Текст книги "Ошибка в объекте"

Автор книги: Виктор Пронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Он вышел из магазина, бесцельно оглянулся по сторонам.

– Бутылка нужна? – спросил подошедший детина в синем спецовочном халате грузчика.

– Чекушка! – ответил Николай со вспыхнувшей надеждой.

– Гони пятерку. При мне, – грузчик показал оттопыривающийся карман.

Взяв чекушку, Николай направился к автомату с газированной водой. Не обращая внимания на прохожих, он вылил всю водку в стакан, она даже полилась через край по граненому сверкающему боку. Бросив чекушку в кусты, Николай медленно поднес стакан ко рту, ощутив прохладу чистого стекла, увидев сквозь водку яркую зелень сквера, собственные мокрые, сдавленные о стекло пальцы. И несколькими большими глотками выпил, почти не ощутив горечи. Потом подставил стакан под краник и еще до того, как он наполнился водой, почувствовал спасительный жар внутри. Его боли и страхи ослабевали, уходили.

– Отпустило, – сказал он. – Надо же – отпустило.

И пошел к морю. Оно оказалось совсем рядом. Ослепительно синее, покрытое солнечными бликами. Свежий ветер гнал к берегу волну, раскачивал верхушки деревьев, играл складками платьев загорелых девушек. Николай подошел к двум, что-то сказал шутливое, безобидное, он умел говорить такие слова. Но девушки, едва увидев его, замолкли и, не ответив, отошли в сторонку. И еще одна девушка, которая приглянулась ему, которую он по привычке хотел осчастливить беззаботным разговором, заметив, что он направляется к ней, сорвалась и отошла к друзьям.

– Прокол, – пробормотал Николай озадаченно, – опять прокол… Что происходит, Коляш? Что с тобой происходит?

Обедал он в маленьком ресторанчике под открытым небом. Выпил еще стакан водки, а вечером – бутылку вина. До полуночи искал свое новое жилище, на ощупь пробирался в каморку, сшибая по пути грохочущие вещи, не раздеваясь, упал на кровать и тут же заснул. А проснулся слишком рано – тяжело колотилось сердце, болела голова, в душе была пустота. Его охватило какое-то неприятное состояние, когда все кажется лишним, ненужным и даже своя собственная жизнь, кажется, обременяет.

Стараясь не столкнуться с хозяйкой, Николай поднялся и пошел искать знакомого грузчика, опять купил у него за пятерку маленькую бутылку водки и выпил у автомата с газированной водой.

В повторении вчерашних действий, в узнавании улиц, предметов, запахов было что-то обнадеживающее. К девушкам он уже не подходил, но познакомился со странной компанией пожилых людей, которые называли друг друга уменьшительными и ласковыми именами вроде Жорика, Валика, Юрика, и было у них что-то неладно в жизни, и пили они с утра до вечера с кем придется и как придется – в ресторане, в подворотне, прямо в магазине у прилавка. А говорили о том, где, как, с кем и с какими приключениями пили раньше, и продолжалось это несколько дней, пока Николай не обнаружил, что денег у него осталось как раз на билет домой, и он на маленьком самолетике улетел в Краснодар, там взял билет до Львова и к вечеру того же дня сидел с Борисом в знакомом кафе и с возрастающим ужасом слушал его торопливый свистящий шепот…

– Слушай, старик, – Борис опасливо обвел взглядом кафе и, убедившись, что никого, кроме них, в зале нет, заговорил еще тише, – ты что натворил?

– А что? Ничего! – Николая раздражал страх приятеля.

– Меня вызывали в милицию и спрашивали о тебе, – свистел и брызгал в ухо Борис. – И Костомаху вызывали! Говорили, что ты совершил какое-то преступление, и что объявлен всесоюзный розыск, и что вообще тебе никуда не деться… Они вышли на тебя, старик!

– Неужели вышли? – переспросил Николай.

– Они говорили… Ну, в общем, чего темнить – они говорили об убийстве. Это верно?

– Да, пришлось одного пришить.

– Они вышли на тебя!

Борис умудрялся, не вставая со стула, все время суетиться – подергивал плечами, мял пальцы, ерзал на стуле, оглядывался. Наконец Николай не выдержал.

– Слушай, Брек! Перестань мельтешить. У тебя что, в заду свербит? Встань и почешись!

– Да, тебе хорошо говорить!

– Куда лучше! – скривился Николай.

– Они и на меня вышли, – прошептал Борис. – Помнишь, с досками? Ну с этими… стенками? Мы опять пошли и попались. Следствие идет… Взяли подписку о невыезде.

– Сматывайся.

– Куда? Куда, Коляш?!

– Страна большая… От Москвы до самых до окраин.

– Большая? А чего ж ты здесь? Какого черта ты приехал сюда? Видно, не очень большая… И вот еще что, старик… Ты можешь думать обо мне все, что угодно, но я пойду, понял? Мне некуда деваться, они меня вот за это место взяли, – он показал на горло.

– Куда пойдешь?

– В милицию.

– Иди, – Николай хмыкнул. – Нашел чем хвастаться.

– Я не в этом смысле… Старик, я пообещал, что, если увижу тебя или узнаю, где ты находишься… Пойми меня, старик.

– Кажется, начинаю понимать…

– Не перебивай! Я офлажкован. Мне светит три года, понял? По всем правилам, по всем статьям три года. А если я пойду и скажу, что видел тебя…

– Ну что же, Брек, иди раскаивайся!

– Коляш, не надо. Спокойно, Коляш. Тебе нельзя в городе быть ни минуты. Смывайся. А через два часа я пойду в милицию. Тебе хватит два часа?

– Вон какие мы песни запели, – протянул Николай.

– Какие знаем, такие и поем. Ты послушай, Коляш… Если они узнают, что я с тобой встречался…

– А если ты доставишь меня в милицию – они тебя ведь и к себе могут взять, а? Перетрухал ты крепко, – Николай, прищурившись, посмотрел на Бориса. – Перетрухал… Два часа, значит, ты мне даешь… А деньги есть?

– Откуда? Я ведь не работаю… Я под следствием, Коляш!

– А я это… запросто могу… Скажу, что ты меня перепрятывал, помогал, что всегда знал, где я…

– Сколько?

– Сотня нужна.

Борис помолчал, посмотрел в окно.

– Хорошо, – сказал он, – попробую. – Он встал, подошел к стойке и о чем-то долго разговаривал с кассиршей. Николай с улыбкой наблюдал, как Борис клянчит деньги. Потом он осознал, что его ищут, что о его преступлении знают, и опасность, которая все время была в отдалении, словно бы за горизонтом погромыхивала, посверкивала далекими зарницами, вдруг раскололась оглушительным грохотом над самой головой.

– Вот, – сказал Борис, протягивая несколько десяток. – Полсотни. Больше не дала, сука. Но у меня еще есть. – Он полез в карман и вынул несколько смятых бумажек. – Вот смотри… Пятерка, еще пятерка, два трояка, рубль, ну, а эту мелочь я себе оставлю.

– Давай сюда, – сказал Николай. – Сгодится. – Он помолчал. – Офлажковали, значит… Как же они вышли?

– Вышли, Коляш! – тут же подхватил Борис. – Вышли. Где-то ты маху дал.

– Всесоюзный розыск, значит…

– Да, мне следователь говорил, что портретики будут на каждом углу висеть.

– Выходит, у них и портретики есть…

– Ну, а как же! Сходили к твоей матери, а у нее полный альбом – выбирай!

– Значит, и мать уже знает…

– К ней прежде всего пришли… Она их на нас с Костомахой вывела. Сдала твоя мамаша, я ее встретил вчера, не узнал даже. Чисто старуха.

Николай глянул на Бориса, но промолчал, хотя ему не понравились его слова.

– Хочешь, зайду к ней? Скажу, что жив ты и здоров, что на свободе, а?

– Не надо. – Николай поставил локти на стол и тяжело, всем телом провис так, что плечи оказались выше головы. – Слушай, – он поднял голову, – возьми бутылку. Иди-иди, потом рассчитаешься. Не трухай. Иди.

Борис послушно пошел за водкой. Увидев, как он оставляет в залог часы, Николай чертыхнулся – надо было и часы взять… А потом он разливал водку в два больших граненых стакана и видел, с каким ужасом наблюдает за его неторопливыми действиями Борис, тот самый всемогущий Брек, который совсем недавно мог одним словом снести его, послать куда угодно просто из желания подтвердить свою власть. Как, оказывается, можно вырасти в глазах таких вот людей. Он мог обогнуть пешком весь земной шар, мог охмурить первую кинозвезду мира, и это все, вместе взятое, не произвело бы на Брека такого впечатления, как сообщение о том, что он, Николай, где-то кого-то убил. Дешевка! Он даже не знает – это совсем не то, что показывают в кино, когда герои ловко бросают ножи, стреляют из пистолетов, дерутся на шпагах, красиво протыкая противников насквозь, а те помирают в красивых судорогах с такой красивой кровавой пеной на губах… А герой легко и беззаботно, будто не человека убил, а стакан соку выпил, уходит в обнимку с загорелой красоткой… И она смотрит с таким восхищением и с такой преданностью, что он попросту не сможет удержаться, чтобы еще кого-нибудь не убить. Теперь он уже разнообразия ради снесет противнику полчерепа потрясающим выстрелом из какой-нибудь оптической штуковины…

Бедный Брек! Он даже не знает, как это бывает на самом деле, он не знает, с каким незатихающим треском опускается камень на человеческий череп, не знает, какие глаза у человека, понимающего, что его убивают…

Николай посмотрел на растопыренную ладонь правой руки, словно еще раз взвесив камень с выступом, усмехнулся и встал, похлопав Бориса по плечу.

– Ты вот что, – сказал он, – можешь идти прямо сейчас, понял? Скажи, что ты видел меня здесь, в этом кафе, пять минут назад, а буфетчица подтвердит. И тебе даже медаль могут дать. Дешевка.

– Коляш! – вскочил Борис, но не было в его голосе уверенности и оскорбленности. Он знал, что Николай сейчас сильнее, потому что готов пойти дальше: драка, перевернутые столы, милицейские свистки – все было в одной секунде, все могло выплеснуться от неосторожного движения Бориса, от одного его слова. А Николай ждал, подталкивал Бориса – пусть все это произойдет, ну?!

– Не надо, Коляш, – сказал Борис тихо. – Если хочешь, я вообще не пойду туда… Можешь у меня пожить…

– А знаешь, чем это кончится? – усмехнулся Николай. – Меня возьмут на улице.

– Почему? – Борис старательно сделал удивленные глаза.

– Потому, что ты так с ними договоришься, Брек.

Николай быстро вышел из кафе, свернул за угол, проехал две остановки на трамвае, сел в такси и направился на первую же железнодорожную станцию, где останавливались транзитные поезда; и через трое суток бродил по Свердловску, заглядывал в магазины, грелся в кафе; а когда деньги кончились, на последнюю десятку купил билет и решил воспользоваться старым способом – позаимствовать у попутчиков. Но Николая застали как раз в тот момент, когда он потянулся к чужому пиджаку. Ему крепко вломили и выбросили из поезда на каком-то полустанке. Прячась от проводников под скамейками, Николай добрался до Новосибирска и там прямо на вокзале продал свои фирменные джинсы, купив взамен уцененные портки в зеленую полоску с чернильным пятном у кармана. Там же за трешку купил кроличью шапку с проплешиной на затылке. Через месяц он разгружал вагоны во Фрунзе, а когда им заинтересовалась дорожная милиция, в тот же день отправился в Душанбе, два дня бродил по базару, потом напился, и местные алкаши обобрали его до последней копейки.

Однажды ему удалось стащить чемодан у какой-то старушки, и он, запершись в вокзальной уборной, судорожно перебирал содержимое в поисках денег, но не нашел ничего, кроме банки с вареньем да тряпья – какое у старухи может быть тряпье! Но следующий чемодан оказался удачнее – обнаружив там две бутылки коньяка и несколько сот рублей, Николай в тот же день выехал в Москву. Ехал долго, но дорога не казалась ему утомительной. В последнее время он все чаще замечал за собой отрешенность, когда, ни о чем не думая, он сутками, неделями пребывал в полусонном, заторможенном состоянии. Потом в нем словно просыпалось что-то, и он начинал с удивлением осматривать места, в которых оказался, как бы заново видел людей, хотя жил с ними уже месяц, настороженно оглядываться по сторонам, опасаясь сказать лишнее. Но все это его быстро утомляло, опять наваливалась сонливость, и он жил самым краешком сознания, самой малой его частицей. Такое состояние наступало все чаще, становилось продолжительнее; иногда, чтобы взбодриться, Николай напивался, но это не приносило облегчения. Наутро он чувствовал себя еще более опустошенным.

Однажды, спохватившись, он увидел себя как бы со стороны – угодливо поддакивающего какому-то опустившемуся человеку, и долго не мог понять, зачем он это делает, почему лебезит перед стариком с тяжелым лицом и маленькими остановившимися глазками. Но волна равнодушия вновь накатилась на него, и Николай только усмехнулся посетившему его прозрению, поддернул плечом и привычно произнес слова, которые, он знал, будут приятны старику с красным налившимся лицом…

– Ну ты даешь, Григорий Ефремыч!

Восхищенно воскликнул и понял, что это у него неплохо получилось. Старик долго с подозрением смотрел на него – привык, что над ним смеются. Не обнаружив издевки, он тяжело, почти не раздвинув рта, усмехнулся горделиво и издал хрип. А Николай опять увидел себя со стороны – тощего, ободранного, ссутулившегося от холода, шагающего торопливо и как-то косо, чтобы старик видел почтение к себе…

Лежа на полке в общем вагоне, отвернувшись к стенке, Николай, сколько ни старался, не мог припомнить, где он видел этого старика – не то в Томске на вокзале, не то в Хабаровске, не то на каком-то причале… Запомнились только его пухлая седая грудь, хриплый смех и тяжелое неподвижное лицо. И еще он запомнил, что около месяца жил у этого старика в его грязной комнатке с громадным окном. Все это время он просыпался от солнечного света – комната была постоянно залита солнцем и от этого казалась еще грязнее. Они спали со стариком на полу на одном матраце, который Николай подобрал как-то на соседней свалке.

Приехав в Москву, он почти сутки не выходил с вокзала, кому-то помог за полтинник поднести чемодан, потом настала неожиданная оттепель, и он, не удержавшись, вначале робко, потом смелее пошел по городу, спустился в метро, с недоумением рассматривал очередь за цветами, хмыкнул озадаченно: мол, чего не увидишь на белом свете – сел в вагон Кольцевой линии и проехал несколько кругов. Понял, что пассажиры все время меняются и никому даже в голову не придет, что он едет уже третий круг. Потом он захотел есть и сошел на первой же остановке. Это была «Таганская».

– Надо же – Таганка, – проговорил он удивленно. И что-то напрочь забытое всколыхнулось в его душе, и он даже остановился от охватившего его смятения. Что-то стояло за этим словом, что-то за ним было важное для него, тревожное. Появилось такое ощущение, будто он вот-вот вспомнит, надо лишь сделать еще одно усилие, еще самое малое усилие, и он обязательно вспомнит то, что должен был понять с самого начала. Но нет. Николай застонал от досады и беспомощности, но потом услышал, как кто-то рядом произнес слово «Таганка», и вспомнил. И улыбнулся. Была, оказывается, такая песня, и он часто слушал ее, когда служил в армии, – радист ставил эту пластинку по воскресеньям… «На Таганке, где недавно мы с тобою повстречались…»

Николай вышел на площадь, жмурясь от яркого весеннего солнца, сделал несколько шагов по мокрому асфальту, скользнул взглядом по площади, прошел мимо газетного киоска, его внимание привлекла какая-то витрина, и, взглянув на нее мельком, он продолжал улыбаться солнцу, теплу. Потом нахмурился, снова посмотрел на газетный киоск, на площадь, подошел ближе к витрине и обмер: на него смотрел он сам, улыбающийся, молодой, смотрел откуда-то из молодости, из прошлого. Николай вспомнил этот снимок – они фотографировались с Любашей вскоре после свадьбы. Да, правильно, и сейчас на снимке можно было заметить маленький черный треугольничек – часть ее плеча. Портрет занимал половину листка, а на второй был какой-то текст, который он никак не мог понять, прочел только заголовок, набранный красными буквами: «Обезвредить преступника». Николай понял, что речь шла о нем, описывались его приметы, рост, цвет волос, форма носа…

За спиной кто-то остановился, рассматривая витрину, и Николай окаменел, боясь повернуть голову, боясь, что его тут же узнают. Но, когда он увидел свое отражение в витрине, горькая радость охватила все его существо – в нем не осталось ничего от того Николая, который был изображен на снимке. И он равнодушно подумал о своей прошлой жизни. Где-то был его город, там остались мать, друзья, где-то подрастал сын… Да! Ведь у него была прекрасная жена! Он хмыкнул. Надо же! Он все время старался не думать об этом, а теперь, скатившись в воспоминания, с облегчением почувствовал, что боли, которой боялся, нет, понял, что безразличен к тому, как живут его друзья, чем занимается жена, с кем встречается, – конечно, встречается, ведь здоровая баба! – опять хмыкнул и чутко прислушался к себе. Нет, ничего не дрогнуло внутри, ничто не отозвалось болью, ревностью. Мать где-то там мыкается, бедолага, постарела, наверно, еще бы – столько волнений с непутевым чадом! Но с долгами должна расплатиться, она умеет жить экономно… Николай опять прислушался к себе – все спокойно. Его прежняя жизнь была далеко, да и с ним ли все это происходило?

Потолкавшись у касс Курского вокзала, он вдруг обратил внимание, что каждый вечер отсюда уходит поезд в Днепропетровск. «Вот где меня не ждут! Бедная теща ахнет!» – подумал он, пересчитывая деньги. Их хватило и на билет, и на несколько бутылок водки – состоятельный хозяин был у кожаного чемоданчика…

Мерно вздрагивала полка в такт колесному перестуку, вспыхивали иногда станционные фонари, обдавая его голубоватым резким светом, прогрохатывали встречные составы, и опять мерный перестук… тяжело, с надрывом дышал попутчик на нижней полке, сопела толстуха, которая начала ужинать, едва только тронулся поезд, и вот только закончила, бессильно отвалившись на полку…

«Преступник возвращается на место преступления, – Николай улыбнулся в темноте щербатым ртом – два передних зуба вышибли ему за какую-то паршивую шапку… – Где же это было? Кажется, в Иркутске… А, какая разница! Не податься ли мне к своей разлюбезной жене? А на кой? Пусть живет… Когда-то между нами что-то было, это ведь подумать только – из-за нее я и в эту историю влип… Что-то мне от нее нужно было… Зачем-то я хотел ее видеть… Деньги? Нет. Пацан? С ним тоже все в порядке… Что же я от нее хотел… И надо же, по случаю мужика пришил…

А знаешь, Коляш, ведь ты уже совсем не тот человек, который совершил преступление. Что у тебя, кроме имени, осталось от того Николая? Похож ты на него немного, да и то если в бане отмыть, постричь, приодеть… А они фотки развесили по стране! – Николай, уткнувшись в подушку, вдруг залился долгим безудержным смехом. – Додумались – фотки на фанере понаклеили – ищите, дескать, злодея! А злодея-то и не узнать! Ну, дают!»

Еще лицо его сохраняло гримасы смеха, а он уже не смеялся, ему вдруг стало жаль себя – и того, кем он был когда-то, и нынешнего, готового за ночлег или за обед тащиться за кем угодно… Так щемяще стало жаль себя, что у Николая невольно выступили слезы и смешались с еще не просохшими слезами смеха. Потом и это состояние быстро прошло, и он, лежа с мокрым лицом, спокойный и расчетливый, прикидывал, стоит ли ему сейчас в темноте пройтись по кармашкам пальто соседа? Но подниматься было лень, и потом, если обнаружится пропажа трояка, то, конечно, первым делом посмотрят на него…

«Видик у тебя, Коляш, нынче еще тот», – он привычно провел языком по пустым деснам, со свистом выдохнул через эту дыру воздух и уснул. Проснулся в Харькове. Было раннее утро. Поезд стоял на сером пустынном перроне. Николай посмотрел в окно, попытался вспомнить – что-то у него было связано с этим городом. Потом встал, взял свою сумку и вышел из вагона. И спокойно, будто заранее все было именно так и задумано, спустился в подземный переход, прошел в кассовый зал и купил билет на Москву. Поезд отходил через час с небольшим, и поздним вечером Николай постучал в знакомую дверь. Несколько мгновений на лице у Сухова было полное недоумение. Николай понял, что тот его не узнает. Вздохнув, он перешагнул через порог, закрыл за собой дверь и, уже хорошо освещенный, повернулся к хозяину. И Сухов узнал его. Ничего не изменилось в его лице, он только выпрямился и побледнел.

– Привет, старина! – Николай ткнул его легонько кулаком в бок, и Сухов отшатнулся с таким ужасом, будто на него ножом замахнулись. Николай, отвыкший от того, чтобы его боялись, даже смутился. – Дома кто есть?

– Все дома… Спят.

– Ну и пусть спят. Посидим здесь?

– Холодно. Пошли в дом.

– Пошли, – польщенно сказал Николай. Его давно никто не звал в дом, он отвык от такого обращения. – Разуюсь, – он извиняюще улыбнулся, дескать, грязь на улице, наслежу я у вас тут. – Я тихо, ладно? – Николай несмело улыбнулся, будто опасаясь, что Сухов выгонит его. – Это… у меня тут кое-чего есть, – он несмело вынул две бутылки водки и растерянно замер с ними, не зная, как к этому отнесется хозяин. – Мы по маленькой, ладно? – спросил Николай, заглядывая Сухову в глаза. – Ты не думай, я ненадолго… Я проездом… ладно?

Сухов, покрутившись с бутылками по комнате, поставил их на подоконник, прикрыв шторами.

– О! – шепотом воскликнул Николай. – И правильно! Вроде нет нас, вроде и не мы вовсе! – Он потер ладошки друг о дружку, подернул плечами, как если бы одновременно и поправлял пиджак на плечах, и подтягивал брюки. Сухов узнал этот его жест. Но если раньше в нем был вызов и превосходство, то теперь это был жест слабого, робкого человека, опасающегося, что его попросту прогонят. – Ты вот что, – торопливо прошептал Николай, – ты не беспокойся, мы пропустим по маленькой, я согреюсь и это… как его… Понимаешь, тороплюсь, – он сцепил пальцы, тут же развел их, опять сцепил. – Ехать надо, понимаешь… А я смотрю, огонек горит, дай, думаю, загляну… А ты дома… Ну, думаю, ладно, значит, обошлось у парня… Я, конечно, подвел тебя под монастырь, но ты уж не имей на меня зуб, ладно… Ты это… огурец или чего-нибудь занюхать, а?

Сухов только теперь начал понимать, что видит перед собой совсем другого человека, совсем не того, которого он знал, которого боялся встретить снова.

– Да ты садись, – сказал он озадаченно. – Я чего-нибудь соображу. – Он поставил на стол тарелку с холодцом, баночку с горчицей, отрезал несколько кусков хлеба.

– А ты, смотрю, все на мясокомбинате? – Николай одобрительно хихикнул, показывая на холодец.

– Да нет, уволился… В депо перешел.

– Понятно, – кивнул Николай, даже не услышав толком, где работает Сухов, не спросив, почему поменял место. Поймав себя на этой угодливости, не удивился, просто пришло ощущение, что все идет как надо. Бесшумно, на цыпочках, он пробрался к окну, взял одну бутылку, пока шел к столу, открыл ее и тут же разлил в стаканы.

Сухов посмотрел на полный стакан, перевел взгляд на Николая.

– Я не осилю, – сказал он.

– Авось, – засмеялся Николай, неосторожно открыв щербатый рот. – Это только с виду страшно, а так ничего. Ну, будем живы! – Он припал к стакану и жадно выпил. Взяв вилку, Николай принялся есть, но тут же остановился, отложил вилку. – А знаешь, меня ищут. Всесоюзный розыск, – сказал он почти с гордостью. – Как-то разнюхали… Не ты заложил?

– Нет, – сказал Сухов. – Не я… Я же не знал, кто ты…

– И то верно, – согласился Николай. – Как же они узнали? Ничего ребята работают.

– Но я сходил к ним, – сказал Сухов будто через силу. – Все рассказал… про себя. Они его выловили.

– Кого? – не сразу понял Николай.

– Того мужика…

– Выловили?! Надо же…

– За что же ты его?

– Так получилось… И знаешь… еще неизвестно, кому из нас больше повезло – ему или мне… Я ведь того… в расход пошел. Понял? В полный расход. Все время в бегах, понял? Всесоюзный розыск! – Он вдруг расхохотался, но тут же зажал себе рот ладонью, перешел на шепот: – А ведь не поймали до сих пор! Не поймали, понял?! Не могут, мать их за ногу! Ха, всесоюзный розыск, это же надо! – Николай неожиданно сник, затих и снова взялся за вилку. – Знаешь, если бы не ты, я бы его не убил… Ничего бы не было… Он как начал орать, а тут ты…

– Что я? При чем тут я?! – вскинулся Сухов.

– В лодке, помнишь? – Николай припал к столу, стараясь заглянуть Сухову в глаза. – Помнишь?

– Что в лодке?

– А! – Николай пьяно покачал указательным пальцем перед самым носом Сухова. – Шалишь, брат! В лодке кое-что было, а? Было, Сухов! Ладно, молчу! Молчу! – Он успокаивающе выставил перед собой ладошки. – Ты выпей, выпей, Сухов, московская водка-то!

Сухов хмуро взял стакан, подержал его в руке, словно колеблясь, но все-таки поднес ко рту и быстро, с отвращением отпил. А Николай опять бросился к окну, принес вторую бутылку и, сорвав пробку, начал разливать.

– Я больше не буду! – сказал Сухов с отчаянием.

– И не надо. Не надо… ты уже там был, тебе ни к чему…

– Где был?

– У них, у приятелей своих… Покаялся, поплакался… Что-то, смотрю, все стали каяться… Прямо пачками… И Брек, и ты… Модно стало, наверно… А знаешь, я ведь был довольно модным парнем… Мне нельзя от моды отставать, – Николай быстро выпил второй стакан, будто боялся, что передумает. – Во жрет мужик, да? А знаешь почему? Не скоро мне теперь выпить придется… Я так прикидываю – лет через десять… Ну, а эту мы разольем, ага? – Он показал на оставшуюся водку. – Разольем. Тебе нельзя много пить, тебе еще дело предстоит…

– Какое дело?! – Сухов поставил стакан на стол.

– О! – пьяно засмеялся Николай. Он весь содрогался от хохота, слезы катились по его щекам, он размазывал их грязными ладонями. И вдруг затих, ссутулился, посмотрел на оставшуюся в стакане водку, медленно взял его и осторожно, как-то затаенно выпил. – Сейчас я пьяный буду, как… как собака, – невнятно проговорил он. – А пока еще могу слова произносить, слушай меня, Сухов… Я тебе свинью подложил, я ее… свинью, значит, и выну из-под тебя… Ты вот что… Пока я не передумал, пока не опьянел… Надо сделать одно важное дело… А то потом, утром, когда я протрез… в общем, утром уже будет поздно… Надо сейчас… Прямо сейчас…

– Что делать-то? – нетерпеливо спросил Сухов.

– Что-что… думаешь, легко так прямо сказать… Все никак с духом не соберусь… Подожду еще немного… Когда совсем соображать перестану, так и скажу…

– Подождем, – Сухов взял корку хлеба, обмакнул в холодец.

– Ох, – со стоном протянул Николай, и Сухов, взглянув ему в глаза, увидел такую тоску, что содрогнулся. – Все… Конец. А теперь иди. Иди. Сухов, иди, не тяни, а то передумаю. Боюсь, что передумаю. Иди!

– Куда?!

– Иди, куда уж ходил… Знаешь, к кому. Телефон, наверно, есть… Пусть приходят и забирают… Если по зубам дадут – пьяный, помнить не буду… Да и зубов-то у меня уж того… Зови быстрей, не могу больше… Зови! – заорал вдруг Николай в полный голос. – А я, я ложусь спать. И пусть меня не будят. Я хочу проснуться уже у них, там, понял? Как после наркоза. Скажи, что я много выпил, и пусть меня не будят. Такая вот просьба. – Николай, пошатываясь, подошел к кушетке и упал на нее лицом вниз.