусен?
VII
– Просить можно о пожертвовании. О любви не просят, – говорила Карен вялым, скучающим тоном.
– Да, я знаю. Любовь приходит сама собой. Без всяких просьб, – уныло отвечал Ларсен.
– Тогда к чему все наши слова?
– Последняя попытка.
– Это достигается не словами.
– А чем?
– Долго рассказывать. И поздно. И, наконец… мне хочется спать.
– Я сейчас уйду. Дело в том, что мне хотелось поделиться с вами своей большой радостью. Но…
– Но я оказалась недостойной ее. Принимаю.
– Нет, я не это хотел сказать.
– Все равно. Так или иначе, но вы раздумали. И, пожалуй, вы правы.
– Да нет же. Вы опять-таки не угадали.
– Может быть, отложим этот разговор до завтра?
– Удивительно! Прямо удивительно, как вы нелюбопытны.
– Не всегда. Впрочем, вы правы. Да, да, я нелюбопытна.
Ларсен вздохнул. Взял со столика корку апельсина и перекусил ее стиснутыми зубами.
– Когда любишь кого-нибудь, естественно, хочешь делиться с ним своими мыслями, – сказал он, поглаживая ее ноги.
Она недовольно отодвинулась и с досадой заметила:
– Бог ты мой, как вы скучны.
– А могло быть совершенно иначе. Если бы вы хоть немного оказались ласковее. Ну, хотя бы такой, какой вы были с Магнусеном.
– Вы были бы не так скучны?
– Возможно. И даже наверное.
– Скуку носят в себе, мой друг. Магнусен при всяких обстоятельствах не бывает скучен.
– О, разумеется. Магнусен – это непревзойденный образец.
– Вам и ирония не удается сегодня.
– Спасибо за то, что только сегодня.
За стеной гудели волны. Пароход дрожал.
– Я вижу, вам очень хочется поссориться, Георг.
– Мне? Поверьте, что я пришел сюда с другой целью.
– Ваши цели, скажу откровенно, меня перестали (увы, перестали) занимать. Да у вас и нет никаких целей. Ну, какие же у вас цели?
– Вижу, вижу! Во мне уже ничего нет. Я давно заметил: для вас я пустая посуда, которую пора убрать со стола.
– Если вы это заметили…
– Я это заметил, да. Но еще не значит, что я с этим согласен. И что я сдаюсь.
– Послушайте, Ларсен, – сказала она холодным и четким голосом, слегка приподнимаясь, – не находите ли вы, что наш интересный разговор сильно затянулся?
– Это потому, что вы уже во второй раз не даете мне высказаться.
– Как, вы еще не все сказали?
Она засмеялась, но вспомнив, что ей хочется спать, искусственно зевнула. Ларсен от злости побледнел.
– Нет, я не все еще сказал, – возразил он возмущенным резким тоном. – Но вы действительно не стоите того, чтобы я вам рассказал свою тайну. Вы холодная, бесчувственная эгоистка. И кроме того, ваши мысли уже заняты. Я это отлично вижу.
– Тогда, значит, я не бесчувственная. А что касается вашей тайны, то речь, вероятно, идет о каком-нибудь предприятии. Не хотите ли вы мне рассказать о том, как вы заработали на дровах?
– На каких дровах?
– Или на перевозке дров – я уж не знаю. Словом, вы воспользовались наступившими холодами, чтобы повысить цены на дрова? И это ваша тайна?
– Какая чепуха! Уж не Магнусен ли вам насплетничал? Какой вздор! Точно я действительно занимаюсь делами. Для этого у меня немало служащих. Но наступившие холода… Представьте себе: сами того не сознавая, вы близко подошли к моей тайне. Если бы я хотел воспользоваться холодами, я бы скупил все дрова, весь уголь, всю нефть! Потому что я знал об этих холодах еще до того, как они появились. Я единственный знал об этом! Единственный во всем мире! И теперь я тоже единственный во всем мире, потому что только я знаю причину холода, как и причину появления льдов и белой медведицы.
Карен в страхе посмотрела на него: в широко раскрытых скрытых глазах Ларсена веял ветер безумия; в пересохшем горле хрипло клокотала ненависть; у рта легли злобные морщины.
– Отчего же вы не спрашиваете? – закричал он, вскакивая. – Отчего вы не спрашиваете? И это тоже неинтересно? Скучно? Бессодержательно? Говорите же!
Карен ясно почувствовала: еще одно ее слово, колючее, ироническое или просто равнодушное, – и он ударит ее или начнет душить. Она напряглась, как делала это на сцене и, поднявшись с подушки, певучим, мурлыкающим голосом проговорила:
– Вы все это знали? Действительно? Так рассказывайте же скорее. Вместо того, чтобы делать банальные упреки и мальчишески ревновать к Магнусену, надо было прямо начать… Так о чем же вы знали заранее?
Ларсен угрюмо обвел своими волчьими глазами стены и потолок, в пристальной злобе посмотрел на Карен и, не останавливаясь ни на одно мгновенье, рассказал ей все.
Он говорил с торопливым ожесточением, извергая из себя горести и восторги, свои и чужие, – в сладкой, неотгонимой надежде, что рассказ его заставит Карен посмотреть на него иными глазами («А что может рассказать о себе Магнусен?»). Но, чтобы не усложнять своего повествования (а может быть, в эти острые мгновения он и сам о многом позабыл), Ларсен упростил историю зарождения идеи, опустив некоторые отдаленные подробности – те самые, которые с восторженным шепотом любила ему рассказывать бабушка, – и с увлечением задержался на своем отце и себе.
– Теперь я еду, чтобы завершить работу своих предков, – сказал он в заключение, взвинченный собственными словами. – Там, на Флориде, меня ждут верные преданные люди, для которых я – больше, чем закон. И не пройдет года, как вы услышите, что сказочный план моего великого предка осуществился блистательно. Об этом заговорить весь мир! Весь мир!
От волнения и дрожи у него застучали зубы. Глаза его, устремленные на Карен, недвижно остановились.
– У вас есть случай, – сказал он негромким, но умоляющим голосом, – счастливый случай принять самое близкое участие в событии, которое, не сомневаюсь, войдет в историю. Как вошло в историю открытие Америки. Неужели же вы откажетесь от этого? Вы решаетесь отказаться?
Карен ничего не ответила на это. Блеск удивления, вспыхнувший в ее глазах в самом начале его рассказа, точно застыл. В эти мгновения она походила на ночную птицу, ослепленную внезапным огнем.
Он желчно усмехнулся.
– Моя бабушка рассказывала мне, что ее дед, то есть первый из Ларсенов, положивший всему начало, – вот так же, как и я теперь, ехал по морю, чтобы начать то, что я собираюсь закончить. Всю дорогу он думал только о своем плане. Ни о чем другом. И только одна вещь назойливо отвлекала его от мысли о Гольфстреме. Знаете, что это было? Это было злое, предательское легкомыслие его спутницы, его жены, которая… которая… Ну да, женщины во все времена одинаковы! Какое ей дело до того, что творится в душе ее возлюбленного? И в то время, как его мозг напрягался от решения нечеловеческой задачи, когда его душа… Ну, да что говорить! В это время она уже обдумывала со своим будущим любовником план бегства. Это тоже было на корабле. То же самое. Да, то же самое. По-видимому, у первого и последнего из Ларсенов одна и та же судьба: успех в замыслах и неудача в любви.
Он жадно глотнул немного воды, хотел было еще что-то сказать, но вдруг ощутил, что его словесное напряжение иссякло. Больше он ничего не мог сказать. Подъем кончился. Ларсен решил, что самое выгодное для него – сейчас же уйти, оставив Карен под впечатлением сказанного.
Он так и сделал: поцеловал ей руку, кивнул головой и стремительно вышел.
А очутившись у себя в каюте и перебрав в памяти произнесенные фразы (некоторые из них даже повторил – так они понравились ему), Ларсен гордо улыбнулся: собственные слова, только что отзвучавшие, неожиданно раскрыли перед ним его самого. Радостно взволнованный, он нашел в себе полновесную героическую значительность, которая тут же позволила ему установить свою непререкаемую связь с предками. Предки в неуклонном фанатизме осуществляли великую идею. Он – тоже, потому что он подлинный, настоящий Ларсен, обуреваемый той же великой идеей. Как сказочный русский богатырь Илья Муромец, он тридцать лет и три года бездействовал, чтобы незаметно для других накоплять в себе силы. И вот…
– Да-с, милая, слепая Карен, – мысленно говорил он с язвительной усмешкой, – ты видела во мне богатого шалопая, оторвавшегося от предков и прожигающего жизнь без цели и задач. Но теперь тебе ясно, что ты проглядела во мне самое важное. Я, Георг Ларсен, достойный наследник великих. И я наперед знаю, что теперь ты не уйдешь от меня. Впрочем, можешь уходить. Пожалуйста! Но опять-таки, я наперед знаю, что ты вернешься. Ибо что такое Магнусен? Чем может тебя удержать этот накрахмаленный пузырь, надменная всезнайка, протухшее яйцо? Ха-ха!
VIII
Тотчас же после того, как Ларсен ушел, Карен, тревожно прислушавшись к его удалявшимся резким шагам, схватила телефонную трубку и попросила соединить себя с Магнусеном.
– Вы еще не спите? – трепетным голосом спросила она его и, не дожидаясь ответа, с четкой взволнованностью прошептала: – Идите сюда. Сейчас же.
Затем она торопливо накинула на себя пеньюар из шелка, взбила матовое золото волос, прикрыла постель и, подойдя к двери, тревожно приложила ухо. Пустынный звонкий коридор доносил из чрева «Сплендида» равномерно-медлительный гул. Пароход уже спал.
От нетерпения Карен стала кусать зубами свой душистый тонкий платок и закрыла глаза. Тишина еще больше заострила ее беспокойство. Так простояла она, затаив дыхание, до тех пор, пока не раздался тихий, несмелый стук. Она быстро приоткрыла; дверь и, с интимной проворностью, от которой у Магнусена дрогнуло в горле, впустила его и бросилась в кресло.
– Ларсен сошел с ума! – шепнула она в ужасе и, молча показав рукой на дверь, испуганно воскликнула:
– На ключ! Я его боюсь!
Удивление скользнуло по тонким губам Магнусена, зигзагом поднялось до бровей и перешло в успокаивающую улыбку.
Она уловила его сомнение и повторила:
– Уверяю вас, он сошел с ума. Если бы вы слышали, о чем он говорил! Бред! Галлюцинации! Какой-то коралловый остров, задерживающий течение Гольфстрема. Тайна, известная только ему одному! Какие-то преданные люди, ожидающие его приказаний. И ко всему этому загробные голоса предков: они требуют повиновения. Мне казалось, что я на спиритическом сеансе. Но он так кричал на меня, что я… Уверяю вас, он сумасшедший,! Я положительно растерялась от ужаса. Что нам делать?
Магнусен пожал плечами, медленно опустился в кресло и длительно улыбнулся, как улыбается человек большого жизненного опыта. Слово «нам» приятно пощекотало его.
– Вы все-таки расскажите по порядку, – сказал он, искоса поглядывая в створчатое зеркало. Оно дважды отразило его худощавое, бритое, энергичное лицо, его осанку кавалерийского офицера и, наконец, его плюшевый однобортный пиджак. Осмотрев самого себя, Магнусен бросил осторожный взгляд на мягкий пеньюар Карен, пытаясь предоставить себе ее наготу.
– Ну, что же вам еще оказать? Говорю же вам: это был бред. И кроме того, угрозы. Я была так ошеломлена, что не успела хорошенько вникнуть в его слова. И еще он мне что-то рассказывал о своей бабушке, которая посвятила всю свою жизнь этому непонятному коралловому острову. И каким-то образом это связано со льдинами, плавающими теперь по океану. Словом, вздор! Ничего нельзя было понять. Нет, нет, он несомненно рехнулся.
Магнусен поднял голову, прищурил глаза, точно вызывая далекие образы, и сделал отрицательный жест.
– А вы знаете, – сказал он, немного подумав. – Его бабушка действительно была не совсем обыкновенная женщина. Я ее помню. Она жила очень замкнуто. Говорили, что она увлекается потусторонними силами и что на полуострове Флорида она выстроила какой-то таинственный храм.
Карен воскликнула:
– Да, да, он мне тоже упомянул о Флориде. Будто там находятся преданные и верные ему люди. Они же и ждут его.
Магнусен продолжал:
– На меня, однако, она не производила впечатления сумасбродки. Это была крепкая, деловая и властная женщина. По крайней мере, она отлично вела свои дела, и своего сына, отца Георга, держала, как говорят кавалеристы, на мундштуках.
– Так что же вы предполагаете? – с капризным разочарованием спросила Карен.
Магнусен помолчал, недоуменно вытянул губы и осторожно, чтобы не раздражать Карен, ответил:
– Я думаю, что в словах Ларсена есть какая-то правда. Он, конечно, расхвастался немного, – в конце концов, он мальчишка! – но что-то есть. И теперь я припоминаю: однажды, в минуту откровенности, он сказал, что у него имеются серьезные обязательства перед предками. Так и сказал: «перед предками». Я тогда уже задумался над его словами: о каких обязательствах может идти речь? Ведь не наследник же он престола! Что касается Флориды, где его кто-то ожидает, я думаю, что это верно. Ведь мы тоже едем в эти места. Остров св. Фомы – это не так уж далеко от Флориды.
– Какая-то фантастика! – огорченно заметила Карен. – Все это не укладывается в моем мозгу. И я простить себе не могу, что согласилась на это дурацкое путешествие.
Магнусен спросил:
– А что он говорил о пловучих льдах?
Она широко раскрыла глаза. В них явно отражалось возмущение.
– Вы, я вижу, серьезно относитесь к этому вздору? Вы стараетесь серьезно вникнуть в его безумную болтовню? Ведь это был бред сумасшедшего или пьяного человека. О чем он говорил? Да, будто коралловый остров предназначен для того, чтобы отвести Гольфстрем. И что остров уже поднялся.
– То есть как это поднялся?
– Ах, Боже мой, точно я знаю! Я только могу повторить его слова: остров поднялся, вырос. Поэтому и льдины появились. А подробностей, уж пожалуйста, не требуйте от меня. Я ничего не поняла. Да и никто бы ничего не понял. Потому что в лучшем случае это неудачный сценарий для фильма. Я знаю только одно. Я никогда ни перед кем не робею. Никогда. Но сумасшедших я боюсь смертельно.
Магнусен покачал головой.
– Нет, он не сумасшедший.
– Тогда, значит, я сама помешалась, – обидчиво сказала Карен и от досады задвигала бедрами.
– И это не так, – спокойно и серьезно заметил Магнусен. – Вы просто не хотите придавать значения его словам. И вы не разобрались в них.
– А вы?
– Я… кое-что приходит мне в голову. Мне только не хватает некоторых подробностей. Я, например, не понимаю, что значит «остров вырос». Как это понять?
Она пожала плечами и резко бросила:
– Перестаньте! Я не могу слышать вашего серьезного отношения к его дикой болтовне. Еще немного, – и я подумаю, что вы в заговоре с ним.
Магнусен засмеялся, взял ее за руку у самого локтя и восхищенно сказал:
– Вы обворожительны; в своей непосредственности. Я с ним в заговоре? Уж если возможен заговор, то я предпочел бы иметь своим сообщником вас, а не его.
– Мне не до шуток, Магнусен. И вдобавок, уже второй час. Вы лучше скажите, что нам делать?
– Прежде всего, вы успокойтесь. Во-вторых, что мы можем предпринять среди океана? Ровно ничего. В-третьих, станьте Далилой и выведайте у хвастливого Самсона его тайну. До конца узнайте. Тогда нам будет ясно, с кем мы имеем дело.
Карен скрестила свои полуобнаженные руки, задумалась и недовольно сказала:
– Я боюсь, что не выдержу своей роли. Ведь надо будет изобразить любопытство и восторг. Я этого не смогу. И уверяю вас, что все это лишнее. Он просто сошел с ума от ревности и бессилия.
– От ревности? К кому же?
– К тому, кто умнее его и сдержаннее. И он прав: я его действительно возненавидела. А сейчас, когда от него никуда нельзя укрыться, я его положительно боюсь. Вот увидите: он задушит меня.
Магнусен встал и приблизился к Карен. В глазах его засветили живые, бегающие огоньки.
– Ничего, – сказал он глуховатым, но нежным голосом. – Положитесь на меня. Я никому не дам вас в обиду.
И, нагнувшись, он жарко поцеловал ее в плечо, которое – он это ясно почувствовал – слегка вздрогнуло, поднялось и задержалось у его губ.
– Я ненавижу этого мальчишку! – с яростью пробормотала она. – И я бы много дала, чтобы хорошенько его наказать.
Магнусен лукаво, очень лукаво, повел бровями и с холодной жесткостью сказал:
– Самый лучший кнут для лошади – это тот, который сделан из лошадиной кожи. Как вы полагаете?
Карен вопросительно посмотрела на него, подумала немного и, усмехнувшись, пушистыми ресницами, смущенно произнесла:
– Остроумие никогда не покидает вас. Вы умница. За это я вас и люблю.
После этого Магнусену совсем нетрудно было разрядить все ее возбуждение, гнев и страх одиночества, которые в умелых руках легко превращаются в доверчивую, покорную и безмолвную страсть.
IX
Размякший Самсон поддался сразу. Изумленно-восторженные глаза Далилы, в которых он увидел свое величие, в полчаса исторгли из него все то, что он узнавал годами. Не вдумываясь в его слова, она старалась лишь запомнить все им сказанное, чтобы передать затем Магнусену, который, расставшись с ней под утро, обронил загадочную фразу:
– Если это действительно так, Георг совершил величайшую гадость.
Сонная, уставшая, она не успела расспросить Магнусена, в чем дело, и теперь, разъедаемая любопытством, торопилась беседу с Георгом как можно скорее закончить.
Но исповедавшийся Самсон ни за что не хотел, уходить. На спуская обожающе-ненасытных глаз с утренне свежей и бесстыдно-стыдливой Карен, он ждал ее ответных излияний и патетической нежности: женщина узнала о своем возлюбленном такие необычайные вещи, приподнимающий его до высоты героя – и остается спокойной?
Бессильная усмешка пробежала у него под глазами и быстро схлынула с лица, оставив под собой мертвенную бледность. В другое время он обиделся бы надолго, на два-три дня, но теперь он никак не мог покинуть Карен: поместив в ней свою тайну, он ревниво оберегал вместилище этой тайны, вздыхающий и молчаливый.
Карен нервничала. Будь это на суше, – где угодно! – она бы легко придумала способ отделаться от его назойливого присутствия, но что сделаешь на пароходе, посреди океана!
– Выйдите, я переоденусь.
Он часто бывал при том, как она одевалась, и неизменно любовался ее упругим, зазывающим телом. Поэтому он сказал:
– От меня у вас нет тайн.
Карен строго сдвинула свои бархатные тесемки над глазами и отчеканила по-театральному:
– Раз я прошу, значит надо, чтобы вы ушли.
Он тяжело, неохотно поднялся и, хмурый, злой, вышел из каюты и стал за дверью.
Через замочную скважину Карен увидела, что он стоит в коридоре и громко начала полоскаться в воде.
Георг с обиженным лицом потоптался на месте и раздраженно крикнул:
– Я буду ждать вас в курительной комнате.
Тогда Карен, быстро набросив на себя платье, выбежала из каюты и бросилась искать Магнусена, дрожа от волнения, любопытства, а больше всего от опасения, что не найдет его.
Поиски продолжались около получаса. Она побывала на променадендеке, где бесшумно толпились пассажиры, часами высматривавшие горизонты, – не покажется ли еще один айсберг. Магнусена здесь не оказалось. Затем Карен спустилась на корму; тут дети и старики следили за логом – шустрой веселой змейкой, которая, извиваясь, догоняла пароход и тем самым отбивала счет пройденным узлам. Меланхолически тусклые глаза стариков, вероятно, усматривали в этом движении неумолимый бег уходящего времени. Магнусена не было и здесь.
Нервничая и кусая губы, Карен вернулась внутрь парохода и стремительно обошла гулкие коридоры всех этажей. В одном месте навстречу ей попался хорошенький лифт-бой. Занятая мыслями о Магнусене, она все же нашла время улыбнуться этому подростку. Он заметил это, испуганно захлопал веками и замедлил шаги. Когда же они поравнялись, он смущенно прижался к стене, жадно вдохнул в себя пробегающий запах духов и вдруг замер, устремив свои большие темные глаза в вздрагивающие бедра Карен. Лицо его вытянулось и побелело. Голова поникла. Через одно мгновение густая краска залила ему щеки и уши. Он встрепенулся и бросился бежать, точно стыдясь самого себя и своих необычайных и странных мыслей. Карен, успевшая заметить смущение мальчика, лукаво улыбалась, чувствуя позади себя его пристальный взгляд. Но на этот раз она улыбалась самой себе.
Как раз в это время она увидела Магнусена. Он выходил из большого зала, где занимались гимнастикой. Карен быстро побежала к нему и, не подавая руки, не здороваясь, стала вполголоса, интимной скороговоркой, передавать ему подробности своей дополнительной беседы с Георгом.
Магнусен слушал ее с напряжением, особенно когда до него долетали брызги ее растрепанных, незаконченных фраз, щурил глаза, сухо улыбался и несколько раз потрогал кончики туго накрахмаленного воротника. Когда все ему было передано, он с жесткой усмешкой обронил свою краткую резолюцию:
– Какая подлость! Предать Европу!
Карен неприязненно поморщилась. Слово «Европа» вызвало в ее представлении передовую статью из газеты. Это сразу определило в ее глазах тему предстоящего разговора с Магнусеном как скучную, ненужную, и она нетерпеливо всплеснула руками.
– Оставим Европу в покое! – с досадой воскликнула Карен. – Мне сейчас не до Европы. Я думаю о том, как нам избавиться от сумасшедшего.
– Это касается и Норвегии, – улыбнувшись, сказал Магнусен.
– Норвегии? При чем здесь Норвегия?
Молчаливая, снисходительная улыбка Магнусена, его сдвинутые брови, его спокойствие привели Карен в замешательство. Судьбы Европы ее меньше всего, понятно, интересовали. Но Норвегия… Норвегия – это другое дело: это родина.
– При чем здесь Норвегия? Право, мне начинает казаться, что у вас тоже…
– Что я тоже сумасшедший? Нет, дорогая Карен, я в здравом уме. Я только немного взволнован неожиданным даром нынешней ночи.
Карен, отмахиваясь от его слов, нетерпеливо спросила:
– Но все-таки, при чем же здесь Норвегия?
Он стал объяснять: отвод Голфстрема к Гренландии несомненно заморозит побережье северной Норвегии; вот отчего с севера хлынули на юг лопари; вот отчего вздорожали дрова.
– Само собой разумеется, – с высокомерной гримасой закончил Магнусен, – Георг прихвастнул, приписывая это гигантское дело только себе. Сидя безотлучно в Копенгагене, по-моему, он вообще ничего не делал. Должно быть, существует компания, и скорее всего американская, которая и осуществляет этот старый, несколько фантастический проект. Георг же, вероятно, состоит одним из самых маленьких пайщиков: денег у него ведь не так уж много. Это очень возможно. И я бы решительно ничего не возражал против осуществления его идеи (она сама по себе мне даже нравится), если бы тут не было предательства: Георг, отводя Гольфстрем, предает Европу.
Карен слушала Магнусена с нарастающим ужасом, от которого рот ее стал круглым.
– Так значит, вы на самом деле считаете все это правдой?! – заговорщицким шепотом спросила она, впиваясь в него глазами.
– Да, – ответил он спокойно. – Мы, вероятно, и едем по этому делу. Должно быть, предстоит собрание акционеров. Ради этого он и помчался. Дело, очевидно, близится к концу. Таким образом, и мы с вами до некоторой степени являемся участниками предательства: я помогаю предавать Европу, вы – Норвегию.
– Глупости! – резко бросила Карен и задвигала бедрами. – Вы меня просто дурачите.
Магнусен нервно потрогал кончики воротника и серьезно заметил, разглядывая свои посиневшие ногти:
– Я говорю то, что думаю. И полагаю, что нисколько не ошибаюсь.
Карен растерянно оглянулась, сжала пальцы и негодующе воскликнула:
– Эта дурацкая история мне надоеда. Нет, так или иначе, но я немедленно возвращаюсь!
Магнусен тускло улыбнулся.
– Если позволите, с вами возвращаюсь и я. Но для этого надо, во-первых, сначала доехать до Пернамбуко, а во-вторых, не дать Георгу догадаться о вашем решении. Иначе он последует за вами. А пока что советую вам скрыть свое негодование, немного подпудрить лицо и пойти позавтракать. И лучше всего, чтобы не возбуждать у ревнивца никаких подозрений, мы отправимся не вместе. Завтрак сегодня отличный: лангуст, трюфели, инд…
Гонг и фанфары, возвещая о втором завтраке, заглушили сообщенное им меню.
X
Рейд в Пернамбуко как был неудобным, так, вероятно, останется неудобным навсегда – без соответствующих сооружений и без пристаней. Раз тридцать серьезно поговаривали о том, чтобы привести этот важный порт восточной Бразилии в надлежащий вид, но все планы и проекты растворялись в косности и лени болтливых бразилейро, больше доверяющих природе, чем творчеству человека.
Рейд отстоит от желто-зеленого города в шести километрах. Когда приходит пароход, пассажиров выгружают на баржи и, не спеша, везут их в город. Время не ценится. Зной убивает волю. Разгрузка тянется долго. Прибывший европеец бесится, негодует и извлекает из своей памяти все ругательные слова.
Так было и с Георгом Ларсеном. Его настроение ухудшилось еще тем, что за все неудобства пернамбукской гавани пришлось отвечать ему, да еще перед Карен. Вдобавок, хлынул внезапный дождь. Разгрузка приостановилась. Магнусен узнал, что отели в городе отвратительны. Сам город грязный. Карен неистовствовала, ругалась и, вся пунцовая от негодования, заперлась у себя в кабине, заявив, что возвращается обратно в Европу. Тогда Магнусен осторожно и мягко предложил. Георгу съездить в город, подыскать помещение если не в отеле, то где-нибудь в частном доме и затем приехать за ними. На этом и порешили. Георг ревниво покряхтел и уехал.
Так Магнусен, сухопутный офицер, впервые проявил свои стратегические способности в открытом море, потому что поездка Георга была им заранее предусмотрена. Предполагалось, что вслед за Георгом поедут и они оба и остановятся в каком-нибудь незаметном отеле в ожидании ближайшего парохода, отходящего обратно в Лиссабон. Но этого не пришлось сделать: в расстоянии 120 футов от них, тяжело отдуваясь и дрожа, грузно распластался на воде другой пароход того же общества, через два часа отплывавший в Европу. Свободных мест оказалось много. Магнусен распорядился перетащить вещи, и когда Георг возвратился на «Сплендид» – никого уже не было.
В первое мгновение он не сообразил, что произошло, и снова помчался в город, предполагая, что, не дождавшись его возвращения, они отправились вслед за ним. Георг побывал во всех близлежащих отелях, снова вернулся на «Сплендид», распираемый злостью, негодованием и острой ревностью. Краткая беседа с коридорным боем, а затем со стюардом установила перед ним оскорбительную ясность: Карен и Магнусен удрали. Чтобы разрядить свою бешеную ярость, он тут же на пароходе составил радио, предназначенное для отправки Магнусену. Радио, однако, не приняли: телеграфист случайно знал по-датски и отказался передавать телеграмму, состоящую из ругательных слов.
Георг до крови прикусил губы (этому негодяю и тут везет, даже выругать его нельзя) и после минутной досады придумал новый текст такого же содержания. Затем, разделив его на две части, он отправил свое послание в два приема: одну телеграмму отнес сам, другую, несколько минут спустя, отослал через смокингрум-боя. В первой части было сказано: «Видел много ослов». Вторая телеграмма продолжала эту фразу: «Таких, как ты, не встречал».
Синие огоньки с верхушки мачты унесли вдогонку за ушедшим пароходом всего только каплю ярости и отчаяния. Все остальное засело глубоко, давило, мучило, пресекало дыхание. Догнать их? Ближайший пароход отходил через четыре дня. Георг взял вещи и поехал в город.
Плывя в большой, широкобедрой лодке, он тупо смотрел на воду, только что освеженную тропическим ливнем, и ясно чувствовал, что есть в мире радость, солнце и сердечная теплота, – но для него они недоступны. Какие-то счастливцы ловко завладели этим счастьем, неудачникам же осталось одиночество, беспокойная суета и еще чувство долга, отягчающее жизнь. При мысли о долге вспомнился Свен Гольм, и представился он в виде волоска, который попал за воротник и назойливо раздражает.
Вдруг сбоку, в озарении вечернего солнца, показался треугольник, похожий на загрязненное стекло и быстро рассекавший воду параллельно лодке, точно стараясь обогнать ее.
Георг стал всматриваться. Один из лодочников протянул руку – пять морковок вместо пальцев – и, указывая одной из морковок, сказал:
– Тибурон.
Другой, скосив глаза в сторону пассажиров, перевел по-английски:
– Акула.
Георг с жутким любопытством посмотрел на плавник акулы и презрительно подумал: «Магнусен!»
И снова его охватили досада, злость, отчаяние, в совокупности своей вылившиеся в бессильную тоску.
Ему стало несколько легче только тогда, когда вечером в отеле он точно узнал, что постоянных рейсов между Антильскими островами и Пернамбуко не существует и что надо дожидаться парохода, идущего из Буэнос-Айреса в Нью-Йорк. Сведущие же люди к этому добавляли, что придется ждать не меньше двух недель, так как из-за айсбергов аргентинские пароходы не отваживаются часто подниматься на север. Георг решил: сами обстоятельства против его свидания со Свеном, поэтому он может со спокойной совестью пуститься вдогонку за Карен.
