Текст книги "Жизнь графа Дмитрия Милютина"

Автор книги: Виктор Петелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

Как-то пришел Милютин к Алексею Петровичу Ермолову, у него был полковник Циммерман, который только что рассказывал о Кавказе, о кавказских сражениях. Остроумный Ермолов недолго думал над сказанным:

– Скажите, пожалуйста, любезный полковник, с кем вы теперь сражаетесь на Кавказе? Ведь, судя по реляциям Воронцова и Барятинского, вы уже столько убили горцев, что я не полагаю ни одного из них оставшимся в живых? Уж полно, не с тенями ли вы там сражаетесь?

Полковник не понял шутки, начал всерьез объяснять положение на Кавказе, но Ермолов лишь тихо улыбался, он-то хорошо знал, что любой полководец преувеличивал свои победы, в том числе и Наполеон, но ведь не так же бесстыдно, как кавказские генералы, ему ничего не надо было объяснять, он хорошо знал Кавказ.

Воронцов был сыном своего века, во всем брал пример с императора, на Кавказе он был единственный властелин, кавказский самодержец, все только ему и подчинялись, воровали, злоупотребляли, но во всем подчинялись его повелениям просто со сладострастием, а за это Воронцов все им прощал, как его выгонишь, ведь он может поведать о злоупотреблениях, а этого он не хотел… Воронцов и Барятинский уживались настолько, что фельдмаршал готов был назначить Барятинского начальником главного штаба. Но пока тот слишком молод, слишком молод, назначили в помощники Воронцова генерала от кавалерии Реада, храброго, но в военном отношении абсолютно безграмотного. Началась война, Воронцов сослался на болезни и ушел в отставку, генерал Реад тут же написал записку, в которой предлагал покинуть Кавказ – турки чересчур храбро идут туда. Император и цесаревич поняли, что Кавказу нужен другой наместник, и назначили Николая Николаевича Муравьева, человека талантливого, прямодушного, не любящего льстецов. Когда цесаревич рассказал ему о предложении генерала Реада оставить Кавказ, он прямо сказал:

– Реад пишет вздор. Кавказ нельзя отдавать на жертву туркам и горцам. Кавказ отстоять можно и должно.

Цесаревич передал отцу свою беседу с Муравьевым, и император тут же назначил Муравьева наместником царя на Кавказе.

Милютин хорошо помнил все эти тревоги и проблемы, помнил и о том, что Муравьев и Барятинский вскоре разошлись в решении многих кавказских проблем, наместник и начальник главного штаба корпуса виделись почти ежедневно, а это не приносило удачи. Помнил и о том, как Барятинский ждал от нового императора Александра Второго назначения его наместником и командиром Кавказского корпуса, но Александр Второй, под давлением прошлого, не торопился с этим назначением. Все действия Александра вполне зависели от окружающих, в первую очередь от графа Адлерберга, а Барятинский был серьезным соперником. Приходилось не раз слышать в коридорах высшего света, что Александр снабжен очень скудным умом, добряк и зачастую не догадывается, что он орудие в руках великого князя Константина Николаевича, в руках своей дворни, которая грабит его, он – жалкая и смешная простодушная пешка. Милютин не соглашался с таким мнением, но оно было, разговоры такие ходили.

Раздосадованный Барятинский покинул без разрешения Кавказ и прибыл в Петербург, заявив своим доброжелателям, что страдает подагрой. Всю зиму страдал князь Барятинский, мало появлялся в свете, стал немочным страдальцем, снова был принят как друг Александром Вторым, наконец в дни коронации Александра Второго Россия узнала о назначении Барятинского наместником царя на Кавказе, а через несколько месяцев и о назначении Дмитрия Милютина начальником главного штаба Кавказского корпуса.

И как забыть первую длительную командировку Дмитрия Алексеевича в Петербург с серьезными предложениями по реорганизации управления по Кавказу, речь шла о кадрах, о финансах, о власти в крае, о дальнейших действиях на Кавказе… Ворох бумаг и предложений… Почти два месяца Милютин пробыл в Петербурге и в Царском Селе, не раз был принят императором, императрицей, великими князьями, вдовствующей императрицей, а с военным министром и его товарищем князем Васильчиковым много-много раз… Сначала предложения Барятинского и Милютина понравились, благосклонно принял их император, высказал высокое мнение о князе Барятинском, точно так же и военный министр Сухозанет одобрил предложения, но потом начались сомнения в канцелярии, а оттуда стали переправляться и в высшие источники, сомнения, размышления, отказы, новые предложения. Но Милютин с утра и до ночи ходил по министрам, беседовал, доказывал, что Кавказу нужна железная дорога, а для ее строительства нужны финансы, нужно прокладывать дороги, строить мосты, рубить лес, аулы стали просто недоступны, к ним не проберешься, для этого тоже нужны финансы, нужно оставить две пехотные дивизии, 18-ю и 13-ю, для более устойчивого и успешного противодействия восставшим кавказцам, в ближайшем будущем мы должны закончить эту войну, поселить часть донских казаков в кавказских станицах, а часть горцев поселить на Донской земле, это будет замечательным решением национального вопроса. Говорил о действиях флота на Черном море, министр иностранных дел князь Горчаков возражал против такой поспешности, ведь Парижский мир только заключен, мы еще недостаточно сильны, чтобы противостоять всей Европе… Милютин вновь ходил с утра и до ночи, бывал на балах, встречался с важными особами и тоже многое говорил в пользу преобразований, которые Барятинский и он, Милютин, задумали на Кавказе. И поразительно, что за эти почти два месяца пребывания в Петербурге обстановка в корне изменилась, почти все предложения, высказанные Милютиным от имени князя Барятинского, были приняты. Император утвердил проекты штатов военных управлений, проект нового морского устройства, в Кавказском комитете в присутствии Милютина были утверждены кавказские предположения о христианском братстве, новый штат управления мирными горцами, прекращение каботажного судоходства вдоль восточного берега и упразднение Анапы, а императрица согласилась взять под свое покровительство Общество распространения христианства в Кавказских горах. Но главное, государь император изволил переименовать корпус в Кавказскую армию, в соответствии с этим многие частные проблемы были решены этим переименованием, император также утвердил в это же время Милютина начальником главного штаба Кавказской армии. Так что эта первая его поездка осталась не без полезных последствий.

В эту же командировку Милютин узнал о письме императора генерал-губернатору Назимову о том, чтобы дворяне Западных губерний продумали предложения об отмене крепостного права крестьян… Показал Милютину бумаги на имя Назимова статс-секретарь Бутков, бумаги слабые о предположениях будущего акта, но хорошо то, что они появились, ведь об этом говорилось почти без веры в успех, они, эти люди, еще остались, еще сомневаются в этом шаге императора, но ясно было, что дело началось, пусть государь не боится мнимых опасностей… Так оно и вышло…

Милютин с удовольствием вспоминал недавние годы, когда они с Барятинским жили душа в душу, предложения Милютина князь принимал беспрекословно, армейские полки шли туда, где, как известно, были непокорные горцы… И множество, казалось бы, решенных в Петербурге вопросов и проблем вновь возникало на Кавказе, в Тифлисе, царская администрация, администрация Военного министерства снова и снова задерживала оформление документов, уже согласованных с высшими сферами. Бюрократизм, формализм, бездушие… Сколько раз бывало, что назначенный на какую-то должность офицер не утверждался императором или военным министром. Назначил князь Барятинский полковника Кузьмина комендантом крепости Ахалциха, важная крепость, здесь должен быть начальник распорядительный, твердый, вполне благонадежный, а Кузьмин почти полувековой безукоризненной и неутомимой службой в армии заслужил это почетное место, а в Петербурге не утвердили полковника Кузьмина в этой должности, а он уже был назначен, уже приступил к своим обязанностям, а на его место назначен другой, тоже приступивший к своим новым обязанностям. В Петербурге говорят, что такие места должны занимать раненые… Еле-еле князь Барятинский уговорил Петербург согласиться со своими назначениями. Хотели назначить на командную должность генерала Хрулева, отличившегося в Крымской войне, а у нас был на примете генерал князь Меликов, один из способнейших генералов Кавказской армии, ему и дали эту должность, командующего одной из атакующих линий… А однажды военный министр сообщил в главный штаб Кавказской армии, что в Астрахани, дескать, служит генерал-интендант, много укравший из армии. В штаб вызвали свидетеля, который оговорил генерала, а свидетель ничего подобного и не знал о генерале… Вот такая неправда порой господствовала в армии, клеветнические доносы были не редкостью в письмах в главный штаб, приходилось разбираться, выяснять…

Вспомнилась Милютину и любопытная переписка с министром иностранных дел князем Горчаковым, которого английский дипломат упрекнул в том, что якобы Кавказская армия нарушает Парижский договор, русские крейсера царствуют на Черном море, в Анапе торгуют, а Поти как порт еще не открыт… Пришлось Барятинскому написать министру, что Турция владеет большим флотом, чем Россия, что русские войска действительно разгромили постройку черкесов, турок и нескольких европейских авантюристов, которые торговали запрещенными товарами, семь турецких кораблей тоже были уничтожены, два других турецких судна были доставлены в Анапу, а все остальное – австро-английские придирки, на Черном море действуют иностранные авантюристы и контробандисты, действия которых необходимо пресекать…

А теперь вот интриги уже здесь, в Петербурге, от людей, которые при встрече выражают самые теплые чувства и одобрения… Вот и разберись во всем этом тонком интриганстве…

Стояло жаркое лето, семья по приглашению великой княгини Елены Павловны заняла один из флигелей Каменноостровского дворца, а сама уехала за границу. Почти все чиновники Военного министерства разъехались кто за границу, кто на дачу. Дмитрию Милютину приходилось опираться в своих действиях лишь на вице-директоров, что, естественно, ослабляло ценность его предложений. При этом Сухозанет писал письма и интересовался, что происходит в министерстве без него, советовал, кого назначить на ту или иную должность, Милютин, в свою очередь, во время докладов рассказывал императору о его предложениях, комментировал их, выслушивая советы и указания императора.

В это время участились слухи об интриге против Дмитрия Милютина. Он редко ночевал в своей семье, постоянно работая в министерстве и вникая во всю структуру его деятельности, намечая, что необходимо коренным образом переделать ее, отменить излишний бюрократизм и формализм, докладывал императору о своих предложениях, который, увы, как и Николай Первый, вникал и в кадровые перестановки, и в движения по войскам, и чуть ли не во все тонкости военной жизни.

Дмитрий Милютин хорошо знал, что великий князь Константин Николаевич и князь Барятинский были полностью за назначение его военным министром, но были и те, кто удалил Николая Милютина от дела, которому он посвятил лучшие свои годы, партия реакционеров, партия, которая не желала никаких перемен, как сложилось при Николае Первом, так пусть все и остается… А Дмитрий Милютин – это опять новые реформы…

В конце июня 1861 года Дмитрий Милютин получил письмо от Новосельского из Дрездена, куда он отправился по делам, чтобы обсудить их с князем Барятинским. Рассказав, что здоровье князя улучшается, он писал: «При таком положении вещей я счел возможным провести только следующие идеи. Рассказав князю, по какому поводу я вынужден был говорить с А. Адлербергом и великим князем Константином Николаевичем об интригах против назначения Вас министром, я предупредил его, что Вас будут стараться назначить ему в помощь на Кавказ именно только с целью удаления Вас из Петербурга, тогда как если Вы будете министром, то ему спокойно можно будет оставаться за границей до совершенного выздоровления».

Меньше всего Дмитрий Милютин думал, что здоровье князя Барятинского улучшается, ведь только две недели тому назад он получил письмо от самого князя, сообщившего, что здоровье его нисколько не поправляется, на это уйдет много времени, князь в отчаянии, он приехал в Дрезден, не владея одной ногой, а к этому прибавилась страшная боль в обеих руках, с большим трудом его переносят с кровати на диван, с дивана на кровать, с большим трудом сажают его каждый день в ванну… Через две недели здоровье князя «улучшается», а через две недели после этого Дмитрий Милютин узнал, что князь Барятинский возвращается в Петербург. Весть была неожиданной, но император тут же распорядился приготовить в Петергофе князю помещение.

Милютин тут же навестил Барятинского, многое вспоминали, князь был любезен, «по обыкновению много говорил и мало слушал», вспоминал эту встречу Милютин. Две недели Барятинский был в Петергофе, часто виделся с императором, много говорили и о Дмитрии Милютине, дельном, талантливом администраторе с большими перспективами, хорошем человеке, исполнительном и благородном.

6 августа Барятинский отбыл из Петергофа, через Штетин и Берлин вновь появился в Дрездене, откуда написал Милютину, что он вернулся благополучно, на море не было качки, доктор Вальтер обещает полностью восстановить его здоровье, если он будет воздерживаться от всяких ненужных излишеств при лечении.

Сухозанет, получив орден Святого Андрея Первозванного и лестный рескрипт императора, взял длительный отпуск для лечения и советовал Милютину действовать по своему усмотрению, не ждать советов и предложений по организации Военного министерства.

Дмитрий Алексеевич заметил и другое, несколько резанувшее его русское сердце: 30 августа, в день тезоименитства Александра Второго, последовали многочисленные перемены в различных департаментах и Военном министерстве, шесть генерал-лейтенантов произведены в полные генералы, барон Фитингоф, Александр Дюгамель, барон Карл Врангель, Василий фон-дер Лауниц, Сергей Безобразов, Сигизмунд Мерхелевич… А если вообще перечислить командующий состав русской армии, думал Милютин над этим списком возвышений, то получится удивительная картина: среди командующих очень мало русских, больше немцев, есть шведы, поляки, французы, да и, как вспоминал он учащихся в академии Генерального штаба, там тоже русских было очень мало… Такова была политика Николая Первого; русские его предали 14 декабря 1825 года, русские задумали заговор, вплоть до цареубийства, они увлеклись французскими революционными лозунгами, так вот и в императорском дворе, и в министерствах, особенно в Министерстве иностранных дел, и в русской армии господствуют инородцы, некоторые из них верно служат империи, а другие…

Мысли вдруг неожиданно перескочили на Николая Сухозанета, который так и не оставил своих деловых рекомендаций и советов Милютину, лишь в одном из последних писем он просит Милютина попросить нашего сотрудника в Лондоне присылать ему полагающийся очередной выпуск «Колокола», а также те номера «Колокола», которые приходили в Санкт-Петербург, когда он был в отпуске. «Колокол» читал не только Сухозанет, но внимательно следил за статьями в «Колоколе» и Дмитрий Милютин.

Сколько же там было напечатано разных предложений, письма Герцена Александру Второму, резкая полемика Герцена и Огарева против журнала «Современник», в котором ополчились на «Колокол», ратовавший за обличительную литературу. Сейчас нужна не обличительная литература, писал «Современник», нужна борьба с самодержавием. Герцен назвал эту полемику пустым балагурством. Милютин заметил, что критики «Современника» могут досвистаться до скользкой дороги, по которой идут Булгарин и Греч, могут получить, как только что Булгарин, Станислава на шею. Милютин вспомнил и другое: один из русских либералов навестил Герцена в Лондоне, а потом на страницах печати призывал его не пропагандировать революцию, когда разгул свирепой толпы невозможно будет остановить, а призывать к разумному самообладанию. Милютин знал, конечно, что у Герцена в Лондоне побывали Чернышевский, Михаил Михайлов, Николай Шелгунов, сотрудники «Современника», которые резко выступали против самодержавия, за революцию, поддерживали бунтарские настроения крестьян, не получивших того, что они ожидали от императора и его реформы об отмене крепостного права. Александр Второй с радостью воспринял 19 февраля 1861 года, но потом горькие разочарования охватили его душу, волнения в селах и деревнях, стрелявшие солдаты, убитые и раненые, озверевшая толпа помещиков… Минуты разочарования все чаще касались его души, тем более и императрица была недовольна проведенной реформой, тем более мало что делалось для практического воплощения статей Положения 19 февраля… Где мировые посредники? Ведь через два года все проблемы между крестьянами и помещиками должны быть решены… Но ничего пока в этом смысле не делается… Появился у Герцена в Лондоне Петр Владимирович Долгоруков, двоюродный брат Василия Андреевича Долгорукова, предложивший напечатать критические статьи и очерки о знатных фамилиях и о Романовых, не так давно князь Долгоруков кое-что обличительное написал, в том числе и статью о том, что Романовы взошли на престол при условии созданной Земским собором конституции, а существует только гнет и царское самодержавие. Много, много интересного и любопытного можно было узнать из публикуемого в Лондоне и широко разошедшегося в России… Но университетские волнения и особенно положение в Польше чрезвычайно волновало царское правительство и Россию.

Император Александр Второй, озабоченный положением в России, досрочно прекратил свой отпуск и вернулся в Петербург.

На следующий день, в день годовщины покойной императрицы Александры Федоровны, состоялась заупокойная обедня в полном трауре, «затем траур был снят».

Чуть ли не ежедневно начались совещания в кабинете его величества по насущным вопросам внутренней и внешней политики. Выяснилось, что назначение наместником царства Польского графа Ламберта, генерала и католика, было ошибкой, он был слишком мягок и хотел войти в польскую среду как равный с ними, но польского языка он не знал, а говорить по-французски с поляками оказалось не совсем удобно, чаще всего они не понимали французской речи или делали вид, что не понимают.

Смена заслуженных генералов, которая последовала после назначения графа Ламберта и по его приказу, насторожила Дмитрия Милютина, возникла колкая переписка между ними, но граф Ламберт писал в Крым императору и согласовывал с ним эти перемещения, Милютину пришлось с этим смириться.

А в Польше продолжались манифестации с пением польских патриотических гимнов, на улицах вели себя дерзко, вызывающе, не подчинялись ни полицейским, ни солдатам. Предложенные от имени императора гуманитарные меры не подействовали на поляков. 12 сентября Милютин получил письмо от генерала Александра Герштенцвейга, варшавского военного генерал-губернатора и председателя правительственной комиссии внутренних дел царства Польского, в котором говорилось об отчаянном положении русских в Польше, наружные беспорядки могут быть подавлены силой, но от этого ненависть поляков к русским только усилится. Через несколько дней Милютин получил еще одно письмо от Герштенцвейга: «Положение наше не изменилось; оно становится с каждым днем труднее; нельзя себе вообразить, до чего весь механизм управления расстроен. Весь край находится под гнетом терроризма, которому все повинуются. Вы спросите: почему мы не действуем? Но чем и кем? – Полиции в Варшаве положительно нет; тайной полиции не существует, а устройство хорошей полиции составляет одну из самых трудных задач всякого правительства. Чиновники центральных, а в особенности подведомственных учреждений совершенно заодно с революцией; всякая предполагаемая мера оглашается; приказания не исполняются; о происходящем в губерниях я узнаю случайно из донесений жандармских офицеров, которые (т. е. донесения) поступают прямо в канцелярию наместника; но от губернаторов я или не получаю донесений, или весьма поздно, но всегда с сокрытием истины. Город ежедневно наводнен множеством объявлений и плакатов самого возмутительного и враждебного направления; во всех церквах не перестает заказываемая служба за избавление от русских, за соединение Польши с Литвою, причем производятся сборы денег. На все это мы должны смотреть, так сказать, сквозь пальцы, по многим причинам. Необходимо было первоначально ознакомиться с положением дел и с личностями, дабы найти путь в этом хаосе; предстоящие выборы парализовали, по нашему мнению, возможность принятия решительных мер; нам казалось необходимым дать свободу произвести эти выборы, дабы правительство не могло быть обвиняемо, что, даровав Царству новые учреждения, оно их отнимает при самом их осуществлении. Выборы производятся с наружным спокойствием; но везде избираются лица самые для нас враждебные; везде подписываются адресы и прошения выборных, законом не дозволенные. По моему убеждению, не обойдется без военного положения; мы к нему деятельно приготовляемся; ибо учреждение действительного и сильного военного положения потребовало больших приготовительных работ; даже для этого мы не нашли на месте удоволетворительных данных. Вчера было открыто общее собрание Государственного совета, в котором, по моему мнению, положение графа Ламберта и мое будет более чем затруднительно. Все члены знают очень хорошо дела края; нам же они мало знакомы; а главное – мы не знаем языка; придется говорить по-французски, которого многие члены не понимают, а мы не будем понимать того, что будут говорить по-польски. Одним словом, я часто падаю духом от убеждения, что не в состоянии быть полезным и оправдать ожидания Государя».

На одном из первых совещаний с императором в императорском кабинете речь зашла о Польше, император попросил собравшихся высказаться по этому поводу. Милютин выступил в духе только что изложенных писем, а в заключение сказал:

– Мы убедились полностью, что нельзя посылать в Польшу не знающих польского языка, тем более в это напряженное время. Генерал Герштенцвейг покончил жизнь самоубийством только потому, что многого не понял в польской жизни, да он и сам в этом признается, но он разошелся и с графом Ламбертом, он оказался в одиночестве, ведь полицейские тоже поляки… Поляками устраивались разные годовщины, то исторические, то сегодняшние, с пением патриотических песен, с воззваниями против русских, некоторых граф Ламберт предавал суду, но его помощники тут же выпускали обвиняемых, и они исчезали. Генерал Герштенцвейг арестовал большую группу поляков за серьезные нарушения. Возвращается утром проверить их и допросить, а они идут ему навстречу, весело улыбаясь, их уже отпустили. Оказывается, граф Ламберт вызвал к себе генерал-майора Левшина и приказал ему отпустить тех, кто менее виновен, а Левшин, действовавший крайне двусмысленно, отпустил почти всех. Генерал Герштенцвейг еще раз пытался поговорить с графом Ламбертом, но безрезультатно. Ламберт попросил отпустить его для лечения в длительный отпуск, а генерал Александр Данилович Герштенцвейг сказался больным, а на самом деле пустил себе две пули в голову и скончался в страшных страданиях. Хорошо, что мы похоронили его со всеми почестями, как и полагается столь заслуженному генералу… А сейчас нужен авторитетный наместник: Николай Сухозанет, недавно призванный вторично, мало что даст в это тревожное время.

Император Александр Второй внимательно слушал всех выступавших, в том числе и Дмитрия Алексеевича, и трагически переживал, кого же бросить в Польшу чуть ли не на съедение рассерженным полякам. Брата великого князя Михаила Николаевича? Но справится ли? Или брата великого князя Константина Николаевича, умного, дельного, авторитетного? Но этот мучительный вопрос так и не был решен… Вскоре после этих обсуждений император Александр Второй назначил наместником царства Польского и главнокомандующим 1-й армией престарелого графа генерал-адъютанта Александра Николаевича Лидерса, служившего в Одессе.

12 ноября 1861 года император утвердил Совет министров, то, что возникло в 1857 году как совещательный орган под руководством царя, сейчас приобрело значение закона, по которому Совет министров должен принимать важнейшие законопроекты и самые значительные административные меры.

В эти же дни Дмитрий Алексеевич получил два письма профессора Константина Дмитриевича Кавелина, с которым давно дружил, «человека высоких чувств и в высшей степени чистой души». Пять профессоров ушли из университета в знак протеста против административной глупости министра Путятина. 20 октября Кавелин писал: «Волнения произошли не вследствие политических причин, а вследствие совершенной неспособности и безумной крутости министра Путятина, который разве мертвых не выведет из терпения и не взбунтует… Министр Путятин не понимает, что, кроме обязанности исполнять его приказания, профессора имеют обязанность беречь юношей и хранить свою честь, чтоб сохранить свой авторитет над студентами, если не для чего другого, так именно для того, чтобы иметь возможность, когда Путятина не будет, сохранять в университете мир и порядок, так глубоко им потрясенный. Профессора борются и будут бороться до последней крайности против мер министра, а не против повелений Государя, хотя бы им пришлось поплатиться за это своими местами и куском хлеба, а может быть, судом и крепостью… Надобно, чтобы правила были пересмотрены в университете профессорами, а не канцеляристами…» Через несколько дней, 24 октября, Кавелин писал Милютину, уточняя и углубляя свои впечатления от своего ухода из университета: «Перенести горе опустения моей аудитории я не в состоянии. Связь, соединявшая меня со слушателями, которая доставляла мне столько утешения и радости, порвана; лучшие из наших студентов бедствуют и будут еще бедствовать. Как же мне оставаться на кафедре и даром получать жалованье? Следовало только выбрать время, когда выйти, и мне казалось всего удобнее сделать это теперь. Университет на факте уже не существует… После открытия университета я читал лекцию, глотая слезы, в злосчастное 12 октября… Читать лекции в несуществующем университете я не в состоянии; это свыше моих сил. Начальство на меня дуется; студенты озлоблены; они находят, что профессора ничего не сделали для их защиты. Быть полезным университету при таких обстоятельствах я не могу, – и потому ухожу прочь, в частную жизнь, измученный, изверившись во все, в том числе и в самого себя. 1861 год доконал меня совсем. Мысль о какой бы то ни было демонстрации так же далека от меня, как надежды и мечты, которые похоронил с летами…»

Путятин оставался все еще министром народного просвещения после всех этих забастовок, демонстраций, протестов профессоров университета. Более того в его министерстве сочинили всеподданнейший доклад от 20 декабря 1861 года, в котором говорилось, что необходимо Петербургский университет закрыть и открыть после сочинения нового устава, всех студентов и профессоров уволить, открыть университет по новым правилам и заново поступать и студентам, и профессорам. Император полностью согласился с докладом и написал резолюцию: «Исполнить».

Но через несколько дней император уволил Путятина и назначил министром народного просвещения статс-секретаря тайного советника Александра Васильевича Головнина, близкого сотрудника великого князя Константина Николаевича, изменилось и штатное расписание в Министерстве народного просвещения.

А чуть раньше, 9 ноября 1861 года, состоялся действительно самый настоящий праздник для Военного министерства: Николай Онуфриевич Сухозанет, генерал-адъютант, граф, праздновал свою пятидесятилетнюю службу в армии, а Дмитрий Алексеевич Милютин назначение на должность военного министра, Сухозанет получил отставку, а Милютин назначение.

В этот день на Миллионную, в здание Военного министерства, приехал император с великими князьями, придворные, министры, чиновники департаментов вручили юбиляру благодарственный рескрипт и портрет императора, украшенный алмазами, для ношения на груди, бывший военный министр получил новое назначение, он стал членом Государственного совета. В этот день и Милютин, и Валуев, утвержденный в должности министра внутренних дел, тоже много раз получали поздравления и пожелания успехов.

Теперь военный министр отвечал за все, мог самостоятельно решать множество проблем, то и дело вспыхивавших в министерстве; он мог начать серьезные преобразования по усовершенствованию военной администрации и вооруженных сил. А проблем накопилось множество… А ведь надо бывать с докладами у императора, на заседаниях Государственного совета, Военного совета, Комитета министров, а сколько придворных парадов и церемоний, и повсюду надо бывать, чтобы не прослыть дикарем… Спал очень мало, пять или пять с половиной часов, семьи своей почти не видел, но император благосклонно относился к нему, не торопил с предложениями, поддерживал всякий раз с повседневными решениями. «Всего же тягостнее были для меня обязанности придворные, – вспоминал Милютин, – тем более что в этой сфере я чувствовал себя как бы во враждебном лагере. Все, что считало себя аристократиею, высшим кругом, смотрело на меня косо; старые сановники видели во мне молодого выскочку; крепостникам я был не люб по брату. Никогда не имев охоты к светской жизни, далекий от всяких приманок тщеславия, с сильной дозой застенчивости и неуверенности в самом себе, я всячески избегал поводов соваться на глаза; да и необходимости их по крайнему недостатку времени для настоящей работы. Я решался иногда обращаться к обер-гофмаршалу графу Андрею Петровичу Шувалову с просьбою об исключении меня из списка приглашенных на какой-нибудь бал, вечер и т. п., к крайнему удивлению истового царедворца. Не понимающего, как может человек отказываться от такой чести, которой все другие добиваются всякими путями. Зато и прославили меня демократом, чуть не революционером».

Хорошим отдыхом были письма Николая Алексеевича, прожившего осень на Женевском озере, а потом он переехал в Италию, испытывая полное удовлетворение и природой, и удивительными произведениями искусства, которыми непрестанно восхищался. Николай Алексеевич Милютин в письме от 18 декабря 1861 года Дмитрию Алексеевичу писал о своих днях в Италии:

«В Риме мы все блаженствуем… Нигде нельзя так фланировать, как в Риме: нежишься, а между тем мысль постоянно работает, внимание всегда возбуждено, без утомления; нет и следа тех неприятных угрызений совести, которые оставляет за собою бесплодное и неразумное бездействие. Я погрузился в классические древности, читаю Тацита и Тита Ливия, и сказать ли? – вполне убедился, что наше русское пренебрежение к классикам есть истинное варварство и великий пробел в нашем развитии.