Текст книги "Дорога к «Черным идолам»"

Автор книги: Виктор Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Посадка в сумерках

Лисков развел крохотный костер из сухих лучинок – бездымный, горящий, как спирт, ровным синеватым пламенем. Эмик достал из рюкзака бутылку лимонной горькой.

– Отметим успех.

Выпили. Эмик улегся на постели, приготовленной помощником из стланика. Холодные, светлые глаза шефа стали еще жестче, хмель его не брал.

Лисков нервно потирал руки. Ему не терпелось поскорее покинуть эти места и окунуться в беззаботную, сладкую жизнь, которая ожидала его. Он подал шефу котелок с кашей.

– Какая доверчивая двухметровая дубина, – сказал Эмик, усмехнувшись.

– Иван-то? – спросил Лисков и хихикнул почтительно, с застенчивостью добропорядочного слуги. – Да, ловко, ловко ты его…

– Уметь надо, – сказал Эмик. – На крайние меры идут в крайних случаях. Запомни, салага.

– Когда тронемся? – спросил Лисков.

– Я пойду в поселок.

– Зачем? – встрепенулся Веня.

– Надо. Чтобы не возникло никаких подозрений. Расскажу, что встретил шофера. Бензина все равно не достать.

– Я подожду здесь, – сказал Лисков. Ему до смерти не хотелось возвращаться в поселок.

– Пойдешь со мной.

Он тщательно выскреб корочкой котелок и вытер губы.

– Приболел я, – сказал «помощничек».

Эмик спокойно поднялся и одернул кожаную куртку. Потом взял ружье, прислоненное к дереву, дунул в стволы, очищая кусочки коры, и в упор посмотрел на своего дружка.

– Кончай мастырить [4]4
  Мастырить (жарг.) – притворяться больным.


[Закрыть], – тихо сказал он.

Лисков вытянулся. В приглушенном голосе он уловил жесткие нотки. В действие вступал четкий закон преступного мира: сильный съедает слабого.

– Я ничего, – сказал Лисков поспешно и, взвалив на плечи рюкзак с самородком, двинулся вслед за Эмиком, мягко ступавшим по густому мху.

Он смотрел на заряженную двустволку Эмика, на мощные плечи, двигавшиеся под кожаной броней куртки, и чувствовал глубокий, засевший под кожей страх. Теперь этот страх всегда будет с ним. Его нельзя извлечь, как занозу.

Вдруг поумневший Веня Тихий, уголовник со стажем, подумал о том, что приятель может без всяких колебаний спустить предохранитель с ружья и отправить Лискова в горную речушку, к рыбам. Никто не хватится: ведь он «завален в шахте».

Как бы то ни было, ему оставалось только одно – безоговорочно повиноваться и надеяться на добрую волю своего «благодетеля».

Они поднялись на вершину сопки, откуда была видна темная лента дороги, причудливо вьющаяся по редколесью. Далеко-далеко зеленым пятнышком виднелся грузовик.

Уже смеркалось, пошел снег. В горах бродил какой-то неясный гул – словно бы терлись друг о друга свинцовые тяжелые облака.

Они прислушались. Гул приближался, перешел в треск. Казалось, за облаками кто-то вспарывает дерматин.

Из облака вдруг вывалился самолет, чуть было не наткнулся на сопку, но, подпрыгнув, перелетел через нее. Колеса пронеслись в двух метрах от вершин черных, обгоревших во время прошлогоднего пала лиственниц.

Лисков инстинктивно пригнулся.

– Уходим! – шепнул он Эмику.

– Погоди! – сказал тот, продолжая следить за самолетом.

Нет, не случайно появился здесь этот голубоватооранжевый «Як». В такую погоду рейсовые машины не летают. Значит, у пилота была какая-то особая цель.

«Як» заложил резкий вираж, наклонив крылья, и описал круг над грузовиком.

В маленькой комнатушке, отведенной под кабинет командира эскадрильи Парамонова, сидели двое: сам комэска, плотный, багроволицый, и Сомочкин, самый маленький пилот в легкомоторной эскадрилье, кукольно-голубоглазый и застенчивый.

Укутанный шарфом комэска хрипел и кашлял. Он пришел сюда с воспалением легких, задыхался от жары, но ни за что не хотел оставить кабинет.

– Слетаю, Павел Петрович, а? – просительно сказал Сомочкин. Он теребил в руках новенькую фуражку.

Парамонов не ответил. Снял телефонную трубку.

– Прошу метео. Метео? Как там погода на трассе Чурым – Уйкут? Улучшение есть?

Он выслушал и нахмурился.

– Холодный фронт с северо-востока, скорость около сорока…

Оба пилота взглянули на карту. Холодный фронт, неся с собой облака и мглу, приближался неуклонно и равномерно, со скоростью поезда. В окне было видно летное поле. Голубенькие, с оранжевыми полосами «Яки» казались игрушками на фоне окружавших аэродром сопок.

Дул хиус – жгучий и вредный ветер. От порывов его «Яки» вздрагивали, готовые вот-вот сорваться с места и унестись, как стайка осенних листьев.

– Я бы сам полетел, – прохрипел Парамонов. – Да вот видишь…

– Я справлюсь, – поспешно сказал Сомочкин. – Я четыреста часов налетал, не считая вводных.

– Знаю, – ответил Парамонов. – Горяч ты, Сева, горяч.

Пилот виновато пожал плечами.

– Я только на поселок взгляну, доехал или нет шофер.

Он вспомнил этого рослого добродушного парня, который подхватил вымпел. Пилот узнал его, кружа на небольшой высоте над машиной. Кажется, шофера звали Иван. Сомочкин часто встречал его на аэродроме, куда тот приезжал за грузами, доставленными тяжелой транспортной авиацией. Каково ему в тайге одному?

Комэска снова взялся за телефон.

– Золототрест? Это с аэродрома, Парамонов. Как радиостанция в Шалом Ключе, молчит? Молчит… Так.

Сотни людей переживали в этот день трагедию, происшедшую в поселке. Но они бессильны были помочь шахтерам. Все зависело от упорства и мастерства водителя, который пробирался сейчас по разбитой и опасной таежной дороге.

Парамонов встал.

– Ладно. Лети. Но помни, Сева, я отвечаю и за тебя.

Сомочкин порывисто вскочил. Его фарфоровое, голубоглазое личико как бы осветилось изнутри.

– Есть лететь!

– И… вот что. Если встретишь холодный фронт, поворачивай. В горах при облачности не полетаешь. Ясно? А я останусь здесь, пока не прилетишь. И еще. Когда доберешься до Шалого Ключа, не забудь про «Черных идолов». Они торчат над сопкой, как зубья. Не сбей…

Аэродром встретил пилота басовым гулом.

«Як» легко поднялся в плотном встречном потоке воздуха. Небо было мглистым, но высоким, и горные хребты хорошо просматривались вдали.

Летное поле осталось позади, «Як» повис над безлюдной, холодной тайгой.

Сомочкин поднимал машину выше и выше. Горы, вырастая постепенно, как бы выталкивали его.

Вот показались первые облака, вестники приближающегося холодного фронта. Они переползли через дальний голубой хребет, как лазутчики через бруствер окопа. Они были белы и сияли невинным, голубоватым блеском. Но Сомочкин знал, что вскоре последует тяжелая и грозная атака.

Так и есть. За белыми клочками пара навстречу самолету ринулись свинцовые, утюгообразные тучи. Они шли шеренгами, атакуя маленький «Як».

– Нет, не отверну, – сказал себе Сомочкин и закусил губу. Он думал о старателях, заваленных в темной и душной шахте. Нет, он не имел права повернуть назад. И Парамонов на его месте поступил бы точно так же.

Самолет ударил в облако, вздрогнул, и стекла залило густым молочным киселем. Где земля, где небо? Пилот посмотрел на крохотный серебристый самолетик, плавающий в кругу авиагоризонта. Все правильно.

Молочная пелена неожиданно оставила самолет, но, прежде чем «Як» поглотила вторая шеренга облаков, Сомочкин отжал штурвал и нырнул в просвет, все ниже прижимаясь к земле, которая несла ему и спасение и гибель.

Теперь он летел над долиной реки и видел землю, но от этого полет не стал менее опасным. Вершины гольцов были уже выше «Яка». Пилот находился как бы в узком коридоре и должен был в точности следовать его извилинам.

Сомочкин вытер пот со лба. Самое главное – перескочить перевал в том месте, где капризная река Чуча резко сворачивает на север. Он вовремя увидел излучину и нацелил машину между двумя горами, в узкий проход.

Сейчас опасность заключалась в потоках воздуха. Ветер, ударяясь о скалы, неожиданно менял направление: он то поднимал самолет, то бил по нему сверху гигантской хлопушкой. Предугадать силу и направление потоков воздуха было невозможно, как невозможно угадать полет пули после рикошета.

Штурвал бился в руках. Сомочкин что есть силы сжал его, удерживая «Як» строго по курсу. Потом резко набрал высоту, чтобы преодолеть перевал. «Як», подпрыгнув, снова вошел в снежный заряд. Предстояло пробить облачность.

Летчик вынырнул из облака в пятидесяти метрах от скалы, которая едва не царапнула его своими когтями.

Поселок был уже близко.

«Сейчас увижу «Черных идолов», – подумал Сомочкин. – Не нравятся мне эти мрачные фигуры. В них есть что-то зловещее, настораживающее. Не сшибить бы их. Они торчат, как поднятые пальцы шестипалых рук. Их двенадцать. Когда-нибудь мы освоим этот край и повесим на идолов лампы, чтобы далеко было видно в тумане. Мы снимем с них шелуху мистики».

Округлая сопочка вдруг встала на пути. Ее вершинка, поросшая обгоревшими деревьями, приближалась с угрожающей быстротой.

Летчик прибавил газу и взял штурвал на себя. «Як», взревев, пронесся над голыми, угольно-черными ветвями. Сомочкину показалось, что на самой вершине сопки, на белом снежном полотне, пронзенном темными стволами, мелькнули две человеческие фигуры. Охотники, что ли? Странно себя ведут: обычно люди, завидев в глухой тайге самолет, машут пилоту, приветствуют его. Такая встреча всегда радостна и для тех, кто на земле, и для летчика. А эти как будто испугались рокота мотора.

Но пилоту некогда было размышлять над поведением охотников. Он увидел на дороге машину. Не поверив глазам, Сомочкин пролетел над ней. По его расчетам, Иван уже должен был приехать в поселок.

Он вошел в крутой вираж, земля косо встала в стекле, левое, остро наклоненное крыло выписало полукруг над вершинами кедров.

Грузовик недвижимо стоял на дороге. Слева у кабины суетился шофер, он размахивал кепкой и что-то кричал: Сомочкин видел разинутый рот.

«Чего он хочет?» – забеспокоился летчик.

Он пролетел над машиной и снова вошел в вираж. Горы окружали плато, и самолет кружил словно бы в чаше.

Мутное чернильное облако на несколько минут накрыло чашу. Пошел снег, он нес с собой холод и сумерки.

«Остается покружить немного и, набрав высоту, лечь на обратный курс, – решил Сомочкин. – С аэродрома позвоню на автобазу. Пусть высылают еще одну машину… Через четверо суток… Нет, шахтеры не выдержат…»

«Як» протарахтел в пятнадцати метрах над машиной. Шофер показывал рукой на грузовик, чертил круги.

«Это тайга делает людей, одинокими, – подумал летчик. – Одинок шофер на дороге, одинок я в небе, одиноки шахтеры, скрытые под землей. Мы никак не можем наладить связь друг с другом».

Снег скрыл от глаз пилота машину. Но тут Сомочкин увидел сквозь кисею свет вспыхнувших фар. «Як» летел на этот свет. Фары мигали: три короткие вспышки, похожие на дружеское подмаргивание, три длинные, как вздохи, снова три короткие.

Иван не сразу услышал самолет. Он сидел, обхватив голову руками, не слыша и не видя, что происходит вокруг. Он как будто стал частью немой, оцепеневшей в преддверии зимы тайги.

Вокруг рос исковерканный морозами и ветрами кедровник. Покрытые снежком остроконечные сопки светились тусклым отраженным светом. Вдали, у дороги, как веха, указывавшая направление на поселок, виднелась темная, обожженная прошлогодним пожаром сопка.

Шофер не чувствовал холода, который постепенно сковывал усталое тело. Попутчик давно ушел, но нечего было надеяться на его помощь. Даже если в поселке и найдется несколько литров бензина, все равно доставят его не скоро. Спасатели опоздают, безнадежно опоздают.

Воображение рисовало Ивану мрачную картину бедствия, он видел полузаваленный, залитый водою штрек и отчаявшихся, выбившихся из сил старателей. Подземная река постепенно заполняла их последнее убежище. Помощь близко, уже слышны удары кайлы за глухой стеной, но без насоса спасателям не пробиться. Насос нужен, насос…

Что же предпринять?

Он встал. Сизое снежное облако накрывало долину. И в этом сизом пятне, словно бабочка, трепыхалось голубовато-оранжевое пятнышко. Казалось, облако несет его с собой.

И вот послышался гул самолета. Иван отчаянно замахал руками, надеясь привлечь внимание летчика. Самолет!.. Значит, Большая земля следила за шофером, готова была прийти ему на помощь.

«Як» прошел над грузовиком. Иван звал летчика, кричал, пытался привлечь его внимание, объяснить. Но в грохоте мотора, свисте ветра пилот не мог расслышать голос шофера.

Самолет низко скользил над дорогой. Вот он взмыл и снова набрал высоту.

Вернется или улетит?

«Як» наклонил крыло, ложась в вираж. Облака уже заполнили плато, от них тянулись книзу хищные крючковатые клочья, словно бы птичьи лапы. Казалось, туча хочет подцепить самолет.

И тут Ивана осенило. Он сможет сообщить пилоту о своей беде! Шофер влез в кабину и, выждав минуту, когда самолет оказался прямо перед ветровым стеклом, включил фары.

Три короткие вспышки, три длинные, снова три короткие. Сигнал «808». Призыв о помощи рвался к небу, к облакам.

Сомочкин сразу же прочитал немногословный призыв. Шофер требовал помощи. Не просил, не умолял – требовал, потому что сигнал «808» звучит как приказ. От него нельзя отмахнуться, им нельзя пренебречь.

Пилот развернулся и снова направил самолет так, чтобы видеть фары. Три точки, три тире, три точки. Три точки, три тире, три точки…

Случилось что-то чрезвычайное. И он, Сомочкин, может помочь, иначе шофер не призывал бы его.

«Да, но мне никто не разрешал посадку. И где же сесть?»

Пилот внимательно осмотрел плато. Всюду ершик невысоких кедров. Он пролетел над небольшой поляной, которая гляделась коричневой проплешиной в темно-зеленом кедровнике. Как раз посреди поляны торчал обломок скалы!

Оставалась только дорога. Сомочкину приходилось видеть – разумеется, лишь на киноэкране, – как садятся самолеты на шоссе. Но то был асфальт. Хороший, зеркально-гладкий асфальт.

«Надо решаться. Я не могу оставить шофера в беде. Не имею права. Никто, конечно, не упрекнет меня, если я вернусь на аэродром, не найдя подходящего места для посадки… И все-таки надо решаться».

Он повел самолет над дорогой настолько низко, насколько позволяла его летная сноровка, стараясь определить расстояние между кедрами, растущими у обочин. Соленый пот заливал глаза.

«Пожалуй, можно сесть. Нужно только вписаться. Ошибка в десять сантиметров будет стоить жизни… Жаль, что я не знаю силу и направление ветра. Здесь нет ни озерка, чтобы рассмотреть рябь на воде, ни высокой травы, которая могла бы рассказать о ветре своими волнами».

Сомочкин увидел, как шофер снял с себя промасленную телогрейку и нагнулся над ней. Что он там колдует, чудак?

Над телогрейкой возникла струйка дыма. Она густела, чернела и, наконец, легла под ветром, ясно указывая направление и силу воздушного потока, который проносился над плато.

– Умница, – сказал вслух пилот. – Умница.

Он направил самолет навстречу темной змейке дыма. Сбросил газ. Теперь «Як» летел в нескольких метрах от дороги, колеблемый ветром. Даже если бы Сомочкин захотел снова поднять самолет, он бы уже не смог этого сделать.

Разлапистый кедр, мелькнул у правого крыла, чуть задев упругой хвоей ледерин. «Як» вздрогнул, но пилот выровнял машину и резко взял штурвал на себя, гася скорость.

Колеса чиркнули по дороге. Прямо на Семочкина надвигался еще один кедр, на этот раз он тянул ветви с левой обочины.

Пройдет ли крыло под ним? Пилот нажал на тормоза, «Як» дернулся несколько раз, но все еще продолжал катиться, подпрыгивая на выбоинах. Ветвь ударила по крылу. Самолет занесло, колесо вскочило в кювет.

Раздался металлический хруст. Сомочкин выпрыгнул из кабины. Левое шасси, подломившись у основания, нелепо вывернулось в сторону.

– А все-таки я сел, – сказал пилот и как-то неожиданно для самого себя опустился на землю. Каменистая земля была прочна и надежна. Сомочкин вздохнул.

Шофер подбегал к нему.

Лисков и Эмик наблюдали за самолетом с вершины холма. «Як», вздрагивая при порывах ветра, шел на снижение. Вот он резко опустил хвост, всеми тремя лапами ухватил дорогу, поскакал по камням, как заводная игрушка. Но затем самолет вдруг развернулся поперек дороги и вздрогнул от удара.

– Так тебя! – злорадно сказал Лисков.

Его дружок молчал. Он видел, как шофер подошел к пилоту. Они поговорили о чем-то, затем водитель, прихватив канистру, принялся колдовать у самолета.

– На авиационном он поедет? – спросил Лисков шепотом.

– Поедет.

– Ишь ты, взаимопомощь!

Шеф нахмурился и сердито взглянул на сообщника. Ему показалось, будто в голосе помощничка прозвучала нотка зависти.

– Ты, Тихий!

Лисков осекся.

– Ничего, остановим твоего Сажу, – успокоил приятеля Эмик.

– Не надо «мокрого» дела, – сказал Лисков. Все, что сейчас происходило там, на дороге, наполняло его страхом. Он предполагал, что Иван будет одинок на пустой таежной дороге и справиться с ним не составит труда. А теперь все пошло по-иному.

– Много болтаешь, – ответил Эмик. – До «мокрых» дел еще не дошло. И так справимся.

Он пожевал тонкими, сухими губами.

– Пошли напрямик, – сказал Эмик. – Перехватим его у переправы. Далеко по этой дороге не уйдет!

Крупная игра Эмина

Бак был заправлен до отказа.

– Поезжай, – сказал Сомочкин. – А я попытаюсь починить шасси.

Иван нерешительно переступил с ноги на ногу. Ему не хотелось бросать в тайге маленького голубоглазого пилота.

– Я помогу тебе.

– Поезжай, – повторил пилот. – Тебя ждут.

Он протянул узкую ладонь, и она утонула в ручище шофера.

– Да, вот еще, – добавил Сомочкин. – Там, на вершине, – он указал на поросшую черными голыми деревьями сопку, – я как будто двух охотников видел. Может, повстречаешь?

– Хорошо бы.

Иван влез в кабину. «Никогда не забуду то, что ты сделал для меня», – хотел было сказать он, но промолчал. Таежники не любят громких слов.

Грузовик тронулся. В боковом зеркальце еще долго была видна фигурка пилота рядом с охромевшим самолетом. Иван стиснул руль. До Шалого Ключа оставалось немного.

Вечерние сумерки приходят в горы неожиданно. Они накапливаются в каждом ущелье и распадке, за валунами и обломками скал и вдруг, как полая вода, обрушиваются в долины. Только белые вершины гольцов, подобно маякам, выступают из царства голубой тени.

Иван подъехал к реке, когда противоположный берег был скрыт вечерней дымкой. Он постоял немного, давая остыть мотору. Авиационный бензин распалил двигатель, и металл долго еще потрескивал, в радиаторе булькало. «Клапана подгорят, – подумал Иван. – Но ничего, доеду».

Он спрыгнул на речную гальку и, подойдя к ледовой закраине, прислушался к шуму воды. В этом месте не было моста, переправлялись вброд.

Облака поднялись, ночь обещала быть морозной.

Усталость, как свинец, вошла в тело, и каждый шаг, каждое движение давались парню с трудом. Пятнадцать минут отдыха вернули бы силы и освежили мозг, но у него не было этих пятнадцати минут.

Иван поднял капот, укутал свечи полусгорев-шей телогрейкой. От мотора шло удушливое, сонное тепло.

– Ванек! – послышалось сзади.

Голос был тихим, вкрадчивым, казалось, он шел откуда-то из-под прибрежных камней. Шофер обвел глазами кусты тальника и заметил темную фигуру. Фигура зашевелилась.

– Ты кто? – крикнул Иван, распрямляя плечи.

– Это я, попутчик, – сказала фигура.

Иван подошел поближе и узнал Эмика. Загорелое лицо сливалось с сумерками, были видны только зубы и белки глаз. Он сидел на камнях, как нахохлившаяся птица, застигнутая темнотой вдали от гнезда.

– Что с тобой? – спросил Иван.

– Да вот переправлялся через реку. Приболел я. Спички замокли.

Почему-то этот попутчик не вызывал ни симпатии, ни жалости. Какая-то в нем была обманчивая ласковость и мягкость – как подушечка для иголок: на взгляд – бархат, протянешь руку – уколешься.

Ждал бы его сто лет с бензином… Растяпа! Но Иван не любил плохо думать о людях.

– Пошли в кабину, – сказал он, наклоняясь и подставляя плечо. – Согреешься.

Эмик ухватился за него, и от этой доверчивости, от близости чужой боли шоферу стало стыдно за свою мимолетную настороженность.

Однако одежда у Эмика сухая – и когда успел обсохнуть без костра? Иван почувствовал растерянность от непривычной ему двойственности ощущений. Нет, определенно сказывается усталость и раздражение. Он отогнал от себя злые предчувствия и бережно усадил своего знакомого на сиденье.

– Сейчас переправимся!

К реке вело несколько съездов. В тех местах, где когда-то проходили машины, прибрежная галька сохранила темные следы мазута. Иван включил фары и увидел клокочущую воду.

– Только не здесь, – сказал Эмик, толкнув шофера локтем. – Я едва не утонул. Тут стало глубоко, наверно, вода поднялась. На втором съезде, пониже, мелко.

– Чего ж вернулся на этот берег?

– Я… – попутчик замялся. – Боялся оставаться там. Вернулся, думал: может, ты подойдешь.

– Чудак! Я же сам ждал тебя.

– Ну, я… – Эмик растерянно пожал плечами.

Он продуманно и осторожно наводил парня на подозрения, подбрасывал ему крючок с приманкой. Разумеется, Иван не поедет по второму съезду, он настороже, полон недоверия. Этот случай с бензином, нелепое поведение Эмика во время переправы, невразумительные ответы – шофер должен заподозрить неладное и поступить наперекор совету. Он клюнет, заглотает блесну.

– Нет, не езжай здесь, – повторил попутчик, – не езжай, Ванек, вот второй брод – тот мелкий, курица перейдет.

Он сумел придать голосу затаенную хитрость и ждал результата. Он, Эмик, не обманывает шофера, нет, второй съезд действительно безопасен, а первый глубок, потому что чуть ниже по течению льдины образовали затор и подняли воду. Веня Лисков несколько раз, захлебываясь в стылой воде, измерял глубины.

– Прекрасный брод – метров сто ниже, – еще раз ласково, слишком ласково повторил попутчик.

На коленях у него лежала двустволка, а за голенищем кирзового сапога был спрятан тонкий и длинный, хорошо отточенный нож. Но приезжий был стреляной птицей. Он прошел «добрую школу» у матерых рецидивистов и воспитал в себе профессиональную выдержку и хладнокровие. К ножу и ружью прибегать рано. Далеко не все средства из его богатого арсенала исчерпаны. Подозрительность заставит Ивана двинуть грузовик в воду вопреки предупреждению. Он застрянет посреди реки. И никакие пилоты уже не помогут ему.

Эмик рассмеялся. Он подбрасывал еще одну ветку в разгорающийся костер подозрения.

– Чудно ты смеешься, – сказал шофер и двинул машину вниз, ко второму съезду, как советовал Эмик.

Вода под ударом радиатора поднялась веером, залила стекло, но машина безостановочно шла через буруны. Стуча и скрипя, она выпрыгнула на спасительный берег.

– Правда, мелкий брод, – сказал Иван. – Спасибо!

Эмик сжал кулаки: «Эх ты, доверчивая дубина, с тобой невозможно вести игру… Но погоди. Я сумею справиться с тобой и выйти из тайги чистеньким-. До свинцового козыря дело еще не дошло».

Иван вывел грузовик на дорогу, пыхнули сжатым воздухом тормоза. Горы возвышались вокруг, как хребты уснувших доисторических ящеров.

Машина стояла на склоне, опустив нос, готовая ринуться под гору. Иван заглушил двигатель.

– Ну, скоро приедем, – сказал он, хлопнув попутчика по плечу. – Пойду сниму тряпку со свечей.

Эмик застыл на сиденье комком нервов. Он ждал. Пусть только этот рослый парень зазевается на миг!

Иван открыл капот и потянул ноздрями воздух, почуяв в маслянистом запахе двигателя легкую гарь. Из-за массивного чугунного блока поднималась струйка сизого дыма. Неужели подпалил сцепление? Взяв переноску, шофер полез под машину. Э, нет, ручной тормоз был перетянут.

Эмик привстал. Он трепетал от ожидания: вот он, тот случай, который не представится больше. Поди разберись потом, отчего тронулась машина и придавила беспечного водителя.

Иван лежал под колесом, из кабины были видны лишь кирзовые сапоги. Одним рывком передвинувшись на место водителя, Эмик нажал педаль сцепления и отпустил рычаг тормоза.

Машина беззвучно тронулась. Семь тонн металла поползли вниз.

Нина медленно брела по дороге, опираясь на свою малокалиберную винтовку, как на костыль. Нога распухла и онемела от боли. Еще километр-другой, казалось девушке, и она в бессилии упадет на камни.

Она была такой маленькой, такой беззащитной среди холодных каменных громад, Но ведь и ее Иван был один. И старателям, оставшимся в шахте, было не легче. Нина остановилась и прислушалась, ожидая чуда. Казалось, вот-вот раздастся далекое жужжание, и тогда она из последних сил бросится навстречу, и увидит за поворотом машину, и…

Но гольцы молчали. Откуда-то сверху доносился монотонный и ворчливый голос водопада. Мороз спускался с белых горных вершин, заполняя долины, тени сгущались.

Уже стемнело, когда девушка добрела до Змеиной речки. С трудом она различила внизу холодный блеск воды, белый дощатый настил моста и маленькое, прижавшееся к скале зимовье. «В зимовье есть печушка, – подумала Нина, – можно будет отдохнуть и согреться».

Подойдя к избушке, Нина толкнула дверь, висевшую на одной петле. Дверь ответила визгом, как отскочившая из-под ноги собака. Зимовье дохнуло сырым, гниловатым запахом давно брошенного жилья.

Вспыхнувшая спичка осветила железную, в пятнах ржавчины печушку, лавку и дощатый стол, на котором в консервной банке стоял свечной огарок.

Нина несмело вошла. Она поставила в угол малокалиберку и зажгла свечу. Но зловредный хиус ворвался в разбитое окно и погасил огонек. Девушка подошла к оконцу, чтобы завесить его платком, и тут ветер донес до нее звуки шагов. Она отодвинула обломок грязного стекла и осторожно выглянула.

Мост с дощатым свежим настилом был хорошо виден отсюда. По этому белому настилу двигалась темная фигура. Доски поскрипывали под тяжелыми шагами.

Видимо, человек нес какую-то поклажу. Издалека казалось, будто у него огромный горб.

Человек повернул к зимовью. Кто он – друг или враг? Незнакомец свалил поклажу и огляделся по сторонам, словно опасаясь кого-то, кто выслеживал его. Успокоившись, он чиркнул спичкой и закурил.

Короткой вспышки было достаточно, чтобы Нина узнала Лискова. Тот оставил свой груз на земле и, сняв с плеча ружье, быстро вскарабкался по камням, направляясь к избушке.

Нина заметалась по зимовью – нет, не спрячешься в этом тесном склепе, не затаишься. Она подняла глаза: у двери, в низком бревенчатом потолке, темнело квадратное отверстие, ход на чердак. Девушка придвинула стул, вскарабкалась на него, подтянувшись на руках, влезла в люк и распласталась на округлых и жестких бревнах, как на прутьях клетки. Между бревнами были довольно большие щели.

Дверь внизу распахнулась от сильного толчка.

– Есть кто? – спросил человек и наставил дуло в темноту жилья. Затем он зажег свечку и через минуту внес рюкзаки.

Но где же второй? Нина уже немного освоилась с обстановкой. Она видела, что Лисков и сам охвачен страхом. Он то и дело оглядывался, подбегал к окну.

Если неожиданно выпрыгнуть из люка и наставить на него малопульку – о, тогда он расскажет, что случилось со старателями.

Девушка протянула было руку, чтобы взять винтовку. Пальцы уткнулись в слежавшуюся пыль… Ей только показалось, что оружие лежит рядом. Впопыхах она оставила винтовку внизу!

К счастью, малопулька стояла за приоткрытой дверью, и Лисков не видел ее. Он, очевидно, решил прочно обосноваться в избушке. Растопил печку и присел перед ней на корточки, потирая руки.

– Начальнички! – бормотал он, жалуясь неизвестно кому. – Всюду находятся. Ходи в ледяной воде, вымеряй глубины. Кишки озябли…

Согревшись немного, Лисков принялся развязывать рюкзак.

«Он сошел с ума», – подумала Нина, глядя на человека, который, пританцовывая, рвал зубами узел, стянувший горловину рюкзака. Пламя свечи металось по зимовью, и худощавое, странно искривившееся лицо то исчезало в темноте, то вновь вспыхивало бледным пятном.

Вдруг он с грохотом бросил на стол какой-то тяжелый предмет, похожий на булыжник. Метнулся белый язычок свечи, и булыжник вдруг вспыхнул медно-желтым искрящимся светом. Лисков потер ладонью в возбуждении.

«Самородок!» – догадалась Нина.

Он украл самородок и бежал из поселка. Надо немедленно задержать преступника!

Девушка видела за дверью край приклада. Если только Лисков выйдет из зимовья хоть на миг, она спустится за винтовкой.

Но в этот момент с человеком, исполнявшим шаманский танец у стола, произошло что-то странное: он осел в углу, обернув к двери меловое лицо, и обеими руками схватил самородок.

В проеме двери возникла чья-то фигура.

– Отдыхаешь, помощничек? – сказал грубый голос.

Иван осветил лампой черное, вымазанное грязью и маслом брюхо машины. Да, так оно и есть – перетянут ручной тормоз.

Неожиданно тяга выскользнула из его пальцев. Карданный вал провернулся.

– Эй, в кабине, не балуй! – крикнул шофер.

Мягко качнулась над головой педаль сцепления. Огромное черное колесо, нависшее над головой, вдруг тронулось.

Не помня себя, Иван рванулся в сторону от выпуклых, беспощадно надвигавшихся рубцов протектора. Он вцепился пальцами в буфер.

Машина медленно-медленно покатилась под гору и поволокла своего хозяина. Иван полусидел между передними колесами, прижавшись грудью к буферу и стараясь приподняться. Острые камни царапали тело.

Грузовик тащил его, как бык, готовый расплющить о первое дерево.

– Тормоз, нажми тормоз!

В ответ раздалось рычание стартера, «Попутчик» старался завести мотор.

Иван оттолкнулся что есть силы и торпедой бросил тело вперед, из-под грузовика. Он шлепнулся спиной на дорогу, вывернулся и успел встать на четвереньки, лицом к радиатору, который надвигался на него с животной злобой и упрямством.

Буфер мягко толкнул его в грудь, но парень уже успел упереться сапогами в каменистый грунт.

Он превратился в живой тормоз, сдерживающий медленное и неуклонное движение железной махины. Казалось, кости трещат от неимоверного усилия.

Эмик, не видя шофера, все еще старался завести двигатель, но, к счастью, ему это не удавалось. Иван подналег. Нет, недаром институтский тренер ценил силу его сухих и выпуклых мышц.

Грузовик приостановился. Одним рывком Иван вскочил на ноги и распахнул дверцу. Эмик, не ожидавший его появления, дернул ружье. Кабина не дала ему развернуться.

Грузовик снова покатился вниз. Иван, схватив «попутчика» за ворот затрещавшей куртки, отбросил его в угол кабины и вырвал ружье. Затем, почти автоматическим, заученным движением, не глядя на педали, нажал на тормоз.

Лучи фар уперлись в заснеженную скалу, и, отраженный, словно от экрана, свет заполнил кабину. Эмик, ожидая удара, откинул лицо.

Он хотел вытащить из-за голенища нож, но боялся, что Иван перехватит руку и лишит его последнего оружия. В тесной кабине преимущество было на стороне крупного и сильного шофера.

– Сиди смирно, – сказал Иван и, продолжая держать Эмика мертвой хваткой, вынул из карманов куртки патроны. Он положил ружье на колени, дулом к противнику. – И не вздумай бежать, – предупредил он. – Я не промахнусь.

Происшедшее не укладывалось в голове шофера. Но у него не было времени на размышления и догадки. Ясно было одно: человек, назвавшийся Эмиком, хотел погубить его.