Текст книги "Умерший рай (двадцать лет спустя)"

Автор книги: Виктор Улин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Непредсказуемый парадокс

Прежде, чем сказать о нелюбви немцев к английскому языку, позволю себе привести один парадоксальный случай, произошедший в Дрездене и имеющий лингвистическую основу.

На первой вечеринке, посвященной заезду, я познакомился с маленькой полькой по имени Каша. (Сокращенно от «Катаржина», по-нашему «Катя»).

В те годы еще играли нормальную музыку, а Каша прекрасно танцевала танго. Точнее, я умел водить – заслуга моего учителя Михаила Михайловича Уманца из того самого дворца культуры имени Кирова, где я познакомился со своей первой женщиной… – а маленькая полька хорошо слушалась.

С Кашей у нас вышел казус.

Имя польки я узнал лишь в последние дни перед отъездом.

Приглашая ее в первый раз, я обратился по-немецки:

– Darf ich Sie bitten?

Она ответила так же:

– Ja, naturlich!

Немецкого в тот момент я почти не знал. Она его практически не знала вообще, кроме нескольких расхожих фраз. Не владея языком и не будучи в состоянии оценить партнера, мы с Кашей приняли друг друга за немцев. А взаимные погрешности списывали на собственное незнание.

И мы общались с нею – она со мной как с немцем, я с ней как с немкой – дней десять. Обходясь несколькими словами и отлично понимая друг друга.

Лишь в один из последних вечеров, сев за один столик, мы вдруг решили познакомиться. И произошел языковой обвал. Каша стала пытаться говорить на ломаном русском, который знала еще хуже немецкого. И я в свою очередь вспомнил все известные польские слова. В итоге мостик немецкого языка был сломан а ничего другого не получилось. И наш контакт рухнул. Отбросив чужой язык, мы не смогли общаться.

Английского она не знала.

Чем в общем мало отличалась от немцев.

Германская англофобия

Англичане, французы и немцы всегда жили во взаимной неприязни. Так сложилось исторически.

Однако английский язык как средство общения, благодаря своей универсальности, алгоритмичности и простоте (в нем нет родов существительных и падежей, которых в немецком четыре) давно вошел в обиход многих народов.

В Германии восемьдесят третьего года этого не наблюдалось.

Более того, после нескольких попыток заговорить по-английски там, где не хватало немецких слов, я быстро понял, что этого делать не следует: лучше прибегать к языку жестов.

То, что черный повар ненавидел Рейгана, меня в общем не удивило.

Покажите мне человека, который любит американцев – с вероятностью девятьсот девяносто девять тысячных это окажется американец.

Но общее неприятие английского языка, имеющее корни в далеком прошлом, укрепилось – по крайней мере, в восточной части Германии – после второй мировой войны. Причины этого я приведу в соответствующем месте.

Сейчас отмечу, что нелюбовь к английскому в общем характерна не только для восточной Германии. Позже в России мне часто попадались почти новые автомобили немецкого производства, где под капотами не встречалось ни единого английского слова. Хотя английское дублирование названий важнейших органов управления и заливочных горловин встречается даже на праворульных «японцах», изготовленных для внутреннего рынка.

В наше время я отмечаю, что немцы начали немного говорить по-английски: я понял это в Египте и Турции. Но далеко не все и с большим трудом.

В Дрездене никто из окружавших немцев – включая прорабов – не знал по-английски.

Вот о прорабах-то и пришел черед рассказать.

Детлеф

Как я уже писал, мы провели на стройке две недели.

Причем каждую с новым прорабом.

Работа началась утром второго дня, когда мы, еще не пришедшие в себя, приехали на стройку.

И собравшись бригадой, стали ждать: нам разъяснили, что руководить будут здешние прорабы. Поскольку наши бригадиры с немецкой точки зрения ни на что не годились.

Мы стояли во дворе. Пятеро русских парней, две девицы и четыре немки – слегка поеживаясь в туманном утреннем холодке, поскольку работа начиналась, как я уже писал, в невероятную рань.

Из строящегося здания выбежал молодой немец-прораб, что-то сказал немкам, и мы потянулись куда-то вслед за ними. Как выяснилось, брать лопаты. По пути, жестикулируя от избытка чувств, прораб продолжал что-то говорить. Вероятно, объяснял задание нашей бригады.

Я еще не знал, что по-русски он не понимает ни слова. Он же, вероятно, и не задумывался, что в бригаде есть кто-то еще, помимо четырех девиц-немок (о последних я расскажу потом; прорабы заслуживают большего внимания, нежели они).

Разобрав лопаты, мы снова спустились во двор, прораб подвел к начатым канавам и опять что-то сказал немкам.

Те принялись копать.

Молча пристроившись, мы принялись вяло перекидывать землю.

Мне претило такое отношение к работе. Я должен был понимать, что должен делать и что в конце концов с меня спросят.

Поэтому я подошел к прорабу и, тщательно собирая знакомые слова в нужную конструкцию, начал речь:

– Entschuldigen Sie mir, Herr Meister… – тут я перевел дух, строя продолжение. – Sagen Sie Bitte…

– Oh, nein, nein!!! – замахал руками немец. – Keine “herr” ‘nd no “Sie”, doch “du”, “du”!!..

В том, что прораб решительно пресек попытку назвать его «господином мастером» и потребовал обращаться на «ты», не виделось ничего противоестественного: он был всего несколькими годами старше меня.

– ‘ch bin Detlef, – для ясности он ткнул себя пальцем в грудь и повторил: – De-tlef.

Я был удивлен: по праву считая себя знатоком всего германского, такое имя я слышал впервые. И вдруг понял, что по сути ничего не знаю о реальной жизни реальной Германии.

– ‘nd du?

Он говорил как-то непривычно для слуха – привыкшего к чеканным речам Гитлера, Гальдера, Геббельса в советских фильмах про войну – но я понял, что он интересуется, как зовут меня.

– Mein Name ist Viktor, – ответил я по всем правилам немецкого языка.

– Gut! – широко улыбнувшись, он пожал мне руку.

И тут же обрушил на меня водопад – точнее, взрыв бомбы, начиненной словами, в котором твердые звуки были перемешаны с таким количеством шипящих, что язык напоминал польский, хотя отличался немецкой четкостью интонации.

С этого момента началось мое постижение настоящего разговорного языка в своем чудовищном, южно-саксонском варианте – и одновременно карьера бригадного переводчика. Девчонки-немки знали лишь отдельные русские слова, которые не годились для строительной работы.

Детлеф оказался не только симпатичным, но и умным парнем. Он сразу понял, что в бригаде можно разговаривать только со мной. И по любому поводу обращался сразу ко мне, минуя бригадира, хотя того наверняка представили как старшего.

Бригадир зеленел от злобы, но ничего не мог поделать. Ему оставалось лишь смеяться и недобро подтрунивать, когда в первые дни я по три раза переспрашивал Детлефа, не вполне понимая слова «глубже» и «шире».

В отличие от русских собратьев, прораба не раздражала моя непонятливость. Он повторял слова столько раз, сколько требовалось. И благодаря ему уже дня через три я совершенно чудесным образом мог разговаривать с ним, и с другими строителями, и с волосатым поваром.

Мое погружение в среду немецкого языка происходило со скоростью ныряльщика, идущего ко дну без всяких мер предосторожностей.

Скоро я уже старался общаться только с немцами.

У Детлефа имелась машина – маленький «Трабант» серого цвета, похожий на тихого ослика. И так получилось, что после конца рабочего дня бригада расползалась кто куда. Немки улетали стайкой, девчонки ехали в магазины, парни тащились пить пиво, а я садился в машину к Детлефу и он отвозил меня в центр. По пути он показывал мне город, что-то объяснял и я даже кое-что понимал.

Эта дружба с немецким прорабом была презрительно осуждена всеми русскими (кроме Ольги, естественно), определенная усатым кретином бригадиром как «низкопоклонство».

Но мне было все равно. Я просто плевал на своих соотечественников. Я хотел стать немцем.

Узнав, что под руководством Детлефа пройдет только одна неделя, я принес ему русский сувенир: самостоятельно купленные сигареты (которые иначе все равно вытребовал бы кто-нибудь из курящих) и собственную чекушку «Русской».

На следующий день Детлеф поблагодарил за подарок, но признался, что и курево и водка показались чересчур крепкими.

Тут я понял что в отношении этих вещей немцы более нежны, чем русские.

Мне было жаль расставаться с отличным парнем Детлефом.

И в следующий понедельник я с тревогой ждал нового прораба.

Герр Эрвин

Он оказался пожилым.

Вероятно, справившись у Детлефа о нашей бригаде, прораб сразу подошел ко мне – я спиной ощутил залп ненависти от бригадира.

Представившись как Эрвин, он спокойно принял обращение «герр»: на вид ему казалось за шестьдесят.

И если разбитной Детлеф был вообще не пойми кто, то герр Эрвин оказался именно типичным немцем.

Очень худой, в классических железных очках, он носил довольно новую, но совершенно военного образца шапку-конфедератку, привычную опять-таки по фильмам про войну. Он оказался выходцем из северной Померании. И говорил столь медленно и четко, что я мог разобрать каждое слово.

В отличие от Детлефа, веселого и говорливого рубахи-парня, герр Эрвин больше молчал. Лишь взгляд его из-под стеклышек выдавал наблюдательность, ум и какие-то грустные мысли.

Герр Эрвин выглядел сдержанным и даже суховатым. Но все это оказалось внешним: когда я заболел, он проявил обо мне заботу большую, чем все русские; хотя об этом чуть позже.

По всем прикидкам он, конечно, воевал. Я его не спрашивал: это было бы неприличным.

Но догадки росли с каждым днем.

Герр Эрвин, подобно Детлефу, общался с бригадой через меня. Однако он знал несколько русских выражений. И употреблял их точно к месту, с хорошим произношением. Так научиться немец мог только в русской среде. И было нетрудно догадаться, при каких условиях он побывал в России. Поведением своим он не представлялся мне бравым завоевателем, идущим по деревне с криком:

– Матка, яйка! Матка, курка! Шнель, шнель!

Однажды – во время перекура мы остались вдвоем – я очень осторожно похвалил его знание русского языка.

И наконец он признался, что бывал в России. Причем так, что не осталось сомнений: основную часть времени на русской земле он провел за колючей проволокой…

Впрочем, о пребывании герра Эрвина в плену я стал догадываться с первого дня работы: в нем проскальзывали привычки, которые невозможно приобрести нигде в мире, кроме России.

Детлеф был по-немецки аккуратен в обозначении заданий, в огораживании выкопанных траншей и так далее. Но с немецкой же беспечностью он бросал лопаты где попадя, когда мы уходили на обед. Потому что в его понимании их никто не мог украсть. Как не крал ящики гвоздей, рулоны линолеума.

И даже белые, как душа девственницы, унитазы.

Герр Эрвин же всякий раз заставлял нас прятать лопаты, ломы и прочий инструмент. Такая русская привычка могла родиться только в России.

Свои действия он объяснял, что рядом находится общежитие, где живет много поляков, которые воруют все на свете. И проходят именно по этой дороге и через нашу стройку. Но ведь те же самые поляки проходили через ту же стройку и при Детлефе. Однако ему в голову не приходило беспокоиться. А у герра Эрвина это вошло в кровь.

Наблюдая за ним, я поражался великой и могучей силе российского воровства. Которое накладывает отпечаток на стиль поведения любого человека, пожившего в России когда угодно и в любом положении.

Штампы нового времени

Опять отвлекаясь от рассказа, приведу возникшие мысли.

Любое серьезное событие в жизни народа глубоко входит в коллективное самосознание.

Внедрившись на уровне языковых штампов. Которые, не разделяясь на составные части, воспринимаются потомками как нечто целое. Довольно далекое по происхождению, но понятное по смыслу.

Например, не задумываясь о событиях, породивших сравнение, даже современный человек может сказать «бежал, как Врангель из Крыма».

Или еще более далекое – «бит, как швед под Полтавой».

И даже теплящееся затухающей искоркой сквозь толщу лет, практически стерших реальную память явлений: «незваный гость хуже татарина».

Великая война ХХ века, искалечившая судьбы европейских наций, родила неисчислимое множество фразеологизмов.

Конечно, события происходили относительно недавно – на расстоянии жизни одного поколения. Но реальные их участники все равно уже практически вымерли.

И не обладая собственным опытом, мы продолжаем употреблять старые выражения, как самостоятельные явления языка. Несмотря на изобилие новейшей информации, захлестнувшей наше сознание в последние десятилетия.

Но до сих пор, желая выразить превосходную степень негатива, кое-кто из нас говорит – «хуже Гитлера».

Сгоряча схватившись за дело, казавшееся легким и быстрым и вдруг найдя себя в трудном положении, мы говорим – «завяз, как Гитлер под Москвой».

И уж никому не надо объяснять, что такое выглядеть «как пленный немец».

Так вот, надо отметить, что с первого взгляда на герра Эрвина я подумал, что он выглядит именно как пленный немец. Им он и оказался.

Хотя классический облик «пленного немца» не мешал старому прорабу, сидя на поребрике с пятиминутной сигаретой, кричать что-то веселое и наверняка двусмысленное молодым полькам.

Которые, невыносимо сверкая голыми бронзовыми ляжками из под коротких юбок, ходили туда и сюда по нашей улице.

Наверняка они жили как раз в том общежитии, чьим обитателям герр Эрвин априорно инкриминировал воровство шанцевого инструмента.

Бригада

Наконец пора сказать несколько слов и о моей бригаде.

Русская ее часть не заслуживает внимания. Всех – кроме Ольги – я был бы рад стереть из памяти.

Причем не просто выбросить в корзину, а затереть специальным шредером, чтобы невозможно было восстановить даже имен файлов.

Это в общем удалось. Я в самом деле забыл имена.

Зато четырех немок помню так, словно видел даже не вчера, а сегодня утром.

Я стремился к ним по-дурацки. Как умирающий от жажды к пустынному источнику. Но они не то чтобы сторонились русских, а держались особняком. И как ни старался я со своим немецким, но настоящего контакта так и не получилось. Впрочем, другие парни с языком рук тоже мало чего достигли.

Самая рослая обладала очень типичной чужой внешностью. Точнее, сложением. Все в ней было высоким и одновременно широким: и часть спины, теряющая свое название, и даже груди. В общем немаленькие, но слишком широкие и плоские. И звали ее чисто по-немецки: Сабина. Несмотря на отчуждение, рождаемое ее видом, эта девушка отличалась веселым и шумным характером.

Вторую звали Марион. Не Мэри и не просто Мария, а именно Марион, что встречается только у немцев. В облике ее, довольно-таки безобидном на первый взгляд, быстро проступало что-то неприятное, козье. Она была не большая и не маленькая, почти миловидная. Но когда раскрывала рот, зубы ее торчали точь-в-точь, как у козы. И острые конусовидные, невероятно порочные груди заставляли вспомнить то же животное. Марион жила в самом Дрездене – единственная из четырех. И даже имела жениха-полицейского, который иногда заглядывал на стройку и очень стеснялся нас. Возможно, на него наложило отпечаток военное прошлое кого-то из старших родственников… Я с нею не общался, так как сразу понял бесполезность любых попыток. Марион не просто обладала чужой внешностью. Она была существом из иного мира. Глядя на ее козью улыбку, я отчетливо представлял себе, как лет сорок назад подобная дамочка, высунув язык от усердия, готическим почерком царапала письмо мужу на фронт. И просила прислать в следующей посылке опять мехов и шелковых чулок. Только без следов крови, которые с трудом удалось свести в прошлый раз. По словам Ольги, Марион вела себя с нашими девицами очень стервозно.

Третья, носившая почти шекспировское имя Корнелия, представляла само совершенство. Фигура потрясала изяществом линий, грудью ее стоило любоваться часами даже через одежду. Эта ровная и очень спокойная девушка никак не проявляла своего присутствия, кроме тихой улыбки. Она, кажется, постоянно думала о чем-то своем.

И наконец, четвертую звали Коринна. Я знал даже ее фамилию: Мюллер. Тут нет ничего странного, ассоциации с «Семнадцатью мгновениями весны» не возникало: носить фамилию «Мюллер» в Германии аналогично тому, чтобы в России быть Мельниковой. Маленькая, коротко стриженная и очкастая, она напоминала мальчишку. Хотя я заглядывался на ее кругленькие аккуратные грудки.

(Думаю, что читатель пришел в недоумение. Описывая девушек, я рисую в основном их груди. Хотя женское тело имеет массу прочих интересных мест. Особенно если учесть, что в тот август стояла температура под 30 и были модны суперкороткие трехъярусные мини-юбки. Любая улица в любое время была полна обнаженных выше некуда женских ног на любой вкус. А я зациклился на груди… Это придется пояснить в следующей главе.)

Вот эта Коринна нравилась мне больше всех.

Именно ее я избрал объектом очередной влюбленности.

Без которой все еще не мог существовать в том щенячьем возрасте. Я приходил в ее комнату в общежитии, дарил сувениры из СССР – всяких кретинских матрешек. И, кажется, даже признавался в любви: в те годы я отличался неимоверной легкостью на слова. Коринне до лампочки оставались мои высокие чувства, но она оказалась единственной по-настоящему общительной девушкой.

И в общем очень хорошим человеком.

Помнится, однажды во время работы мне стало плохо. Настолько, что я закачался и едва не упал. Как выяснилось, у меня резко снизилось давление в результате бессонных ночей и напряжения над языком. Мой вид вдруг сделался столь плохим, что герр Эрвин безапелляционно отправил меня к врачу. Несмотря на обвинение в симуляции недоноском бригадиром, все было исполнено. В ближайшую поликлинику, где мне измерили давление и сняли кардиограмму, меня вела за руку именно Коринна.

(Раз уж я упомянул тот случай, то стоит сказать, что врач дала успокоительное средство и велела немного отдохнуть. Что было использовано по-своему паскудным бригадиром. И не менее поганым командиром. Как и дерьмаком комиссаром. Меня отпустили с работы, но в качестве «заботы о здоровье» не взяли на запланированную вечернюю прогулку по Эльбе. Плюс к тому, злорадно ухмыльнувшись, бригадир назначил в утренний наряд на кухню, куда приходилось вставать часа в четыре утра.

Правда, верная Ольга согласилась выйти со мной в паре.

А насчет бригадира я надеюсь, что его уже переехал асфальтировочный каток.

Или – в самом гуманном варианте – он поражен раком простаты, мучается болями и знает о скорой кончине, оставаясь в полном сознании.)

С Коринной мы даже перекинулись несколькими ничего не значащими письмами после моего возвращения в СССР: писучесть моя, не найдя еще выхода в прозу, заставляла отправлять ежедневно по несколько конвертов.

Но больше ничего не получилось.

Хотя мне очень хотелось, чтоб получилось хоть что-нибудь – не просто так, а именно что-нибудь… – с кем-то из немок.

Ну да бог с этим со всем; все равно теперь уже ничего не исправить. Равно как и тогда вряд ли что было возможно, даже будь я неимоверно напорист и смел.

Судя по всему, немки опасались нас с идеологических позиций.

Как в общем и мы их.

В итоге лучшие дни и недели молодости проходили впустую…

Но об этом не стоит.

Лучше я напишу вам про женскую грудь.

Точнее, меня интересует в данный момент

Топология лифчика

Остановитесь, читатель, в желании исправить мою опечатку. Я не переставил буквы. Потому что имел в виду отнюдь не медицинский термин: какие аномалии развития может иметь неодушевленная сущность?

И название я написал правильно.

Топология – одна из ветвей высшей геометрии. Самая сложная во всем курсе. Настолько сложная, что если в технических вузах раньше говорили «сдал сопромат – можно жениться», то на математико-механическом факультете Ленинградского университета бытовало выражение: «сдал топологию – будешь жить».

По сути это простая наука, сложны лишь ее аксиоматика, терминология и конструктивизм. Топология выясняет, как можно по локальным (то есть прослеженным в отдельных точках) свойствам судить о характере сложных структур. Или, если взглянуть с другой стороны – как отобразить одну поверхность на другую.

Это станет ясным на примере. Всякому понятно, что глобус – шар, а карта полушарий – плоскость. Однако между этими объектами есть взаимосвязь: и карта, и глобус изображают земную поверхность. Только глобус делает это более точно, поскольку сама земля является шаром. А карта всего лишь выкройка. Которую невозможно наклеить на шар без складок. Как нельзя и разрезать поверхность глобуса на плоские части. Примерно такими задачами занимается топология. Только на высоком абстрактном уровне.

Одной из серьезнейших проблем геометрии, как ни странно, является именно приведенная выше. Говоря математическим языком – задача взаимнооднозначного соответствия между плоской областью и искривленной поверхностью. Обладающих существенным различием внутренних свойств, которое трудно объяснить на пальцах.

Подобную задачу без всякой топологии решают… обычные портные. Именно они снимают мерки с человеческой фигуры, кроят ткань, а потом из плоских деталей сшивают объемную одежду.

На заре топологии один из отцов науки – кажется, великий французский математик Анри Пуанкаре – однажды выступил на парижском математическом обществе. И доклад свой, со свойственным математикам символическим снобизмом, назвал не более, не менее как «Об оптимальных способах раскроя ткани».

Нетрудно догадаться, что на лекцию сбежались все парижские портные. Приготовившись записать гениальные методы. Ведь кто не знает, сколь важно для мастера раскроить ткань с минимальным лоскутом. Чтобы получился пригодный остаток.

Играя с аудиторией, Пуанкаре начал лекцию постановкой задачи.

Есть объемный человек. Есть плоская ткань. Требуется оптимизировать раскрой, чтобы покрыть тело, использовав минимальное количество ткани.

Правда, следующие слова повергли нечастных портных в шок:

– Будем считать, что человеческое тело имеет форму шара.

(Для кого-то, возможно, это высказывание окажется почти справедливым.

Однако возмущенные портные с шумом покинули лекцию. Решив, что их просто надули).

Хотя Пуанкаре пытался решить именно самую главную и по сути неразрешимую задачу: как разрезать шар. Или обратно – как склеить сферу из кусочков плоскости.

Однако вернемся к названию главы.

Я вынужден сделать очень смелое, даже рискованное признание: я очень люблю женщин.

Во всех проявлениях.

А в женщине больше всего люблю грудь. Так уж устроен, и ничего не могу с собой поделать.

Хотя еще Александр Сергеич Пушкин в одной из не вполне приличных поэм говорил прямо, что в женщине хорошо всё: и грудь, и ноги, и талия, и так далее… Однако цель, ради которой весь шум, все-таки спрятана в другом месте.

Грешен, но я не изменил своего мнения даже после слов этого умного и несказанно уважаемого мною человека.

Женская грудь остается одновременно чудеснейшим и желаннейшим творением природы.

И совершенно естественно, что самой любимой вещью предметного мира для меня является женский бюстгальтер. В просторечии лифчик.

Не самолет – смысл моей несостоявшейся жизни.

И не автомобиль.

И даже не оружие, не пистолет, не пулемет, дающие недолгую, но стопроцентную власть над людьми.

Нет.

Ничто из перечисленного не затмит мне простого лифчика.

Самой женской из всех женских деталей гардероба и самого совершенного произведения человеческих рук.

Признаюсь честно: я совершенно равнодушен к женским трусикам.

И чулки доставляют мне удовольствие лишь будучи надетыми на женскую ногу, причем не всякого цвета и фасона.

Но лифчик…

Он возбуждает меня в любом виде.

Надетый на женщину, снимаемый женщиной, надеваемый женщиной, вообще отдельно от женщине. на манекене или даже на витрине – и уж конечно на фотографии…

И живи я в каком-нибудь древнем мире, где в гроб покойнику кладут предмет, единственный и заранее им выбранный – я попросил бы лифчик.

Правда, не знаю, какой именно: слишком велико разнообразие. Жесткий на прокладках, или кружевной – столь тонкий, что сквозь него видны не только соски, но даже оплетающие их жилки. Или с разрезами на самых интересных местах. С силиконовыми вставками, имитирующими наличие настоящей объемной груди – или с силиконовыми бретельками, незаметными на плечах. Или вообще без бретелек – «анжелику», которая держится сама по себе и предлагает грудь, словно на подносе: бери, если хочешь…

Я пишу это, вспоминая, как однажды в Германии посетил магазин женского белья.

(Которое наряду с Мейссенским фарфором было запрещено к вывозу из ГДР и изымалось таможенниками).

И был потрясен, уничтожен и смят обилием предлагаемых моделей. Особенно если учитывать, что в те времена в СССР приличных бюстгальтеров не продавалась. Советским женщинам стоило лучше ходить с голой грудью, нежели надевать то убожество, что лежало на полках отделов со стыдливым названием «корсетные изделия». Хотя ношение летней одежды на голое тело было в Союзе делом редким.

Но я отвлекся от названия. И читатель, вероятно, еще не понял, что я имел в виду.

А я хотел просто выразить восхищение мастерством закройщиков, способных соорудить такое сложное творение, как лифчик. Не просто повторяющее, но придающее самую невероятную форму самой груди.

Которая по своему разнообразию строения может соперничать с чем угодно.

Помнится, когда-то давно, в отрочестве, гонимый жаждой информации о женском теле, я открыл Большую советскую энциклопедию. Где прочитал, что молочная железа (в просторечии – грудь) женщины имеет полушаровидную форму.

(То есть, является идеальной с точки зрения французского математика Анри Пуанкаре.)

Идя по жизни, я постоянно сверял познанные формы с этим эталоном.

Но именно «полушаровидная» почему-то мне так и не попалась. Хотя я такую искал.

В конце концов я пришел к выводу, что полушаровидной грудь может быть только у манекена.

Или – абстрактная ситуация – у обнаженной женщины, помещенной в условия невесомости, когда сила натяжения кожи придаст груди именно полусферическую форму. Подчиняясь принципу минимизации энергии и используя свойство шара иметь наименьшую поверхность при максимальном объеме.

В реальности женские груди имеют сотни разнообразных и практически не повторяющихся форм: длинные и короткие, толстые и плоские, эллипсоидальные, грушевидные, конические, цилиндрические, каплеобразные, оживальные и еще бог знает какие.

И только великое искусство пошива лифчиков может придать этой ускользающей массе ту форму и объем, какой пожелает женщина, на передней части которой выросли эти штуки.

Потому что все дело – в правильно использованной топологии раскроя.