Текст книги "Дорога к «Черным идолам»"

Автор книги: Виктор Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

– Приедем, разберемся с тобой, – сказал Иван. – И не балуй, парень.

Эмик лихорадочно искал уловку, которая позволила бы ему выпутаться. Он боялся неосторожным словом рассердить шофера и вызвать вспышку ярости. Они такие, эти медлительные тихони: в гневе не знают удержу.

Он с опаской посмотрел на широкие красные ладони Ивана. Нет, он не ожидал такой прыти от этого добродушного увальня. Не рассчитал. Надо подождать немного, найти выход.

Нож рядом, но шофер начеку.

Иван вел машину по извилистому серпантину, искоса поглядывая на «попутчика». Как это он сразу не раскусил его! Эта холодная, заученная улыбочка, светлые жесткие глаза, путаная речь: странная залетная птица попалась ему в кабину.

Может быть, этот тип – бежавший из заключения преступник, которому потребовалась машина, чтобы добраться до райцентра? Нет, не похоже. Беглый пошел бы пешком, неприметно. Да и лагерей здесь давно уже нет.

– Пробку ты свинтил? – спросил шофер.

«Попутчик» промолчал.

«Если этот тип действительно свинтил пробку, значит он не собирался завладеть машиной, – подумал Иван. – Ему просто нужно, чтобы я не доехал до Шалого Ключа. Зачем? По всему судя, он хотел, чтобы грузовик застрял в тайге. Но ведь на грузовике насос, который так нужен там, в затопленной шахте! Значит, кто-то заинтересован в том, чтобы насос не попал в Шалый Ключ? Да, но тогда, выходит, авария на шахте не случайна?.. Однако хватит ломать голову. В поселке все выяснится».

Эмик сделал было попытку нагнуться.

– Не балуй, – сказал Иван и, сняв ладонь с баранки, тронул ружье. Ствол уперся «попутчику» в ребро. Тот выпрямился и принял безучастный вид. Он выжидал.

Грузовик карабкался на сопку. Мотор перегревался от жаркого пламени авиационного бензина. Горючее детонировало в цилиндрах. Машина жадно заглатывала воздух широким зевом радиатора, хрипела, пылала, хватала выбитую дорогу шершавыми, бесконечно набегающими рубцами колес. Фары шарили по сопкам.

«Ох, и забот прибавилось, – подумал Иван. – Следи за дорогой, машиной и еще за этим подонком. Скорее бы спуск. Мотор охладится».

Начался спуск. Грузовик вошел в ущелье, пробитое в горах Змеиной речкой. Сузившаяся дорога проходила по краю ущелья; слева, за пологим обрывом, светлела река, а справа, со стороны, где сидел «пассажир», торчала почти отвесная каменная стенка. Фары высвечивали обломки скал, нависшие над дорогой.

Эмик, не поворачивая головы, скосив зрачки, следил за дорогой. Машина шла по самому краю обрыва.

Если навалиться и рвануть руль… Преступник рассчитывал. Ивану не удастся выстрелить: одной рукой ему не удержать баранку. Грузовик свернет влево, к обрыву. Он, Эмик, сможет выпрыгнуть, потому что машина начнет заваливаться в сторону водителя.

Удар придется в левую часть кабины, и шофер не успеет распахнуть дверцу. Он останется в своем грузовике, как в склепе. Ухнет в Змеиную речку.

Эмик посмотрел на хромированную ручку, открывающую дверь. Нажать на нее, толкнуть плечом – дело секунды.

Грузовик катился по самому краю обрыва. Росшие на склоне лиственницы показывали над дорогой лишь остроконечные вершинки.

Резко повернувшись, Эмик вцепился обеими руками в руль и крутанул его влево. Машина дернулась. Радиатор навис над обрывом. Лучи фар соскользнули с дороги и растворились в ночной пустоте ущелья.

Оба они – шофер и «попутчик» – какое-то мгновение сидели, тесно прижавшись и стараясь вырвать друг у друга круглый обод баранки.

Ни один, ни другой не могли высвободить рук, чтобы оттолкнуть противника. Грузовик, вихляя, шел по самому краю крутого склона. Камни сыпались из-под колес. Инерция неожиданного рывка увлекала машину все ближе и ближе к обрыву.

Иван изо всех сил сопротивлялся этой неуклонной и стремительной инерции. Он чувствовал, что переднее колесо уже начинает хватать пустоту. Руль был неподатлив. Эмик с искаженным гримасой лицом навалился на шофера и не давал перевести дыхания.

Ивану казалось, что эта молчаливая схватка длится бесконечно. Затормозить машину он уже не мог: моментально бы занесло и швырнуло в обрыв. Путаные мысли мелькали в голове с быстротой велосипедных спиц, но среди этих мыслей не было ни одной спасительной.

И тогда, не выпуская баранки, он с силой ударил противника локтем под ребра. Тот охнул и широко открыл рот, заглатывая воздух. Жесткая хватка его пальцев ослабела на миг.

Шофер выровнял машину.

Эмик, ударив ногой дверцу, вывалился из кабинки головой вперед.

Иван не смог сразу остановить грузовик. Несколько секунд тяжелый ЗИЛ скакал по камням. Мало-помалу сработали тормозные колодки, зашипел сжатый воздух, и машина стала. Шофер выскочил на дорогу, держа в руке ружье.

Преступника уже не было на дороге. Только внизу, под обрывом, шумела осыпь и звонко цокали камни. Глухо ворчала Змеиная речка. Сколько ни всматривался Иван в темную полосу прибрежных кустов, он нигде не мог заметить движения. Противник был достаточно находчив и опытен. Он затаился в темноте, зная, что шофер не сможет бросить машину и начать преследование.

– Ну, погоди ты! – крикнул Иван, наклонившись над обрывом. – Встретимся еще. Не уйдешь от меня в тайге.

Он вытер рукавом мокрое лицо и, отдышавшись, завел мотор.

Лежа в тальнике, Эмик проводил взглядом медленно удалявшееся пятно света. Потом, склонившись над водой, промыл кровоточащие ссадины.

– Встретимся, ладно, – пробормотал он.

Никогда, ни к одному человеку не чувствовал он такой злобы, как к этому случайно встретившемуся на пути шоферу. А уж Эмик, который еще во время первой «отсидки» получил кличку Хорь за коварную и злобную повадку, умел ненавидеть.

– Встретимся!

Падая, чертыхаясь, он побрел берегом Змеиной реки к мосту. Там, у старого зимовья, его должен был ждать Лисков. Шоферу, для того чтобы добраться до моста, нужно было объехать огромный голец. Эмику же – напрямую – два километра.

– Встретимся, встретимся, – повторял разоблаченный попутчик, шагая между ослизлыми валунами. – Поговорим в последний раз. Посмотрим, как ты переедешь через мост… В этой игре козыри остаются у меня.

У Змеиной речки

Лисков оторопело смотрел на своего шефа, не в состоянии сдвинуться с места. Тусклое, колеблющееся пламя свечи освещало разбитое, в синяках лицо Эмика. Щегольская курточка превратилась в лохмотья. И ружья с ним не было. Но он оставался все тем же решительным и жестким главарем.

– Чего глазеешь, Тихий? – сказал Эмик. Он подошел к своему рюкзаку и вытащил остро отточенный топор на короткой рукояти. Протянул его Лисскову.

– Бери. Полезешь под мост и подрубишь стойки, понял? Через полчаса шофер будет здесь. Подруби аккуратно, чтоб не завалить раньше времени.

– Опять в воду лезть! – сказал Лисков. Он старался не выказать удивления, вызванного истерзанным обликом дружка, тот мог осерчать. – Меня и так лихоманка трясет.

– Что лучше? – спросил шеф, присаживаясь у раскаленной печушки. – Насморк или сто вторая статья?

«Помощничек» взял топор и покорно вышел из хижины. Хлопнула дверь.

Нина, наблюдавшая эту сцену сквозь щели в потолке, невольно зажмурила глаза, представляя то страшное и непоправимое, что должно было последовать за громким стуком двери, от которого содрогнулись хлипкие стены.

Сейчас Эмик увидит винтовку! Преступники обнаружат ее… Никто уже не сможет предупредить шофера, и грузовик въедет на мост. Этот мост стоит на тонких, мухоморных ножках, а У Ивана тяжелая машина.

Эти двое погубят Ивана и убьют ее. Ее, восемнадцатилетнюю, а так хочется жить! И старатели навечно останутся в старой шахте. Глупая, глупая, зачем она так неосмотрительно оставила винтовку: судьба пяти человек была решена одной ее оплошностью.

Но, может быть, произойдет чудо и малопульки не заметят?

Чуда не произошло.

– Эй, Лисков! – услышала Нина громкий голос. – Чей винт в зимовье?

Тихий Веня тотчас вернулся.

– Не знаю, – сказал он после короткой паузы. – Мое ружьишко вон, у стола.

– Ишь ты, – сказал Эмик и внимательно осмотрел хижину. Взгляд его скользнул по потолку.

– А ну-ка загляни наверх! – сказал он, поднимая свечу.

Остренькое бледное личико Лискова покрылось пятнами: то ли от пламени свечи, то ли от волнения. Он влез на стол.

Нина увидела, как в светлом квадратном отверстии люка показалась вытянутая, огурцом, голова с торчащими ушами. Пальцы шарили в темноте, едва не доставая Нину. Сейчас они наткнутся на нее – липкие, цепкие пальцы этого подлеца.

«Все равно уж… Решиться – и как в омут нырнуть». Подобрав ногу, Нина с силой ударила сапогом в ненавистное лицо. Лисков с криком исчез, раздался грохот упавшего тела, свеча погасла, и в полной темноте прозвучал искаженный страхом голос Эмика:

– Эй, вылезай, стреляю!

Воспользовавшись замешательством, Нина прыгнула в люк и бросилась к двери, но нестерпимая боль охватила ногу. Она споткнулась, и тотчас сильные руки Эмика ухватили ее за полушубок, швырнули на пол.

Вспыхнула спичка, затрепетало пламя свечи. Открыв глаза, Нина увидела две пары стоптанных кирзовых сапог. «Встань! – приказала она себе. – Не унижайся перед сволочью!»

Она поднялась.

Лисков вытер лицо, на котором багровел отпечаток подошвы, и с силой ударил девушку.

– Какая птица залетела! – сказал Эмик.

Нина снова поднялась с пола. Кровь теплой соленой струйкой потекла по губе. «Все равно уж… Как в омут нырнуть».

– Вы – фашисты! – сказала она, вкладывая в слова всю ненависть и презрение. Если бы слова могли жалить и жечь, как раскаленный свинец!.. – Вам ничего не стоит погубить человека… Золота захотелось. Думаете, улизнете?

– Свяжи ее, – приказал Эмик своему помощнику. – И затолкай кляп. Некогда. Поговорим с девкой позже.

Тихий еще раз ударил Нину, давая волю злобе и заглушая бессмысленной жестокостью охватившее его чувство страха перед тем, что еще предстояло совершить: внучка Дормидонтыча была единственным человеком, который видел Лискова после побега из шахты, и она знала о самородке, ее нельзя было оставить в живых.

Лисков размотал одну из веревок, заготовленных на случай переправы через горную реку, и крепко стянул Нине руки и ноги. Веревка глубоко впилась в тело. Девушка вскрикнула. Рукавица, как кляп сунутая в окровавленный рот, оборвала крик.

– А она недурна, – сказал Эмик, прикуривая сигарету от свечи. – Нам повезло, сегодня развлечемся.

Нина вздрогнула, силясь разорвать путы. Но Лисков оказался старательным малым, он израсходовал все десять метров прочного шнура.

– Теперь к мосту, – сказал шеф и погасил свечку. Он нервничал. Дело принимало неожиданный оборот. Девчонку придется уничтожить, да так, чтоб не осталось и следов. Что ж, снявши голову, по волосам не плачут. Самородок стоит риска. В конце концов-то обвинят этого лопоухого дурачка и будут искать его. И не найдут. «Помощничек» останется в тайге, под Чурымом.

Эмик выплюнул сигарету и последовал вслед за дружком, который уже скрылся в ночи.

Через несколько секунд Нина услышала первый удар топора по бревну.

Шахтерские лампочки давно уже погасли: иссяк запас энергии в батареях. Все трое – Никодим Авраамович, Афоня и Колобков – сидели на бревнах, по пояс в воде, тесно прижавшись и согревая друг друга. Они обессилели, тщетно стараясь пробиться навстречу старателям.

Плывун, прорвавшийся из забоя, обрушил внутрь шахты сотни тонн воды. Подземная река постепенно взбухала. С каждым часом она поднималась на несколько сантиметров. Спастись от нее было нельзя: завал, который образовался после взрыва, преграждал выход плотной стеной.

Сквозь толщу породы доносились глухие удары. Это спасатели пытались пробиться со стороны ствола.

Бригадир прислушивался. Не меньше тридцати метров отделяло спасателей от места аварии. Опоздают. Зарядов у них нет, иначе давно были бы слышны взрывы. А много ли сделаешь кайлушкой и лопатой? Может быть, дня через три-четыре они сумеют проложить дорогу. Но тогда уже будет поздно.

Афоня снова закашлялся. Он был плох: слабые легкие. На него первого обрушил свой удар холод. Колобков, на что крепкий и жилистый, и то дрожал в ознобе.

Никодим Авраамович покрепче прижал к себе маленького, щуплого парнишку, отдавая ему остатки своего тепла.

– Держись, Афоня, держись!

«Я уж стар, – думал бригадир. – Ребят бы только спасти. Афоня совсем молод, ему жить да жить. На свадьбе его еще не погуляли… А парень-то какой!»

Бригадир вспомнил, как в Ширяевской тайге они, небольшой отряд старателей, пробивали шурф: Колобков поджег запальные шнуры, полез наверх из ямы, но лесенка подломилась. Взрывник никак не мог вскарабкаться по скользкой стенке наверх – тяжел, громоздок. Вот-вот рванут заряды!

Поблизости был один Афоня. Маленький, легонький, как кузнечик, он прыгнул в шурф, помог товарищу ухватиться за скобы и вылезть наверх. И едва сам успел выскочить из ямы – рванул динамит.

Настоящий старатель, горняк… А Колобков? Когда на них неожиданно вышел медведь-шатун, он, не мешкая, шагнул навстречу с одним лишь ножом в руке. Зверь уже прижал уши, готовясь к броску. К счастью, товарищи услышали крик и успели прийти на выручку.

И такие парни должны погибнуть из-за предательства Лискова! Эх, раскусить бы этого подлеца сразу! Распознать бы тогда еще на его узенькой прыщеватой физиономии обман и хитрость. Пришел, расплакался: вот, мол, побродил по свету, вернулся домой, к шахтерской доле – нет ее лучше. Нет, не затем вернулся этот ловкач!

Золото… Казалось, оно навечно уже утратило свою губительную власть над людьми. Да разве дело в золоте? Беду приносит не оно, а такие хищники, как Лисков. Не перевелись еще на нашей земле алчность и стяжательство. И он, бригадир, должен был помнить об этом. Он виноват в том, что поверил покаянным и лживым словам этого типа. Не раскусил…

А должен был бы…

Путаные обрывки воспоминаний мелькали в голове старого бригадира. Он еще застал времена, когда на этой унизанной крупинками желтого металла земле шел буйный, пьяный праздник обогащения и гибели, торговли и обмана. Как зеленые мухи, слетались сюда искатели легкой наживы. Они ничем не брезговали. Подстерегали одиноких старателей на вьючных тропах, подпаивали фартовых мужичков, обезумевших от неожиданной удачи.

А потом наступили иные времена. Сами же шахтеры навели порядок, покончили с «диким фартом». Но и по сей день драги и гидромониторы продолжали извлекать из-под земли ржавые кандалы, или набитый гвоздями кистень, или ствол карабина рядом с истлевшей одеждой старателя. Находки отправляли в музей. Пусть историки копаются в прошлом.

И все же прошлое не упрячешь в один миг под музейное стекло. Наверное, «Черные идолы» беззвучно хохочут сейчас со своих вершин…

Бригадир очнулся. Замотал головой, сбросил сонный бред. «Замерзаем. Еще немного, и холод одолеет».

– Отдохнули, ребята, за работу! – прохрипел он и растормошил товарищей. – За работу. Пробьемся!

Он помог подняться Афоне, дал ему кайлу.

– Пошли, Афоня, пошли!

Только в одном спасение – в работе. Двигаться, двигаться, не давать холоду завладеть телом. Пока они в движении, они живут!

Глухие удары слышались в штреке. Далеко спасатели, очень далеко. Будь у них насос, они давно бы прошли снизу, со стороны бедрага. Но вода преградила им путь.

– Зачем? – глухо сказал Афоня. – Бесполезно.

– Надо, – жестко ответил Никодим Авраамович.

Стоя по грудь в ледяной воде, они били кайлами каменистую стенку. Узкий штрек заполнили звон металла и хриплое дыхание.

– Поторапливайся! – крикнул Эмик помощнику. Он стоял под мостом, у самой воды, и придерживал страховочную веревку.

Река гремела, ворочала камни. У опорных столбов светились буруны. Видны были взмахи топорища. Тюк-тюк-тюк. Река подхватывала щепу.

Лисков раз за разом подрубал опору в том месте, где она уходила в темную, бурлящую реку. Мост нависал над ним длинной и плоской крышей. Изредка по реке проплывали белые льдины, оторванные течением от заберегов.

– Может, сразу и свалим? – крикнул замерзший Лисков.

– Делай, как сказано, – ответил шеф, пересиливая шум реки. – Подруби, но оставь на два пальца!

На этот раз Эмик хотел действовать наверняка. Машина вместе с шофером должна рухнуть в реку. «Попутчик» больше не жаждал встречи с противником с глазу на глаз, чтоб свести счеты. Таких медведей, как Иван Сажа, следовало бить исподтишка, не то могли и подмять.

Далеко, на высоком темном полотне гор, которое закрывало тусклое небо, как занавес, показалось светлое пятно. Оно медленно ползло по склону.

– Руби быстрее! Давай следующую опору, ты, лапоть!

– Занемел я, – донеслось из-под моста.

Шеф выругался и, проклиная Ивана, полез в воду. Ты настойчив и упрям, Иван Сажа, но и Эмик не лыком шит.

Он бил в стойку с таким остервенением, словно перед ним был сам шофер.

Через четверть часа мост был подрублен, пролет едва держался на высоких опорах. Казалось, настил колышется под напором реки.

Тяжелая машина должна завалиться как раз на середине моста. Шеф уже видел в своем воображении картину: рушатся стойки, настил, река подхватывает обломки, крутит и среди хаоса и треска – перевернутый грузовик, заключивший в смятую кабину этого кретина, этого тупицу, который дерзнул сопротивляться ему, Эмику.

Вдвоем с Дисковым они выбрались на берег. Сквозь шум воды был слышен рокот мотора. Машина приближалась к реке.

– Отогреемся в зимовье, – сказал Эмик сообщнику. – Да и девица нас ожидает.

Тайга, ночь, безлюдье давали ему ощущение неограниченной власти и безнаказанности. Сегодня он сам устанавливал законы, сегодня он был судьей и исполнителем приговора. Черт возьми, это была жизнь!

– Смотри! – воскликнул вдруг Лисков.

Над зубцами гор, словно бы небесным отражением автомобильных фар, разгоралось белое пятно. Горная цепь под ним стала угольно-черной и обозначилась резче. Эмик, забыв о стылой одежде, прилипшей к телу, глянул на пятно света, расползавшееся, словно клякса на промокашке. На секунду ему почудилось, будто к Змеиной речке, снижаясь, летит самолет. Неужели этот пилот…

– Фу ты, черт, – сказал он через минуту.

В просвет между расплывавшимися облаками выползла ослепительно чистая, умытая ветрами луна.

И тотчас на земле выросли четкие тени, заблестели валуны на берегу, настил моста превратился в белую, словно бы крытую берестой, дорогу. Пятна снега отливали голубизной.

– Прячься, – скомандовал Эмик.

Но они не успели, как было задумано, скрыться в теплом зимовье и переодеться. Фары скользнули по галечнику. Машина въезжала на берег Змеиной речки.

Сообщники притаились за большим валуном. Они видели, как Иван залил воду в радиатор и осмотрел берег. Кажется, шофер был настороже.

– Замерзнем, – сказал Лисков, приникнув губами к уху своего наставника. – Ты сказал, что сразу «сделаешь» его. А теперь что?

Эмик с удовольствием влепил бы дружку затрещину, чтобы подавить бунт в самом зачатке. Но он не мог и пошевельнуться: шофер, казалось, смотрел прямо на валун.

Эмик сжал зубы.

«Ну погоди, погоди, парень. Доберемся и до тебя и до твоей девчонки. Ты не знаешь Эмика. Он справлялся и не с такими, как ты. Недаром в шайке ему доверяют самые рискованные поручения. Немного выдержки, и все будет в порядке».

– Я с-сейчас встану, – простонал Веня, с трудом протискивая слова сквозь зубы. – Я больше не-не могу, замерзаю…

– Заткнись, – свистящим шепотом ответил Эмик. Его рука скользнула за голенище, и Лисков почувствовал, как острая сталь легонько проткнула стянутую холодом кожу.

– Теплее? – спросил шеф.

Ненавистный шофер, держа наизготовку ружье со свисающим ремнем, взошел на мост. Склонившись, он посмотрел на воду, сверкавшую, как мятая фольга, на ломаные осколки заберегов, несущиеся через буруны.

– Стреляй в него, – прошептал Лисков.

– Спокойнее…

Иван вернулся к машине, и через минуту грузовик въехал на мост.

Перестрелка

Ночь сопротивлялась машине. Она отодвигала свой полог, уступая яркому свету фар, но подбрасывала на дорогу все новые и новые препятствия.

Иван то и дело останавливал грузовик, чтобы стащить с колеи ствол лиственницы или расчистить сползшую со скалы осыпь. Это была работенка для двужильных людей.

Шоферу казалось, что он давно превратился в механизм, придаток машины. Над гимнастеркой его, как и над мотором, стояло облачко пара.

Уже на подъезде к Змеиной речке его остановил целый завал из валунов, вынесенных на дорогу ручьем во время осенних ливней.

«Где сейчас «попутчик»? – думал Иван, ворочая ломом и отдирая примерзшие камни. – Он мог опередить меня и снова выйти наперерез. Ну, да сейчас он не очень-то страшен, без ружья!.. И все-таки…» – Он неожиданно вспомнил рассказ Сомочкина о двух охотниках на обгорелой сопочке близ дороги.

Тогда Иван не обратил внимания на слова летчика. А ведь стоило задуматься! Если это были охотники, то почему они не вышли к машине? Они же видели, как садился самолет, должны были заинтересоваться чрезвычайным происшествием. Нет, странные охотнички бродят по тайге этой ночью. Нужно быть начеку. У «попутчика», возможно, есть сообщник.

Грузовик медленно припечатывал землю горячей резиной. Дорога, опоясывая голец, мало-помалу спускалась к Змеиной речке, которая угадывалась внизу по неяркому блеску на перекатах.

– Ну, потерпи немного, – сказал шофер, обращаясь то ли к машине, то ли к самому себе. – Совсем-совсем немного.

Сердце радостно билось: от Змеиной речки дорога уже не-была такой трудной, как прежде. Камни срывались из-под колес тяжелого грузовика и скакали вниз веселыми прыгунками. Чуть заметно белел внизу свежим настилом мостик. Из-под груды облаков выбралась луна, и сразу стало видно далеко вокруг.

– Скоро, скоро! – повторял Иван.

Он подумал о горняках, заваленных в шахте, и об их спасателях, – если бы они могли знать, что машина уже подъезжает к Змеиной речке! Скоро, скоро…

Иван остановил грузовик у самого моста. Закипела вода в радиаторе. Прихватив резиновое ведро, склеенное из старой камеры, шофер спустился к реке.

На том берегу стояло одинокое, заброшенное зимовье. Над ним поднимались гольцы с серебряными, голубоватыми вершинами.

Разбив лед, Иван зачерпнул воды, и в ведре заплясала луна. Над головой, поддерживаемый высокими, тонкими столбами, нависал мост, бросая на реку длинную, от берега к берегу, тень. Большая, как бы светящаяся изнутри, льдина, кружась и качаясь на волнах, промелькнула в темной реке. Он вылил воду в радиатор, остатки плеснул в лицо. Захлопнул капот и еще раз внимательно оглядел противоположный берег.

Ему показалось, будто над бревенчатым, хлипким, как избушка на курьих ножках, зимовьем взметнулось несколько искр: словно стайка золотистых пчел вылетела из черной круглой трубы.

Шофер замер и протер глаза. Тихо. Держа в руке ружье, он прошел к мосту, но не заметил ничего подозрительного.

У него не было времени для тщательной разведки. Не спеша, продолжая пристально всматриваться в противоположный берег, Иван въехал на мост. Ружье со взведенным курком он держал на коленях.

Нина тщетно старалась вырваться из пут. Спеленатая резавшей тело веревкой, с кляпом во рту, она неподвижной куклой лежала на полу. Морозный ветер, врывавшийся в окно, приносил из темноты шум реки и равномерные удары топора. Тюк, тюк, тюк!

Нелепо, чудовищно то, что должно произойти.

Призрачный, легкий свет неожиданно прорвался сквозь оконце. Иван едет? Нет, свет спокойный, ровный, голубоватый. Луна пробилась сквозь облака.

У реки слышны голоса. Убийцы переговариваются.

…В печушке, где догорали остатки угольев, что-то треснуло, крохотный алый уголек вывалился из приоткрытой дверцы. Не умирай, уголек. Прожги деревянный пол, охвати белым, хищным пламенем зимовье. Может быть, убийцы, уничтожающие мост, испугаются зарева, убегут, не окончив своего преступного дела.

Но уголек подернулся пеплом, съежился и погас.

Ветер принес гул мотора, позвякиванье металла. Да, машина спускалась по выбитой горной дороге.

Приподняв голову, Нина повела плечами и, оттолкнувшись, подкатилась чуть ближе к железной печушке. Мотор замолк. Река по-прежнему шумела монотонно и глухо, а рокот грузовика как будто растаял в воздухе. Должно быть, Иван остановил машину на берегу.

Кляп не давал дышать. Со всхлипом втянув воздух, девушка согнула ноги и ударила в чугунный стояк, поддерживавший печушку. Печушка загудела, несколько угольков с дробным стуком выпали на пол, запахло угаром. Нина смотрела на гаснущие алые комочки и плакала от сознания собственной беспомощности. Угольки не могли воспламенить зимовье, они, как и Нина, были бессильны!

Но один из угольков подкатился совсем близко к девушке. Глядя в его алый, переливающийся, будто подмигивающий зрачок, Нина вдруг догадалась, что нужно делать. Собравшись с силами, она повернулась на бок и прижалась рукой к угольку. Жар опалил тело. Девушка вздрогнула, но сдержалась. Она повела, насколько позволяли путы, рукой, и огонек коснулся веревки. В зимовье запахло жженым, веревка затлела, красные жучки поползли по ней и распустили нити.

Нина высвободила ладонь и, осторожно, едва заметными движениями пальцев, подкатила уголек к новому веревочному кольцу. Оно тронулось дымком и лопнуло.

Теперь высвободилась из оков вся рука, но она оставалась чужой, почти недвижной – так занемели обескровленные мышцы. «Скорее, скорее, ну, пожалуйста», – упрашивала Нина свою руку.

Все ощутимей, мощными, радостными толчками пульсировала в теле кровь, пьянящая жажда действия овладела девушкой. Уголек, подкатившись под локоть, разрезал огненными ножницами еще одно кольцо, и вместе с болью ожога пришло освобождение. Нина сбросила с себя путы.

Шатаясь, она встала и распахнула дверь. Ветер дохнул в лицо. Глазам открылся осыпанный лунными блестками мир. Она возвращалась к жизни, борьбе.

За белым мостом медленно продвигалась машина с зажженными огнями, фары уже ощупывали мост.

Увидит ли ее Иван?

– Э-э-й! – закричала девушка, но голос ее был слишком слаб, крик погас, не успев перелететь бурлящую реку.

А передние колеса грузовика между тем уже были у настила.

– Ива-ан! – еще раз крикнула она и встала на обрыве, размахивая шарфом. – Иван!

Внизу, у дороги, за валуном, зашевелились разбуженные тени. Значит, эти негодяи притаились и ждут машину!

В холодном лунном свете блеснул вороненый металл. Длинный ружейный ствол, показавшийся из-за камня, вдруг стал сокращаться.

Нина поняла: целились в нее. Но она не сошла с обрыва. Пусть стреляют, пусть. Уж выстрел-то погромче ее голоса. Иван услышит. Он не въедет на подрубленный мост!

Выстрел показался ей оглушающим. Но девушка продолжала стоять на обрыве. Промахнулись? Нет, это стреляли не из-за валуна. Нина увидела, как взметнулась искра рикошета на камне, за которым спрятались преступники.

Машина застыла, едва коснувшись настила передними-колесами. Фары погасли. Распахнутая дверца кабины играла лунным зайчиком.

Иван услышал. Он первый начал бой.

Нина! Иван узнал ее. Она стояла на откосе в своем перетянутом в талии полушубке, залитая лунным светом, белая на фоне темной и мрачной скалы.

Она взмахнула шарфом, и тотчас – Иван не успел еще ничего понять, только сердце бухнуло громовым разрядом – внизу, из-за большого округлого камня показался ружейный ствол. Он был нацелен на край обрыва, где стояла девушка. Чья-то голова выросла над валуном, как причудливый гриб.

Шофер выпрыгнул из кабины и вскинул ружье. Не было медлительного, добродушного парня – был боец, ловкий, быстрый и беспощадный.

Он нажал на спуск. Опередить противника, не дать ему выстрелить в Нину! Пуля ударила в валун и с визгом ушла в горы.

Ствол, торчавший за валуном, повернулся. Иван вызвал огонь на себя. Он бросился на дощатый настил, на долю секунды опередив ответный выстрел. От деревянного поручня полетели щепки.

Жакан. Как на медведя охотится!

Бывший ефрейтор призвал на помощь всю свою военную сноровку. Он по-пластунски, не отрывая тела от досок, пополз по мосту, подбираясь к противоположному, враждебному берегу.

Раз! Жакан глухо и сильно ударил в толстый брус на краю настила. Иван приподнялся, повел ружьем, но стрелок на том берегу успел спрятаться.

Вернуться бы к грузовику и включить фары, ослепить противника! Да, но тогда может пострадать машина. А ее надо сберечь. Ее надо сберечь во что бы то ни стало.

Он вскочил и пробежал несколько метров, выбрав позицию подальше от грузовика. На том берегу снова блеснул огонь. Жакан со всхлипом разорвал воздух, пролетев в нескольких сантиметрах от парня.

И тут же послышался сухой лязг металла, принявшего тяжелый удар свинца. Иван вздрогнул, как будто пуля попала в его собственное тело. Он прижался к настилу и услышал свист и шипение, доносившиеся со стороны грузовика. Так и есть… Пробита тормозная система.

Разъяренный шофер, почти не целясь, выстрелил под валун. Неожиданно темная фигура вынырнула из-за камня и исчезла в чересполосице резких лунных теней. Только глянцевито сверкнула на миг кожаная курточка. «Попутчик»!

Иван хотел было вскочить и броситься вслед. Но вовремя вспомнил рассказ Сомочкина о двух загадочных охотниках. Э, нет, здесь может скрываться второй. Он ждет твоего неосторожного шага с оружием наизготовку. Ловушка… Спокойнее, спокойнее, будь настороже.

Он еще раз выстрелил по валуну, давая знать противнику, что хитрость разгадана. И тотчас второй преступник ответил ему. Щепка, отлетевшая от бревна, вонзилась в щеку.

Иван вытер кровь. Да, их двое. Тот, за валуном, прикрывает, а другой… С моста было отчетливо видно, что светлая тропочка, петляя меж камней, ведет к обрыву, где за кустарником, у зимовья, притаилась девушка. Фигура в кожаной куртке мелькнула на этой тропе. Эмик карабкался вверх!

Ефрейтор выстрелил несколько раз подряд, отрезая путь к зимовью. Пули высекли искры близ тропки. «Попутчик» шарахнулся в сторону. Ловок, как ящерица.

Противник отступал. Второй человек, прикрывавший своего дружка огнем, тоже выскочил из-за валуна. Тощий, в треухе, с рюкзаком за спиной, он, петляя, помчался вслед за первым. Иван снова нажал курок. Белым облачком взметнулись осколки камней у самых ног убегавшего. Человек завопил и побежал еще быстрее, волоча ружье. Рюкзак за его спиной прыгал, как верблюжий горб.

Иван переломил ружье, готовясь вставить в казенник новый патрон, но карман гимнастерки был пуст: боеприпасы кончились.

Две маленькие фигурки мчались по дороге, уходящей в еловый лес.

И вновь наступили тишина и безмятежность, горной ночи. Улеглось эхо. Казалось, не было ни выстрелов, ни бешеного боя сердца.

Иван приподнял шапку над поручнями, вгляделся в берег с его изломанными, застывшими тенями и пятнами снега – не объявился бы и третий! Но молчание было полным и нерушимым.

Он встал и перебежал через мост, гулко топая сапогами. Скорее к зимовью! Тропка круто лезла вверх, ноги скользили на камнях, срывались.