Текст книги "Дорога к «Черным идолам»"

Автор книги: Виктор Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Виктор Смирнов
Дорога к «Черным идолам»

Буря в тихом поселке

Зима рано приходит в старательский поселок Шалый Ключ. Шестого сентября лег снег на вершины гольцов, стало светло и пусто. Утром, выйдя на крыльцо, крепкий старик Дормидонтыч, местный долгожитель, сказал: «Ох-ох, десять месяцев в году зима, остальное время ждем лета».

Фразу эту часто повторяли в Шалом Ключе, она стала неким словесным гербом поселка, жители которого гордились суровостью своей горной жизни.

Поселок стоял в распадке, среди немых и холодных гольцов, кое-где покрытых пятнами чахлого кедрового стланика. В одном месте, как раз напротив избы Дормидонтыча, цепь гольцов была разорвана глубоким и мрачным ущельем. Там, на большой высоте, на длинном карнизе, словно на балюстраде католического храма, стояли темные каменные зубцы, высеченные упорным резцом дождя и ветра.

Время придало зубцам подобие человеческих фигур. Казалось, будто каменные сторожа всматриваются вниз, наблюдая за человеческой суетой. С «Черными идолами» – так называли зубцы – было связано немало легенд и суеверий.

Поселок насчитывал сотню домов и всего лишь четыре десятка жителей: не во всех избах дымили трубы. Шахты, которые тянулись по распадку, образуя под землей немыслимый лабиринт, были вычерпаны. Большинство рабочих переселилось в иные места, где горело электричество, где гремели железом гигантские машины, где жить было уютно, светло и весело. Добыча золота давно утратила трагическую, кровавую романтику фарта и стала рядовым промысловым делом, как добыча угля, нефти или меди.

В Шалом Ключе остались лишь рабочие старательского сектора. Они получили разрешение на промывку золота – «бирки» и добросовестно ковырялись в старых отвалах, сдавая добычу государственному контролеру.

Поселок был тих, благостен и трудолюбив, ритм его жизни выверен и точен, как старые ходики, висевшие в избе Дормидонтыча, в красном углу, на месте киота.

Шестое сентября, день первого снега, положил начало событиям, которые сразу оборвали медлительный ток времени.

Утро началось как обычно. Старатели разошлись по Терриконам, где перебирали породу в поисках «значков» оставленного золота, полезли, как кроты, в старые шахты.

В седьмую шахту, знаменитую тем, что в годы войны она дала рекордное число самородков и золотого песка, спустилась особая бригада старателей, присланная из треста. Бригаду возглавлял Никодим Авраамович, в прошлом один из самых удачливых и толковых бригадиров, известный по прозвищу Кодя-фарт. Из местных жителей в составе бригады был один лишь Веня Дисков, неприметный прыщеватый молодой человек.

Днем, около двух часов, земля над седьмой шахтой содрогнулась от глухого удара. Работавшие на поверхности старатели, чуткие, как сейсмографы, машинально отметили взрыв. Похоже было, что Никодим Авраамович «запалил» внизу старый забой, пробиваясь к нетронутому целику.

В пять часов, как было условлено, бригада должна была подняться на поверхность. Но никто из шахтеров не вышел и в шесть и в семь.

Дормидонтыч первым забил тревогу. Приезжие старатели, давние знакомцы старика, остановились в его избе; он, как обычно, поджидал их из шахты, разогрел самовар, поглядывал в окно. В распадок уже сползлись с гольцов тени, «Черные идолы» насупились и стали еще темнее. Дормидонтыч забеспокоился.

– Нина! – сказал старик своей восемнадцатилетней внучке. – Ступай к Пролыгину, скажи: из шахты ребята не поднялись. Да споро, споро…

Нину долго уговаривать не пришлось. Порывистая, легконогая – ветер! – она мигом выскользнула из избы.

Пролыгин, местный бригадир и общественный уполномоченный милиции, плечистый бородач с узкими спокойно-проницательными глазами, читал месячной давности газету.

Пролыгин был немногословен.

– Пойдем, однако, дочка-ту, – сказал он и через минуту, переодетый в брезентовый костюм, в текстолитовой каске, вышел вслед за Ниной на крыльцо.

По выбитой в пожухлой траве тропинке они прошли к небольшой конусообразной будке, скрывавшей вход в шахтный ствол. Бригадир открыл тяжелые створы ляды [1]1
  Ляда – люк, ведущий в ствол шахты.


[Закрыть]. № Из темного зева пахнуло плесенью, подземным теплом и пороховой гарью.

– Ты погоди, дочка, наверху-ту, – сказал Пролыгин и, кряхтя, полез вниз по шаткой лесенке.

Из квадратного провала глядела глухая подземная ночь. Поскрипывала где-то внизу лестница, да чуть слышно шумела вода.

Девушка ощутила прикосновение беды. Ей стало страшно. Пролыгин исчез, его словно поглотила земля.

«Нет, нет, ничего не может случиться», – успокоила себя Нина. Она была в том возрасте, когда сердце открыто людям и мир кажется невыразимо прекрасным, сотканным из добра и счастья.

Но как только исцарапанное, грязное лицо Пролыгина показалось из люка, девушка поняла, что несчастье все же произошло.

– Пойду народ звать, – сказал бригадир, задыхаясь от крутого подъема. – А ты к радисту беги. Скажи, старателей завалило в штреке. Вода поднялась, к завалу не пробраться, насос нужен. Пусть передаст в райцентр.

– Да живы ли они? – крикнула Нина.

– Живы-ту или не живы, спасать надо, – сказал бригадир.

Она помчалась к радиостанции, стуча сапожками по твердой, схваченной морозцем земле. Под этой зимней скалистой коркой, в неведомой глубине задыхались люди! Они барахтались в холодной воде, среди вечной тьмы, ища дорогу к людям. А может… а может. Нет!

Над поселком, заполняя весь распадок, поднимаясь к вершинам гольцов, плыли тугие удары о рельс. Пролыгин сзывал народ.

Было уже совсем темно, только гольцы светились матово, как сахарные головы. Поселковый радист, хромой долговязый человек со странной фамилией Шепеляка, припадая на ногу, сам вышел навстречу девушке. Он жевал на ходу.

– Чего там, красавица, в рельсу бьют? – спросил он.

Нина взглянула на жующего радиста. Худое, скрытое сумерками лицо показалось ей ненавистным. Как он может оставаться спокойным!

Она на одном выдохе выпалила все, что наказал передать бригадир. Радист засуетился. Бросился во двор, где стоял в дощатом сарайчике движок, питавший энергией передатчик. Движок затарахтел, заглушил тревожный набат. В избе, где помещалась рация, вспыхнул яркий свет.

Шепеляка уселся перед рацией, неоновый глазок светился над ним, гудел, как жук, умформер. Длинные, тонкие пальцы повернули верньер.

Нина следила за его уверенными движениями. Эх, если бы она была не восемнадцатилетней, ничего не умеющей, ничего не знающей девчонкой, а взрослым, уверенным в себе мужчиной, как бригадир Коротков или этот радист! Не гоняла бы на побегушках, а вгрызалась с кайлой в руках в скалу, пробивала путь к старателям…

Она с болью ощущала свою беспомощность и никчемность.

– Бесполезно все равно! – сказал радист, повернув к ней бледное узкое лицо. – От Чурыма до нас пять суток пути. Не успеют. Бесполезно! Так?

– А самолеты? – крикнула Нина.

– Ну, легкий самолет, может, и сядет, – ответил радист. – А как он насос довезет? Одна дизельная станция – полторы тонны. Так? Понимать надо, красавица. А вертолеты к нам и вовсе не летают: высоко, воздух жидкий.

Он отвернулся и, ссутулив острые плечи, застучал ключом. Нина стиснула пальцы, ждала. Ключ рассыпал дробь. Точки и тире неслись над горами.

– Ну, сколько они продержатся? – спросил Шепеляка. Рука его дергалась, как у контуженого, и даже голова тряслась. – Ну, сколько? Ну, трое суток пусть. А до нас за пять суток доехать – дай бог.

– Да замолчите! – сказала Нина. – Замолчите!

– Эх, милая, – сказал радист. – Я ли не понимаю. Да я сам первый кайлу возьму – ребят спасать. Так?

Он бросил ключ, и тут же комната наполнилась тонким писком. Чурым отвечал. Шепеляка взялся за карандаш. Лоб его покрылся испариной. Он едва поспевал за районным радистом.

Наконец Шепеляка отбросил в сторону карандаш.

– Вот повезло так повезло! – сказал он торжествующе. – Машина с насосом уже в пути. Случайно выехала на прииск Дражный. Гляди, гляди!

Привстав, он ткнул пальцем в карту, висевшую над его столом.

– Гляди, дорога на Дражный проходит тут – так? Сто пятьдесят километров от поселка, так? Они вышлют самолет наперехват машины. Этот Иван Сажа будет здесь завтра ночью!

– Иван Сажа? – переспросила Нина, чувствуя, как румянец заливает щеки. – Иван приезжает, – повторила она бессмысленно.

Неожиданная улыбка прорезала щетинистое худое лицо радиста.

– Твой Иван, – сказал он понимающе.

Ну да, в поселке уже знали. Твой Иван. Недаром говорят: чем короче улица, тем длиннее языки. Иван уже дважды выпрашивал путевки в Шалый Ключ и приезжал, чтобы повидать девушку. Ее Иван. Нина вспомнила их первую встречу в большом городе, когда она сидела на скамейке в сквере и ревела – экзамены провалила, а он, большущий, добродушный, надежный, наклонился над ней, навис глыбой: жалость и сострадание привели их друг к другу.

Но минутное воспоминание тотчас вытеснила жгучая горечь беды.

– Успеет ли он?

– Должен успеть, – ответил радист. – На него только и надежда. Сейчас свяжусь с Чурымом, узнаю, когда вышлют самолет.

Он принялся снова вызывать райцентр, но вдруг движок прервал свое тарахтенье. Неоновый глазок погас, смолкло жужжанье умформера, и передатчик превратился в холодный металлический ящик.

– Что за черт, – сказал радист. – У меня же аккумуляторов нет.

Он вышел в темноту к сараю, где стоял движок. Нина последовала за ним. Радист зажег «летучую мышь» и оцепенел от ужаса. Над мотором клубился пар, как над вскипевшим чайником. Радиатор был разбит в нескольких местах, последние капли кипятка падали из развороченных ячеек.

Раскаленный мотор заклинило намертво.

– Кто? – спросил радист, хватаясь за голову. – Кто мог это сделать?

Беда была непоправимой. Теперь Шалый Ключ полностью отрезан от большого мира. Поселок остался один на один со своей бедой.

– Кто, зачем? – спрашивал радист. Он ничего не понимал. Еще полчаса назад движок был в полном порядке, в сарай же никто не входил.

Но это было не последнее странное и загадочное событие, происшедшее в поселке Шалый Ключ в тот злополучный вечер…

Нина опрометью выбежала из сарая, чтобы рассказать Дормидонтычу о новой аварии. Она мчалась по улице, сдерживая ладонью скачущее сердце. Казалось, за ней гналось с полдюжины сорвавшихся с карниза каменных идолов.

Дормидонтыча девушка нашла у входа в шахту. Туда уже спускались спасатели.

Выслушав внучку, старик обвел встревоженным взглядом поселок. Было темно, пусто, лишь от шахты доносились голоса, да белели громады гольцов, как айсберги, плывущие в ночи.

– Ладно, потом, однако, разберемся, – сказал старик, – сейчас каждый человек дорог, всем на работу. А ты иди, иди, милая, домой.

– Почему ж это я домой? – вспыхнула Нина.

– Ужинать собери спасателям, – ласково ответил Дормидонтыч, – Проголодаются ребята.

В глубине души старик не очень-то доверял радисту, за которым водилась слабость по части спиртного, и решил, что движок испорчен по недосмотру.

Нина отправилась домой, принялась хлопотать у плиты. Керосиновая лампа чадила над головой, окна были темны, поселок словно вымер. Неожиданно она почувствовала на себе чужой настороженный взгляд. Словно бы чем-то шершавым и холодным провели вдоль спины.

Оглянулась: в темном провале окна белым, безжизненным пятном светилась расплющенная физиономия Вени Лискова. Дисков вдруг скривился, отлепил лицо от окна, как переводную картинку, и исчез.

Но ведь он, Веня, был засыпан в шахте вместе со старателями!

Нина вздрогнула. Страх зябким полозом обвил тело, сковал руки… Почудилось? Нет, Дисков не мог быть бесплотным призраком. Девушка, казалось, все еще продолжала видеть перед собой его плоское, прижатое к стеклу лицо. Он смотрел на нее, как тогда, на вечере в поселковом клубе, – нагло, завистливо и жалко.

Нина отворила дверь. Холодная горная ночь ворвалась в избу. «Я должна быть храброй, – сказала себе девушка. – В поселке творится что-то непонятное и страшное. Я должна быть храброй».

По дощатому, скрипучему тротуару она осторожно прошла к дому, где жил Дисков. Дверь была распахнута. Под порывами ветра она покачивалась, и в темноте казалось, будто какие-то невидимые фигуры одна за другой покидают избу, дергая дверную ручку.

Нина ступила на порог.

– Есть ли кто? – громко спросила она.

Девушка знала, что в избе Лискова недавно поселился заезжий городской охотник по имени Эмик, франтоватый молодой человек с презрительной усмешкой. Вряд ли этот Эмик отправился вместе со всеми на шахту. Он сторонился всех поселковых дел. Что ему чужая боль?

– Есть ли кто?

Ответа не было. Тихонько, словно бы жалуясь, повизгивала дверь.

Девушка чиркнула спичкой и вошла.

Изба хранила следы поспешных сборов. Вещи были в беспорядке разбросаны на полу. Какой-то стеклянный взблеск моргнул из-под стола и погас.

Нина нагнулась и достала шахтерскую каску с укрепленным на ней фонариком. На твердой пластмассовой поверхности были пятна не засохшей еще глины. Как могла каска, которую Веня наверняка прихватил с собой, спускаясь в шахту, снова оказаться в избе?

Нет, это было слишком. Слишком много загадок и тайн для ее возраста и опыта.

Нина шла по темной улице, прислушиваясь к доносившимся со стороны шахты голосам. Нужно бы позвать кого-нибудь, чтобы помог разобраться… Но все взрослые и сильные люди заняты на спасательных работах. Она не имеет права отрывать их. Люди гибнут под землей! Люди.

Сотни вопросов возникали в разгоряченном мозгу девушки. Успеет ли летчик перехватить машину Ивана и передать приказ? Кто разбил мотор радиостанции? Каким образом в опустевшей избе оказалась шахтерская каска? Почему ей почудилось в окне лицо Лискова?

Инстинкт подсказывал девушке, что все эти вопросы непонятным образом связаны с аварией на шахте… Может быть, она была единственным человеком во всем поселке, который почувствовал эту роковую связь событий.

Нина посмотрела на громады гольцов, подпирающих беззвездное небо, и различила выделяющихся своей чернотой даже во тьме каменных идолов. Она вспомнила мрачные легенды, которые рассказывали в поселке: в зловещих фигурах якобы был воплощен дух стяжательства, корысти, способный вызывать в людях самые черные чувства, толкать их на жестокость и предательство. В давние времена, рассказывали, много случалось на этой земле трагедий. Золото манило сюда людей. Золото их убивало. Вот тогда и родились легенды о зловещих идолах.

Нина остановилась и погрозила каменным фигурам худым кулачком, бросая вызов странному и непонятному току событий, потрясших тихий поселок.

Что за чертовщина! Сверху донесся какой-то скрип и треск, похожий на хохот. Нине показалось, будто одна из темных громад, нависших над поселком, зашевелилась и гримаса усмешки исказила ее каменный лик. Мол, не так-то просто вам, людишки, справиться с алчностью и корыстью.

Скрип и треск не утихали. С трудом, всматриваясь в даль, Нина разглядела, как на побеленном склоне, сшибая кустарник, катятся камни. Голец осыпался…

Но даже это незначительное событие в ряду других приобретало какой-то загадочный и зловещий смысл.

Преодолевая страх, девушка прошла ближе к гольцу, на поляну, откуда был получше обзор. Ей показалось, будто на снежном полотне движутся между темными пятнами камней два силуэта. Они удалялись от поселка, забираясь все выше.

Два человека покинули охваченный тревогой поселок… Какая-то неосознанная, неясная еще догадка – будто осенний туман над рекой – витала в голове Нины. Она вернулась домой, надела свой короткий городской полушубок, подпоясалась старым солдатским ремнем, взяла малопульку, кусок черного хлеба и выщла в горы, вслед за двумя неизвестными.

Над головой, шлифуя «Черных идолов», свистел ветер. Казалось, это темные фигуры издают тонкий, насмешливый свист.

«Кто же, если не я? – спрашивала себя Нина, карабкаясь по камням. – Больше некому…»

Иван Сажа получает приказ

Иван ехал вдоль реки Малая Чуча по тряской, петляющей таежной дороге. Падали редкие снежинки. Сбросивший листву тальник сквозил и отливал лиловым.

Две цепи невысоких гор, оточивших речку, вели в туманную даль, где изредка показывались изломанные вершины трехтысячников. Где-то за белыми пиками скал блуждало робкое солнце.

Грузовик, отяжеленный тремя тоннами металла – насосом и дизельной электростанцией к нему, переваливался с боку на бок, как объевшийся гусь, скрипел и крякал. Шофер держал в одной руке ломоть хлеба, в другой руль и, завтракая на ходу, изредка разговаривал сам с собой.

Иван был до того громоздок, что сам себя стеснял в кабине. Всякий, кто поглядел бы на него со стороны, не видя лица, сказал бы: экий мужичище. Но пухлогубое лицо Ивана как бы извиняло агрессивную мощь фигуры.

Дорога вдруг оторвалась от реки, уткнулась в гольцы, вильнула несколько раз, словно колеблясь перед неизвестностью, и затем круто полезла вверх. Грузовик карабкался на перевал с болезненным ревом.

– Ну, давай, давай, – подбадривал его Иван, наклоняясь вперед и душевным усилием подталкивая старую машину. – Давай, отче-старче.

Наконец они выбрались на седловину, соединяющую гольцы. Облака бродили над самой головой, лениво сея снежинки, а внизу расстилалась голубая, непонятная и близкая Ивану горная земля. Воздух здесь был свеж и родниково чист.

Шофер присел на подножку, чтобы немного отдохнуть. Он был счастлив. Вот уж целый месяц, приехав из города к родным местам, Иван переживал праздник возвращения. Он любил горы и свою работу. В этой работе был большой, волнующий смысл. Всюду шофера ждали люди. Горы теснили их, нередко обижали – так было в поселке, отрезанном лавиной и терпевшем голод, – но появление Ивана восстанавливало мир и покой.

Сегодняшний рейс был самой обычной работой. Иван вез мощный запасной насос на новый прииск под названием Дражный. Трое суток он находился в пути и успел устать.

Иван смотрел на расстилавшуюся внизу тайгу и вглядывался в нее. Перед ним словно была любимая книга, к которой он вернулся после долгого перерыва. Он видел тайное и неприметное движение жизни в осенних лесах. Вот по озеру, оставляя два длинных, усами расходящихся следа, проплыла ондатра. Бултыхнулась черная утка, турпан. Огненным росчерком мелькнула белка… Есть белка в тайге. Хорошо.

Но вдруг над гольцами, в облаках, зародился какой-то странный гул. Иван наклонил голову, чутким шоферским ухом различил в гуле густую дробь выхлопа.

Самолет!

Вот он пробил облака, голубым комочком скользнул в широкую долину Малой Чучи и повис над ней, замедлив полет, как птица, высматривающая одной ей известную цель.

«Откуда мог взяться самолет? – подумал водитель. – Здесь нет никаких трасс. Что он там высматривает, над рекой? Может, геологи заплутали?»

Иван решил впредь быть повнимательнее. Он тронул свой ЗИЛ и откинулся на сиденье. Дорога шла вниз. Гольцы, медленно поворачиваясь, следили за муравьиным бегом машины.

Грузовик спустился к реке, разбил утренние забереги и, отфыркиваясь, вылез на кручу. Здесь к старой, ободранной лиственнице была прибита доска. На ней химическим карандашом кто-то вывел «пос. Шалый Ключ» и нарисовал стрелку.

Если бы его не ждали в Дражном, Иван с радостью повернул бы руль и двинул свой грузовик туда, куда указывала стрелка. Потому что там, в поселке, жила Нина.

Эх, сибирские расстояния! «Живем в одном районе». А район – пятьсот километров от края до края. Пятьсот километров тайги и гор. И дороги – кошмарный сон, а не дороги… А все-таки кажется, что она рядом. Она. Нина.

…Сидела на скамейке девушка и ревела, закрывшись книгой. Это было в большом городе, где люди торопливы и деловиты.

Иван два раза прошел мимо скамейки; стараясь оставаться незамеченным, что было нелегко при его росте.

«Отчего ревет? – думал Иван, медведем ворочаясь в толпе. – Может, хулиганы обидели? Мачеха побила? Может, обокрали, а на дорогу денег нет? Мало ли».

Присел на скамейку, не зная, с чего начать. Девушка подняла мокрое лицо – смуглое, самолюбивое, каре-зеленые глаза двумя темными щелками, двумя провалами в пугающую неизвестность. Он ожидал увидеть зареванную дурнушку и оторопел слегка, поежился. Брякнул:

– Ну, чего ревешь-то?

Девушка поджала губы и вытерла глаза. Щелочки глаз вдруг открылись и поглотили весь мир. Иван даже испугался ее неожиданной красоты.

«Ты пришел как друг, я понимаю», – сказали глаза девушки. А вслух она сказала сухо и резко:

– Я провалилась на экзаменах. Не приняли. Надо уезжать.

– Вот уж не повод, – сказал Иван.

Она удивилась искренности его тона. Это не были пустые слова.

– Вот уж не повод! Сдашь еще! – он посмотрел на упрямые складочки в уголках ее рта. – Безусловно. Вот я не реву. А я бросаю институт и еду домой, в Чурым.

– Постой, ты из Чурыма? – спросила девушка. – Так ведь я тоже. Но почему ты бросаешь институт? – сказала она озабоченно. Они обменялись ролями, чувство землячества заставило ее взять покровительственный тон.

Иван рассказал о своих заботах позднее, когда они, молчаливо и просто признав необходимость дружеского союза, бродили по городскому парку и смотрели на Ангару, на сопки, которые напоминали им родные горы.

В институт Ивана привел случай: на спортивной площадке его заприметил тренер «Буревестника». В демобилизованном ефрейторе тренер угадал будущего боксера-тяжеловеса. Иван не собирался оставаться в городе, но тренер сумел его уговорить. Он даже родне шофера написал: вот, мол, какие перспективы открылись перед парнем. Диплом, квартира, хорошая зарплата и чемпионское звание.

Родня поднажала. Иван поколебался и согласился. Тренер помог распахнуть неуступчивые институтские врата.

Учился Иван старательно, но боксерские успехи сопровождали его только до первых настоящих боев. Он не обладал спортивной злостью и вел себя на ринге с благодушием, которое допустимо лишь за вечерним самоваром. Кулак, силу которого ученый тренер оценивал в четыреста килограммов, был безобиден, как подушка.

Парень тосковал по машине и горам. Кто же должен оставаться в Чурыме, Маракане, во всех знакомых и незнакомых поселках и деревнях, размышлял Иван, если все отправятся выбиваться «в люди» и осядут в удобной городской жизни, как тополиный пух на воде? Кто же будет тогда водить машины, срезать маральи панты, собирать живицу с лиственниц и доить коров?

«Я шофер, – повторял Иван. – Я шофер, и мое место – та м…»

Он подал заявление и был отчислен из института.

– Что ж, мы уедем в Чурым и там будем встречаться, – сказала Нина, впервые выслушав сбивчивый рассказ своего нового друга.

Встретиться им пришлось лишь два раза, когда шоферу удалось получить путевку в Шалый Ключ. Машины редко ходили в старательский поселок.

Иван опасался, что их робкая, едва успевшая зародиться любовь погаснет, придавленная расстояниями и тайгой.

…Указатель с чернильной надписью «Шалый Ключ» остался позади. Иван, взбудораженный воспоминаниями, не думая, вертел баранку. Дизельный двигатель в кузове подпрыгивал на выбоинах и обиженно кряхтел, расшатывая доски.

– Нет, я приеду к ней еще раз и все скажу, – решил Иван. Указатель со стрелкой все еще стоял перед его глазами. – Обязательно приеду!

Дорога вышла в широкую долину, пропитанную, как губка, влагой. Рыжая трава колыхалась под ветром, открывая окна свинцовой затхлой воды. Горы здесь расступились, чтобы сомкнуться в скрытой мглой дали. Грузовик запрыгал на кочках.

И тут шофер снова увидел голубой «ЯК». Он летел над болотистой долиной – одинокая осенняя птица. Порывы ветра сносили его, но самолет, покачивая крыльями, возвращался на прежний курс.

Летчик, наклонив машину, высматривал что-то. Иван выключил мотор и встал на подножку.

Вот самолет клюнул носом и стал резко снижаться.

«Может, бензин кончился?» – подумал Иван и отчаянно замахал рукой.

– Кочки здесь, кочки! – закричал он летчику.

«Як» прошел в пятнадцати метрах от земли, так что парень почувствовал удар воздуха, отброшенного винтом. В фонаре кабины возникло и исчезло молодое лицо. Самолет описал размашистый круг и снова пошел на автомобиль. Шум мотора уменьшился, стали видны лопасти пропеллера – летчик планировал.

Какой-то округлый и длинный предмет, похожий на школьный пенал, выпал из самолета и полетел, кувыркаясь, к грузовику. Он шлепнулся в воду метрах в пяти от дороги.

Иван, по колено проваливаясь в топь, подбежал к месту падения. Нащупал в тёмной луже вымпел, отвинтил крышку. Листок скользнул в ладонь.

«Немедленно в поселок Шалый Ключ! – прочитал шофер. – На шахте авария, засыпаны старатели. Срочно насос! Приказ директора автобазы. Надо успеть!»

Летчик, поднявшись немного, продолжал наблюдать за ним. Иван махнул ему белым листком и залез в кабину. Хоть это было и трудно на стиснутой болотом дороге, он сразу же развернул свой ЗИЛ, чтобы летчик убедился: приказ понят правильно.

Самолет, покачивая плоскостями, еще раз прошел над машиной, заглушая грохотом своего двигателя рев грузовика. Через минуту он исчез в облаке.

Машина тяжело скакала по кочковатой дороге. Скорее, скорее! Сейчас каждая минута ценою в человеческую жизнь. А до Шалого Ключа далеко. Очень далеко. И голова гудит от усталости. Тяжелая, как ртуть, кровь стучит в висках.

Он ехал в поселок, о котором мечтал только что, но мысли о Нине отступили куда-то далеко.

Нужен насос. И никто, кроме него, Ивана, не в состоянии помочь старателям. Случайно он оказался ближе всех к поселку и мог доставить насос на место аварии гораздо раньше, чем другие. Сотни людей, наверно, уже знали о несчастье и переживали его. Но помочь гибнущим шахтерам мог только один человек, Иван Сажа, шофер районной автобазы.

Только бы не подвел мотор. И тормоза. И масляный насос… Снова приблизились гольцы. Водитель переключил скорость и уверенно взобрался на первый подъем Чутким шоферским ухом он выслушивал дребезжащую, ревущую и стонущую машину, а глаза впитывали дорогу.

Он думал о тех препятствиях, которые придется преодолевать на пути в поселок. Дорога была аховой. Даже видавшие виды чурымские водители поверили: «Кто в Шалый Ключ не ездил, тот еще не шофер».

Но Иван ничего не знал о главной опасности, которая подстерегала его на пути.

Еще до того как самолет сбросил вымпел с приказом, из Шалого Ключа навстречу машине вышли двое. Вышли, чтобы ее остановить.

Приезд Ивана в поселок был равносилен для них смертному приговору. Они были готовы на все.