Текст книги "Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Книга 1. 1905–1941 гг."

Автор книги: Виктор Петелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 70 страниц) [доступный отрывок для чтения: 29 страниц]

Вот Григорий Мелехов приехал домой. «Неизъяснимо родным, теплым повеяло на Григория от знакомых слов давнишней казачьей и им не раз игранной песни» (I. С. 376).

Когда Григорий подъезжал к дому в отпуск, в нем проснулось то, что у Шолохова объединяет и Атарщикова, и Бунчука, и офицеров, и казаков. «Кровь кинулась Григорию в голову, когда напал глазами на свой курень». Воспоминания наводнили его. С база поднятый колодезный журавель, словно кликал, вытянув вверх серую вербовую руку.

– Не щипит глаза? – улыбнулся Пантелей Прокофьевич, оглядываясь, и Григорий, не лукавя и не кривя душой, сознался.

– Щипет… ды ишо как…

– Што значит – родина, – удовлетворенно вздохнул Пантелей Прокофьевич. (II. С. 279).

Другой пример – Бунчук. Бунчук – большевик, как вам известно. Бунчук наезжает домой. «От страшно знакомого запаха, присущего только этому дому, у него закружилась голова… с внезапно и остро застучавшим сердцем, через рот, как при удушьи, вдыхая воздух, Бунчук повернулся и, кинув чемодан, оглядел кухню… словно вчера ушел отсюда Бунчук». Далее следует описание встречи с матерью. «Они вошли в дом. И тут только, после пережитых минут глубокого волнения, Бунчука вновь стало тяготить пальто с чужого плеча: оно стесняло, давило под мышками, путало каждое движение. Он с облегчением сбросил его, присел к столу» (II. С. 214–215).

И Бунчука тоже обволакивает это родное, близкое, бытовое, оно его побеждает, и он сбрасывает «пальто с чужого плеча» – может быть, символическое «пальто»?

Решив участвовать в заговоре Корнилова, казачьи офицеры поют старинную песню. У Атарщикова «сбежала… холодно сверкнувшая слезинка» (II. С. 115).

Плачет Атарщиков, плачет и Григорий Мелехов. Вот перед нами подъесаул Атарщиков, который говорит: «Я до чертиков люблю Дон, весь этот старый, веками складывавшийся уклад казачьей жизни. Люблю казаков своих, казачек – всех люблю. От запаха степного полынка мне хочется плакать». Автор любовно рисует его портрет, родинку на веке. «Из под воротника сорочки Атарщикова наивно, юношески трогательно смуглела шея» (II. С. 110).

Возьмем Листницкого, который в конце концов уходит вместе с добровольческой армией.

Казаки поют. «Листницкий, останавливаясь, прислушивался и чувствовал, что и его властно трогает бесхитростная грусть песни. Какая-то тугая струна натягивалась в учащающем ударе сердца, низкий тенор подголоска дергал эту струну, заставлял ее больно дрожать. Листницкий стоял где-нибудь неподалеку от сарая, вглядывался в осеннюю хмару вечера и ощущал, что глаза его увлажняются, слезы остро и сладко режут веки. (II. С. 22). Офицер говорит «махнуть бы на Дон от всей этой каши» и т. д. Такова роль и влияние всех тех элементов, о которых говорит Шолохов и которые объединяют и Бунчука, и Листницкого, и Григория Мелехова. То, что с точки зрения Шолохова является национальным, объединяет всех, вне зависимости от классовой принадлежности. Например, для него одинаковы казак Каледин, казак Алферов. Шолохов не проводит никакой грани между дворянством и остальным казачеством. Так он пишет: «Окружным атаманом дружно избран был казак Еланской станицы, генерал, окончивший военную академию, Захар Акимович Алферов» (II. С. 338).

По его словам, Каледин – первый из казаков войсковой атаман. Каледин дворянин, и в правовом отношении он пользовался теми же правами, какими пользовалось дворянство вообще, казачий мундир был надет для приличия, для того, чтобы вести за собой казачество. Между ним и казачьей массой – пропасть, классовая грань.

Нелады фронтовиков со стариками на Дону для Шолохова являются не чем иным, как семейной междуусобицей. Между тем фронтовики на Дон принесли с собой много нового. Это было новое поколение, которое боролось против старинного уклада. Шолохов пишет: «В куренях лишь шла скрытая, иногда прорывавшаяся наружу семейная междуусобица: старики не ладили с фронтовиками» (II. С. 202). Таким образом, эта борьба преподносится именно в масштабе «семейной междуусобицы», тогда как здесь мы видим крах всего уклада, о котором говорит Шолохов.

В казачьей среде между господами и слугами, между эксплуататорами и эксплуатируемыми, по Шолохову, господствуют патриархальные отношения. Возьмем старика Листницкого и его отношение к Сашке, который напивается и кричит на старика, и это занимает старого генерала. Возьмем его отношение к Аксинье. Когда у Аксиньи заболел ребенок, старик Листницкий, который, кстати, похож на князя Болконского из «Войны и мира», задерживает фельдшера, чтобы он вылечил ребенка Аксиньи. Вы не видите никакой борьбы между помещиком Листницким и батраком Сашкой. Патриархальные отношения торжествуют. Другой пример – кулак Коршунов. У него два работника: один иногородний, другой – казак. Когда Коршунов готовится выдать замуж Наталью за Мелехова, работники радуются, они предвкушают это торжество. Конечно, у них свои мотивы, они хотят выпить и отдохнуть, но не в этом дело. Дело в том, что Шолохов пишет об участии их в семейном торжестве, а не о классовом антагонизме.

Казачья беднота, по Шолохову, образуется не в процессе дифференциации казачьей станицы, разлагаемой капиталом, к бедноте у него типично кулацкое отношение: работник Коршунова – казак погорел и поэтому пошел в работники, работник Листницкого – казак «придурковат». Причина бедности – несчастье или органические недостатки. Обо всем этом говорится попутно, но в это вкладывается вполне определенное содержание.

Таким образом, у Шолохова нет борьбы среди казачества, у него господствуют патриархальные отношения, и все плачут над казачьими песнями, начиная от Листницкого.

И вот на этом фоне появляются носители капитализма и классовой борьбы и, наконец, большевик Штокман. Они рождаются, с точки зрения Шолохова, не из среды казачества, они являются посторонним, инородным телом в патриархальной казачьей среде, на «тихом Дону».

Кто такой Мохов? Купец Мохов, как и Валет, – не казак, а мужик «…и пришел из Воронежского уезда царев досмотрщик и глаз – мужик Мохов Никишка», – пишет автор о предке Мохова (I. С. 104). И далее: «Крепко посели они на казачьей земле. Пообсеменились и вросли в станицу, как бурьян-копытник – рви, не вырвешь…» (I. С. 104).

Это говорится о кулаке Мохове, который держал в руках казачество. Он – носитель капиталистического начала в деревне. Верно ли это по существу? Неверно, конечно. Капитализм выростал из недр самой станицы. Конечно, было и иногороднее кулачество, оно иногда было и более мощным, чем казачье кулачество, но это не важно. Иногородний кулак стоил казачьего кулака.

Носитель большевизма Штокман – пришлый и даже не совсем русский: дед немец. Штокман – «точил, как червь древесину, нехитрые понятия и навыки, внушал к существующему строю отвращение и ненависть» (I. С. 153).

Как будто бы агитация большевиков заключалась только в том, чтобы внушать отвращение и ненависть. Это одна часть. Но есть и другая – будущее – коммунизм. Шолохов – большой художник, какие же употребляет он слова для того, чтобы охарактеризовать работу Штокмана?

«Он (Штокман. – И. Я.)проложил личинку недовольства. И кто бы знал про то, что через четыре года выпростается из одряхлевших стенок личинки этот крепкий и живучий зародыш» (I. С. 153). По-моему, сказано так, чтобы подбором самих слов выразить свое презрение к тому, что делал Штокман. Этот подбор слов для характеристики работы большевика очень плох, по-моему, и очень пристрастен.

Вы, вероятно, помните описание собрания у Штокмана, где был Валет, – собралась небольшая группка, которая бывала у Штокмана. Когда он описывает собрание у Штокмана, он не находит нужных, выразительных слов. После этого он переносит читателя на соборную площадь. Перед пасхой вся площадь заполнена народом, и для описания этого торжества находятся нужные слова, описывается церковь, все мелочи и вся грандиозность того события, которое разыгрывалось на площади. Он очень умело противопоставляет собрание у Штокмана торжеству на площади. Для церковной службы у него находятся нужные художественные слова.

Что же происходит с теми, кто отрывается от казачества? У него целый ряд параллельных фигур: Бунчук – Листницкий, Каледин – Подтелков. Вот двое: молодой Листницкий и Бунчук, оба они оторвались от казачьей среды. Первый – Листницкий сознательный монархист, который идет вместе с белым офицерством; Бунчук – большевик, который сознательно и твердо идет вместе с большевиками. По концепции Шолохова они оторвались от казачьей массы. Один, как характеризует Листницкий Бунчука, обрусел, другой – обаристократился.

Какова судьба Бунчука? Бунчук, приехавший к казакам уговаривать не наступать на Петроград, знал «что какими-то иными словами надо говорить с казаками, со страхом чувствовал, что, пожалуй, не найдет общего языка», что «тут с земляками требовался иной черноземный полузабытый язык, ящериная изворотливость, какая-то большая сила убеждения»… Он уже не понимает того языка, которым говорит казачество. От размышления Бунчука о том, что «прежде чем садить цветики и деревца, надо грязь очистить, удобрить надо, руки надо измазать», пахнет Достоевским. Но когда в Ростове он был вынужден впоследствии расстреливать врагов революции, то терзается внутренними противоречиями, происходит столкновение между «казачьим» и большевистским. Шолохов дает это очень тонко. Но и в Бунчуке «казачье» начало берет верх. «А вот вчера пришлось в числе девяти расстреливать трех казаков – говорит он, тружеников… одного начали развязывать… – Голос Бунчука становился глуше, невнятней, словно отходил от нее все дальше и дальше: – тронул его руку – она как подошва… черствая… Проросла сплошными мозолями… черная ладонь, вся в ссадинах… в буграх»… (II. С. 330). «Вскоре он перешел на другую работу».

Бунчук оторвался от «ящериного» языка, с точки зрения Шолохова, на котором говорят казаки. Но когда он оказался на карательной работе, то он не смог пойти против казачества и вскоре ушел с карательной работы. Вот коллизия, на которую обрек Шолохов Бунчука.

Листницкий – это антипод Бунчука в другом лагере. Он все время колеблется между «казачьим» и офицерско-аристократическим. Листницкий, прежде всего по его словам, «преданный монарху солдат». Он чувствует отрыв офицерских масс от казачества, он это глубоко переживает и в итоге уходит с добровольческой белогвардейской армией в поход на Кубань.

Таковы две фигуры, оторвавшиеся от казачества. Одна фигура большевика, другая фигура «обаристократившегося», который пошел с добровольческой армией. Они обречены на внутренние противоречия, гибнут и терпят поражение: Бунчука расстреливают казаки, а Листницкий вынужден бежать вместе с добровольческой армией.

Остановимся на большевиках из казачьей среды. Ни один писатель «бессознательно» не пишет. Каждый писатель прекрасно знает, что он пишет, и если он то или иное пишет, то он знает, зачем он пишет, почему и чего хочет этим достигнуть. С точки зрения Шолохова, большевизм казачьей массе чужд и является наносным явлением. В первом томе своего романа Шолохов так описывает появление Штокмана и его революционную работу. Когда зашел спор о роли казачества, то лишь один «придурковатый» Христоня признал правильным то, что писалось в книжке, которую читали (I. С. 150).

Ведь «зря» на свете вообще ничего не делается. И не напрасно понимание правильности он приписал «придурковатому» Христоне.

Читаете вы роман, читаете о большевизации казаков, читаете вы историю большевизации казаков на фронте и одновременно с этим автор вкладывает в уста Листницкого следующие соображения:

«У всех почему-то сложилось убеждение: если свобода – значит и конец войне» (II. С. 89). И далее: «Офицеры отгораживались от казаков прежней стеной, и в результате казаки все поголовно подпали под влияние большевиков и сами на девяносто процентов стали большевиками», – говорит Листиицкий (II. С. 122). Это говорит Листницкий, а Шолохов так читателю и преподносит, что казаки большевиками стали потому, что офицерские вожди от них оторвались.

Второй момент: «Сильнейшая усталость и тяга к родным куреням… А тут большевики», – говорит Листницкий (II. С. 85). Это говорит Листницкий, а Шолохов это доказывает. Большвистствующий Лагутин говорит: «Нас терпеливых сама жизнь начинила, а большевики только фитиль подожгут» (II. С. 120).

Подъесаул Шейн говорит, обращаясь к Подтелкову: «Неужели вы думаете, Подтелков, что за вами, за недоучкой и безграмотным казаком, пойдет Дон? Если пойдут, – то кучка оголтелых казаков, какие от дому отбились. Но, брат, очнутся и тебя же повесят». В дальнейшем автор романа Шолохов доказывает правильность заявления Шейна, – и Григорий, и Христоня от него отвернулись, отвернулся и Мишка Кошевой.

Вся суть в том, что автор установил своего рода разделение труда, он вкладывает своим персонажам определенные мысли, а потом доказывает в романе правильность этих положений. По существу, эти положения неверны. Мы видим на Дону колоссальнейшее движение, в которое были втянуты массы бедняцко-середняцкого казачества, а по роману Шолохова получается иная картина. Искусно вплетается легенда о происхождении Ленина из казаков.

Иван Алексеевич, Христоня и Григорий остаются и не бегут от белых. Один лишь Мишка Кошевой идет с Валетом к красным. На его заявление, что дороги расходятся – Иван Алексеевич говорит: «Думаешь не сойдутся? Сойдутся. Будь в надежде». И действительно, дороги сошлись – об этом позаботился автор: Мишка был захвачен, выпорот и отправлен белыми на фронт против большевиков (II. С. 346).

Григорий, который выгнал Валета, заслужил сочувствия и Христони и Ивана Алексеевича. Далеко не случайно автор вкладывает в уста Валету слова: «Казацкие замашки бросить бы надо…» – он проводит грань между казаками и пролетарием Валетом. Смысл этого противопоставления такой же, как и смысл противопоставления Каледина иногородней части правительства. Как видите, роман построен, как геометрическая теорема.

Только один из всей этой группы Штокмана, только один Валет до конца последователен, а остальные участники группы Штокмана и большевики-казаки сами про себя говорят: «хреновые мы большевики».

На расширенном донском базисе Шолохов противопоставляет Каледина и Подтелкова. По мнению Шолохова, эти две фигуры точно так же уклонились от казачества: Каледин является игрушкой в руках заговора Корнилов – Алексеев; Подтелков является игрушкой в руках большевиков. С кем же масса и кто с массой? Что касается массы, то обратите внимание – не случайно у Шолохова, когда решаются важные вопросы как у белых, так и у красных (например, вопрос об отступлении Попова или вопрос о поездке экспедиции Подтелкова), тотчас же противопоставляется казачья масса, занятая самыми обычными делами и очень далекая от всего, что делают вожди. Как самостоятельная сила казачество выступает в двух случаях: при свержении Каледина и большевиков, в остальных случаях казачья масса выполняет роль статистов. Массы почти не участвуют. Вот совещание Попова с Корниловым, решают вопрос, куда идти тем казачьим отрядам, которые бежали с Дона. Попов выходит на улицу, а казаки занимаются флиртом и самыми обычными делами. Возьмите момент решения вопроса о поездке Подтелкова. Казачьи массы в это время рассказывают анекдоты и т. д. Что этим хочет сказать автор? Ведь не можем мы подходить к роману, как к произведению, написанному «по наитию». Этим автор хочет сказать, что массы тут ни при чем.

И большевизм и корниловщина чужды, по Шолохову, казачеству. При наступлении на Петроград казаки говорят:

– Чума их разберет, кто из них виноватый.

– Сами мордуются и войска мордуют.

– Начальство с жиру бесится,

– Каждый старшим хочет быть.

– Паны дерутся, у казаков чубы трясутся (II. С. 143).

Разговоры казаков из отряда Донревкома: «Не нам кроить, не нам и шить. Тут без водки не разберешься» (II. С. 266).

Подтелков обвиняет Каледина в том, что он приютил белых генералов, Каледин заявляет: «Вы – слепое орудие в руках большевиков» (II. С. 255).

Калмыков говорит: «Мы в сущности пешки на шахматном поле, а пешки ведь не знают куда пошлет их рука игрока» (II. С. 126).

Шолохов эти положения пытается доказать.

По сути дела, и Каледин и Подтелков, поскольку они казаки, стремятся, по Шолохову, к одной цели: чтобы большевиков на Дону не было. Вот политическая программа Подтелкова (с точки зрения Шолохова): «Раз долой царя и контрреволюцию, – надо стараться, чтобы власть к народу перешла. Нам от старины подальше… Землей мы не поступимся. Промеж себя казаков землю переделим, помещицкую заберем, а мужикам, давать нельзя» (II. С. 201–210).

Так ли это? Это – программа не Подтелкова, это программа донского кулачества. Слова Подтелкова на совещании в Новочеркасске:

«Мы хотим ввести у себя в Донской области казачье самоуправление… народ и так ужасно наполнился гневом… зачем вы приютили на казачьей земле разных белых генералов? Через это большевики и идут войной на наш тихий Дон… Не верю я, чтобы войсковое правительство спасло Дон. Какие меры применяются к тем частям, какие не желают нам подчиняться… скажите мне: кто порукой за то, что войсковое правительство отстранит гражданскую войну»… (II. С. 254).

Итак, большевики – внешняя сила, которая идет войной на «тихий Дон», но «внутри» Дона большевиков нет. Это неверно, товарищи. А эти слова: «Какие меры применяются к тем частям, которые не желают вам подчиниться?» В чем он упрекает Каледина? В том, что Каледин не умеет распорядиться частями против большевизма.

Что ни слово, то путаница, и совершенно ясно говорится, что Подтелков борется с Калединым именно потому, что из-за Каледина большевики придут на Дон. Нелепейшая, неверная постановка вопроса! Донревком, Подтелков и Кривошлыков фактически примыкали к большевикам, фактически вместе с большевиками работали, и ясно, что в таком виде они не могли ставить вопроса. А по Шолохову, получается так, что и Каледин против большевиков и Подтелков не хочет, чтобы большевики «пришли» на Дон.

Подтелков говорит: «Передайте власть Ревкому, и большевики прекратят наступление». А программа войскового правительства изложена так:

«Правительство заявляет, что в устройстве местной жизни может принимать участие лишь местное население, а потому оно считает, выполняя волю Круга, необходимым всеми мерами бороться против проникновения в область вооруженных большевистских отрядов, стремящихся навязать области свои порядки. Жизнь свою должно устроить само население – и только оно одно.

Правительство не желает гражданской войны, оно всеми мерами стремится покончить дело мирным путем, для чего предлагает военно-революционному комитету принять участие в депутации к большевистским отрядам.

Правительство полагает, что если посторонние области отряды не будут итти в пределы области, – гражданской войны и не будет, так как правительство только защищает Донской край, никаких наступательных действий не предпринимает, остальной России своей воли не навязывает, а потому и не желает, чтобы в Дону кто-нибудь посторонний навязывал свою волю» (II. С. 257–258).

По словам Подтелкова и документам, которые приводит Шолохов, выходит, что и Подтелков и Каледин шли к одной цели, а между тем донбассовская красная гвардия – это вовсе не «посторонняя» сила, а где же казачьи отряды, которые были в красных частях, казаки-партизаны? Это не «внешние силы». И если Шолохов берется нарисовать это явление, то он должен сказать то, что было, а у него получается совсем другое. По Шолохову, получается, что большевики – внешняя сила, а донбассовские шахтеры? Это что? Это тоже – Дон, но Шолохов искусственно делит Дон на две части: казачий Дон и неказачий Дон. С точки зрения Шолохова, конечно, пролетариат на Дону – чуждый, пришлый, неказачий, но это неверно (Макарьев: – Что же Донбасс – «тихий Дон?»). Я приводил замечание, высказанное в 1884 году, Номикосов в этом случае радикальнее тебя был. Будущее, говорит он, принадлежит на Дону машине.

Между прочим, Шолохов говорит, что было нечто общее между Подтелковым и Калединым – зипунная броня Подтелкова, а с другой стороны, непримиримость и нежелание идти на уступки Каледина. Это ясно чувствуется и в процессе переговоров, и в финале борьбы между Калединым и Подтелковым. Какой же финал Каледина? Его слова: «Положение наше безнадежное» и т. д. Дальше следует самоубийство Каледина, которого население не поддерживает. Финал Подтелкова – его казнят казаки, и его тоже, как видите, население не поддерживает. Таким образом, гибнут, по концепции Шолохова, и Листницкий, и Бунчук, и Каледин, и Подтелков. Впрочем, Листницкий остается жив и, может быть, вынырнет.

С точки зрения Шолохова, расправа над Подтелковым нарисована так, что действительно получается нечто вроде суда. Вы помните, что одним из важных обвинений Григория Мелихова против Подтелкова было то, что последний рубил офицеров Чернецова и других без суда. А инсценировку подлейшего суда над Подтелковым Шолохов изображает так, будто бы это был настоящий суд. Когда вы сопоставляете слова Бунчука о том, что он расстрелял казаков с мозолистыми руками и казнь его и Подтелкова, то вы приходите к нехорошему заключению.

Расправу оголтелой контрреволюции над подтелковцами Шолохов рисует в виде суда, и не какого-нибудь суда, а народного суда. Председатель суда Попов – добродушный, сытый, довольный собой и окружающим человек. Смертной казни якобы требовали представители хуторов. Смертный приговор, по Шолохову, подписывали «мозолистые, вороново-черные пальцы». Один неуверенно водил ручкой, «потея и хмурясь от напряжения, другой высовывал язык». Таким образом, по Шолохову, была не расправа, а суд людей с мозолистыми руками. Так, по Шолохову, расплатился «предатель родного края», который хотел «уничтожить казачество». По Шолохову, выходит, что обмануты были не белогвардейским офицерством и кулачьем вольные или невольные соучастники казни Подтелкова, а казаки-подтелковцы были обмануты Подтелковым. Бунчук уничтожал казаков с мозолистыми руками, казаки с мозолистыми руками уничтожали Бунчука, а не белогвардейское офицерство, которое водило этими руками. Так восстанавливается, по Шолохову, справедливость!»

Шолохов устами Григория услужливо напоминает читателю об уничтожении без суда офицеров:

«– Под Глубокой бой помнишь? Помнишь, как офицеров стреляли… По твоему приказу стреляли. А? Теперича тебе отыгрывается. Ну, не тужи. Не одному тебе чужие шкуры дубить. Отходился ты, председатель московского Совнаркома. Ты, поганка, казаков жидам продал. Понятно? Ишо сказать?» (II. С. 411).

Христоня умывает руки:

«– Пойдем, стало быть, к коням. Ходу. Нам с тобой тут делать нечего» (II. С. 411).

Казнь Подтелковым офицеров – расправа, казнь казаками Подтелкова – возмездие, – такова установка автора.

Зачем он напоминает эту сцену читателям? Эта сцена написана художественно, с большим умением. Для чего? Для того, чтобы напомнить расправу с офицерами. Казнь Подтелкова Шолохов дает языком почти репортажа, а избиение офицеров описывает так, чтобы вызвать у читателя сочувствие.

Трагическое для автора не в том, что вместе с гибелью экспедиции Подтелкова погибли первые ростки диктатуры пролетариата на Дону, а в том, что «…в Пономареве пыхали дымками выстрелы: вешенские, каргинские, боковские, краснокутские, милютинские казаки расстреливали казанских, миулинских, раздорских, кумшатских, баклановских казаков» (II. С. 411).

Это разве классовая борьба? Ведь на Дону мы видим классовую борьбу. Как же представляет это себе Шолохов? У него вешенские и прочие казаки расстреливали раздорских и иных казаков.

Гибель экспедиции Подтелкова дана не как захват окруженных со всех сторон озверевшим и обманутым казачеством, во главе с офицерами, немногочисленных бойцов экспедиции, а как крах тех идей, за которые Подтелков боролся. За Подтелковым следовала лишь «незначительная» часть команды. Когда Бунчук пытался убедить казаков прорваться с боем к железной дороге, то он получал следующий ответ:

«– Иди воюй, Аника, а мы с родными братьями сражаться не будем.

– Мы им и без оружия доверяемся.

– Святая пасха, а мы будем кровь лить» (II. С. 392). Все эти моменты выпячены, конечно, не случайно. Связь между казаками, как родными братьями, побеждает ту классовую борьбу, которая происходила на Дону. Движение против Подтелкова и против большевиков автором изображено, как казачье движение мигулинских и прочих казаков, а на самом деле это движение было организовано донским дворянством вместе с германским империализмом.

К Шолохову или к кому бы то ни было, поскольку он касается истории и хочет осветить исторические события, мы вправе предъявить требование, чтобы он придерживался исторических фактов. Что происходило в этот период на Дону? Почему здесь были свергнуты советы? Основным моментом было наступление германских войск. Офицеры организованно разъехались по всему Дону, организовали «Советы обороны», объединяли кулацкую часть казачества и потом обрушились на красногвардейские отряды. Здесь не «казачество» стихийно поднималось против «большевиков», это не всенародное казачье восстание, а восстание, организованное дворянством и кулачеством при большой поддержке немцев. Мы знаем факты, когда немцы рука об руку с белыми наступали против красных. Этих моментов у Шолохова нет. Например, красногвардейские отряды Шолохов описывает так, что там были китайцы, а между тем он совершенно затушевывает участие у белых немцев, которые имели решающее значение. Без немцев власть не была бы свергнута, красные войска ушли из Ростова по требованию немцев. Все эти моменты у Шолохова исчезают, и получается, что казаки стихийно восстали против большевиков и поэтому пала власть советов. Это неверно, такого положения не было.

В выборе и изображении событий, в обрисовке отдельных лиц автор не объективен. Он выпячивает то, что ему нужно, и прячет то, что ему не нужно. Он выразительно, художественно рисует то, что ему нужно. А при описании улиц Ростова при красной власти Шолохов дает стереотип белогвардейских писателей: «Митинговали, лущили семечки, поплевывали в стекавшие по тратуарам ручейки, забавлялись с бабами. Так же, как и раньше, работали, ели, пили, спали, умирали, рожали, любились, ненавидели, дышали солоноватым с моря ветерком, жили, одолеваемые большими и малыми страстишками» (II. С. 331). Мы знаем о Ростове этих дней другое: здесь была провозглашена Ростовская коммуна.

Когда Шолохов описывает избиение офицеров, взятых с Чернецовым в плен, то описывает это художественно. Казнь же Подтелкова описана почти репортерским языком. В обрисовке отдельных персонажей, надо сказать, Шолохов очень умело оперирует описаниями внешности. Иногда, описывая внешность, он аннулирует впечатление от поступков, а описывает поступок, так что вы не знаете, что тут такое. Например, братание Валета на фронте. Оно нарисовано так двусмысленно, что вы скорее склонны думать, что это не сознательный пролетарий подал руку другому пролетарию, а два труса, которые, испугавшись друг друга, разбежались в разные стороны. Когда Шолохов пишет, что Валет сбежал из Красной гвардии по подложной записке, он будто бы намекает на то, что действительно Валет – трус и в братании больше трусости, нежели сознательности. Что касается описаний внешности, то батраки и пролетарии у него нарисованы так с физической стороны, что внушают отвращение.

Но зато Шолохов холуйски почтительно описывает белых генералов – Корнилова, Каледина и прочих – и не менее почтительно называет жену Каледина – Мария Петровна и не жалеет красок для размазывания грязи вокруг Подтелкова и Кривошлыкова. Сцены между Кривошлыковым и «шмарой» подтелковой Зинкой, которая Кривошлыкова называет «подхвостной дрожалкой» и «сопляком», и вся базарная брань дана не случайно. Умолчав о героическом, автор выдвинул на первый план то, что ему было нужно, чтобы морально дискредитировать как Подтелкова, так и Кривошлыкова.

Ведь это пошлятина. А в этот период на Дону развертывался последний акт трагедии.

Очень недвусмысленно высказывает Шолохов свое отношение к красногвардейцам. «Но с трех сторон уже подходили к области колонны красногвардейцев. В Харькове, Воронеже накапливались силы для удара. Висли над Доном тучи, сгущались, чернели. Орудийный гром первых боев уже несли ветры с Украины. Жухлые надвигались на область дни. Гиблое подходило время» (if. С. 213).

Наступление красных означает «гиблое подходило время». Сказано, по-моему, недвусмысленно!

Вот как описывается приближение конца белых и победа красных: «Рушились трухой последние надежды. Смыкала и захлестывала горло области большевистская петля» (II. С. 313).

А мы были уверены и сейчас уверены и писали об этом в своих работах, что горло области захлестывала белогвардейская петля, из которой освободили область большевики! Но у Шолохова выходит наоборот.

Как будто невзначай оброненными словами и символами Шолохов говорит между строк то, что не всегда удобно писать прямо. Примером может служить описание смерти Каледина. Через окно слышалось «обрекающее надсадное и звучное карканье ворон». Ворон – давно затрепанный символ мрачного рока. Этим затрепанным образом Шолохов пользуется для того, чтобы подчеркнуть обреченность казачества после смерти реакционного романтика Каледина (II. С. 302). Смешно предполагать, что Шолохов совершенно «случайно» упомянул ворона: ворон предвещает несчастье.

Он мельком упоминает, что двое красногвардейцев пристреливают безоружного офицера, и т. д. Что делают у него красные? Убивают по преимуществу безоружных (Бунчук, Подтелков). Что делают белые? Героически умирают (Калмыков, Чернецов). Гражданская война, конечно, очень жестокая вещь, как всем вам известно, но она не сплошное убийство безоружных. Он с большой художественной силой, направленной на то, чтобы вызвать сочувствие у читателей к белогвардейцам, описывает, как красные рубили взятых в плен с Чернецовым офицеров. А почему он не нарисовал с художественной силой того, что делал Чернецов в Донецком Бассейне? Зато какой любовью проникнуты описания любимых героев Шолохова, например Изварина, который излагает политическую программу автора. Вот как описывается этот Изварин.

«Изварин был заядлым казаком-националистом… Он превосходно знал историю, носил горячую голову, умом был ясен и трезв: покоряюще красиво рисовал будущее на родимом Дону, когда править будет державный Круг, когда не будет в пределах области ни одного русака» и т. д. Проще говоря, он был федералистом мелкобуржуазного типа. «Среднего роста, статный, широкоплечий, Изварин был типичным казаком: желтоватого цвета, недозрелого овса вьющиеся волосы, лицо смуглое, лоб покатый, белый, загар тронул только щеки и гранью лег на уровне белесых бровей. Говорил он высоким послушным тенором, в разговоре имел привычку остро ломать левую бровь и как-то по-своему поводить небольшим горбатым носом; от этого казалось, что он всегда к чему-то принюхивается. Энергичная походка, самоуверенность в осанке и в открытом взгляде карих глаз отличали его от остальных офицеров полка» (II. С. 205).