Текст книги "Одержимость. Месть по-кавказки (СИ)"

Автор книги: Веста Брукс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Глава 21. Перемены

Тишина в особняке была густой, почти звенящей. Я сидела в своей комнате, не двигаясь, прислушиваясь к звукам дома. Но ничего не происходило. Ни криков, ни сломанной мебели, ни тяжелых шагов за дверью.

Руслан заперся в кабинете. Аслан стоял на посту у двери, его лицо было мрачным. Когда я попыталась пройти, он мягко, но твердо остановил меня. Не сейчас, Вера, – серьезно сказал он. – Дай ему время.

Время для чего? – спросила я, но сама знала ответ.

Время, чтобы переварить, что его мать, единственный человек, которого он по-настоящему любил и которого боготворил, была монстром. Время, чтобы осознать, что всю свою ярость, всю свою боль он направлял не на того человека. Что он сломал невинную женщину, в то время как настоящая виновница ушла от возмездия.

– Для того, чтобы решить, что делать дальше, – ответил Аслан. – С тобой. С Аминой. Со всем этим.

Заира.

Я видел, как она мелькала в дальнем конце коридора, ее обычно бесстрастное лицо было испещрено морщинами тревоги. Она знала, что ее часы тикают. Что ее верность Амине может вот-вот обернуться против нее. Вечером Аслан принес мне ужин в комнату. – Он ни с кем не разговаривает, сообщил он. – Не выходит. Отправил всех охраников, кроме меня. А Заира? – Она в своей комнате. Ждет.

Я отодвинула тарелку. Аппетита не было. – Что он сделает?

Аслан тяжело вздохнул. – Не знаю. Впервые в жизни я не могу его понять. Ночь прошла в тревожном ожидании. Я не спала, ворочаясь на кровати, прислушиваясь к каждому шороху. Я ожидала, что дверь распахнется и он ворвется с новыми обвинениями, что его гнев обрушится на меня с новой силой.

Но ничего.

Под утро я все же сомкнула глаза и провалилась в беспокойный сон. Мне снилась Амина. Она стояла в саду особняка, улыбалась мне, а в руках держала ребенка. И говорила: «Он мой. Всегда был. И всегда будет». Я проснулась с криком, сердце бешено колотилось в груди.

В моей комнате кто-то сидел, в кресле у моей кровати.

Я метнулась к ночнику, щелкнула выключателем.

Свет озарил его лицо.

Руслан.

Он сидел, ссутулившись, его глаза были красными от бессонницы, а на щеках высохшие следы слез. Он смотрел на меня как на призрак. Как на напоминание о его величайшей ошибке.– Я не спал, – произнес он хрипло.

Его голос был лишен эмоций.

– Всю ночь. Думал.

Я молчала, сжимая одеяло в руках.

– Я перечитал медицинские отчеты, – продолжил он. – Тот самый анализ, что ты нашла. И другие. Те, что я приказал уничтожить. – Он провел рукой по лицу. – Там были несоответствия. Маленькие детали, которые я проигнорировал. Потому что не хотел видеть. Потому что... – он замолчал, глотая воздух. – Потому что легче было винить тебя. Чем признать, что моя мать... что она могла.. Он не смог договорить.

– Твоя мать ненавидела меня, – прошептала я. – С первого дня. Потому что я отнимала у нее тебя. Он кивнул, не глядя на меня. – Она всегда была... собственницей. После смерти отца, после потерь... что-то в ней сломалось. Я видел это. Но не хотел признавать. Она все, что осталось у меня от семьи. В его голосе звучала такая неприкрытая боль, что мое собственное сердце сжалось от жалости. В этот момент он не был хозяином гор. Он был маленьким мальчиком, который боялся потерять единственного человека, которого он любил.

– А Заира? – спросила я.

Его лицо исказилось. – Она призналась. Полчаса назад. Пришла сама. Сказала, что не может больше носить это в себе.

Он сжал кулаки.

– Мать... оставила ей инструкции. Травяной сбор.Ты должна была пить его каждый день. Она не знала, что в нем было. Или... не хотела знать. «Не хотела знать».

Удобное оправдание для соучастницы убийства.

– Что ты с ними сделаешь?

Мне нужно было знать, накажет ли он их? Или простит, как прощал все, что было сделано его матерью?– Я не знаю, – он честно признался. – Заира... как семья. Но она причастна к убийству моего сына.

Впервые он назвал его «моим сыном» без нотки упрека. С болью. С горем. Мы сидели в тишине, разделенные пропастью лет недоверия и боли, и все же связанные этой ужасающей правдой.

Вера, -почти шепотом произнес мое имя, и оно прозвучало как молитва. Я.

он замолчал, не в силах подобрать слова.

Что он мог сказать? «Прости меня»? Это было бы смешно. «Я был неправ»? Это было слишком мало. Слишком поздно.

– Все эти годы, – начал он снова, глядя на свои руки, – я лелеял свою ненависть к тебе. Она была... моим топливом. Тем, что заставляло меня двигаться вперед. А теперь... теперь там ничего нет. Только пустота.

На меня внезапно накатила бесконечная, всепоглощающая усталость.– Что теперь? – спросила я. – Ты отпустишь меня?

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнула знакомая тень.– Я не могу, – прошептал он. – Ты последнее напоминание о нем. Это было не признание в любви. Это была отчаянная попытка удержаться за обломки прежней жизни. И в каком-то извращенном смысле, это было хуже, чем его ненависть.

– Ты сломал меня, Руслан, – тихо сказала я. – Ты отнял у меня все. Даже сейчас, зная правду, ты думаешь только о себе. А как же я?

Он замер, словно я ударила его. – Я... я попытаюсь все исправить. Я найду способ. Нашего ребёнка не вернуть. Ничто не вернет мне пять лет моей жизни. Я знаю, – он опустил голову. – Но позволь мне попытаться. Пожалуйста. В его голосе звучала мольба. Просьба тирана, который вдруг осознал, что его власть иллюзия, а его крепость построена на песке.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как меня охватывает волна истощения. Битва выиграна. Его цитадель пала. Но что я выиграла? Разрушенную жизнь. И сломленного мужчину, который, возможно, был так же несчастен, как и я.

– Уходи, Руслан, – прошептала я, прикрывая глаза. – Просто уходи. Он посидел еще немного, затем медленно поднялся и вышел. Дверь закрылась.

Я осталась одна, слушая, как его шаги затихают в коридоре.

Война закончилась.

Но мир не наступил.

Мир застыл в тишине. И в ней звучала лишь наша общая боль.Глава 22. Решетки

Утро пришло серое и бесцветное, как пепел. Я лежала, глядя в потолок, и пыталась осмыслить новую реальность. Реальность, в которой мой тюремщик был сломан, а стены тюрьмы остались.

Дверь открылась без стука.

Вошла Заира.

В её руках поднос с завтраком внезапно задрожал, заставляя чашку звонко стучать о блюдце. Она поставила его на мой стол и, не поднимая на меня взгляд,едва слышно пробормотала.– Он приказал мне уйти. К вечеру.

Ее голос казался безжизненным. Вся ее гордая осанка, вся ее каменная неприступность исчезли. Передо мной была просто старая, напуганная женщина.– Куда ты пойдешь? – спросила я без упрека.

Она пожала плечами. – У меня есть сестра в другом городе. Он... сказал, чтобы я никогда не возвращалась.

Когда Заира наконец осмелилась взглянуть на меня, в ее глазах я увидела слёзы.

– Я не знала, что было в том сборе. Клянусь. Она..сказала, что это может укрепить тебя. Поможет выносить ребенка.

Я смотрела на нее и не знала, верить ли ей. Была ли она слепым орудием или сознательной соучастницей?

Она могла быть еще одной жертвой в игре Амины.

Но все это уже не имело значения.

– Прощай, Заира, – тихо сказала я.

В ответ она лишь кивнула, а затем скрылась за дверью.

Меня душила атмосфера этого дома. Я буквально задыхалась в его стенах. Каждый предмет, каждая деталь в этом доме, наполняла комнату незримой тяжестью.

На воздух, мне просто нужно на воздух, успокаивала я себя.

Я вышла из комнаты и,почти не видя ничего перед собой, выбежала в сад. Холодный воздух обжег легкие. Повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, я резко подняла глаза, и замерла. У фонтана неподвижно стоял Руслан. Будто он знал, что стены этого дома вытолкнут меня именно к нему. Он смотрел на воду, его руки были засунуты в карманы, плечи опущены. Он услышал мои шаги и обернулся. Его лицо было бледным, с темными кругами под глазами.– Я отпустил ее, – сказал он, как будто оправдываясь. – Я знаю. Мы стояли в неловком молчании, разделенные пропастью, которую сами же и вырыли.

– Решетки, – начал он, глядя куда-то мимо меня. – Я приказал их снять. Сегодня. Со всех окон.

Это была уступка. Жест. Но он произнес это так, будто слова резали ему горло.

– Спасибо, – не зная, что на это ответить, тихо произнесла я, хотя благодарность это последнее, что я чувствовала.

Я не прошу прощения, – продолжил он, и его голос снова обрел что-то твердое, грубое. – Я знаю, что это бессмысленно. Но я хочу... нет, я должен попытаться заслужить его. Твое прощение. И как ты собираешься это сделать? Какими днями, годами ты собираешься искупить пять лет ненависти?

– Я не знаю, – честно признался он. – Но я начну с правды.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

– После того как ты ушла... вернее, сбежала... я чуть не сошёл с ума. Стал, как безумный искать тебя. Я метался, желая одного...найти тебя и заставить ответить за всё. Но когда я тебя нашёл... Я не смог. Не смог причинить тебе боль.

Он повернулся ко мне, и в его глазах горел мрачный огонь. – Я нашел врача. Того, кто вел твою беременность. Я думал, он что-то скрывает. Что ты могла подкупить его, чтобы он спровоцировал выкидыш. – Он сглотнул. – Я... я допрашивал его. Жестоко.

Мое сердце замерло. – Что ты с ним сделал?

Он выжил, – быстро ответил Руслан, как будто это было оправданием. Но он ничего не знал. Он был чист. И тогда я понял, что, возможно... я ошибаюсь. Но признать это было невозможно. Это разрушило бы меня. Так что я похоронил эти сомнения. И продолжил добиваться от тебя правды.Я смотрела на него, и меня охватывала волна тошноты. Он пытал невинного человека. Из-за своей одержимости. Из-за своей боли.

Ты монстр, – прошептала я.

Да, – он не стал отрицать. – Я стал им. Ради тебя. Или из-за тебя. Уже не важно.

Он подошел ближе. Его глаза были полны отчаянной решимости. – Но теперь я знаю правду. Я постараюсь исправить то, что смогу. Начну с тебя.

– С меня? – я зло усмехнулась. -

Ты не можешь «исправить» меня,

Руслан. Ты все убил во мне.

– Тогда позволь мне быть рядом, пока ты собираешь себя по частям, – его голос сорвался. – Позволь мне помочь тебе. Как я должен был сделать это тогда... В его словах была извращенная логика. Он разрушил меня, а теперь предлагал помочь собрать себя по кусочкам.

– А что, если я не хочу? – спросила я, глядя ему прямо в глаза. – Если я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. По-настоящему. Ты сможешь меня отпустить? Он замер. Явная борьба была видна на его лице. Старый

инстинкты:запереть, обладать, контролировать. Все это сражалось с его хрупким пониманием «не удержать».– Если... это будет твоим искренним желанием, – произнес он с трудом, после того, как ты дашь мне еще один шанс... тогда... Я отпущу тебя. Это была не свобода. Это был отсроченный приговор. Испытательный срок. Это был мой шанс быть свободной.

Единственный за долгие годы.

– Хорошо, – согласилась я. – Я останусь. На время.

Не потому, что верила ему. А потому, что уходить сейчас, в таком состоянии, с такой болью внутри... это было бы бегством.

И потому, что где-то в глубине души, под всеми слоями ненависти и боли, жила жгучая вера. Что он по-настоящему может раскаяться.

И, возможно, смогу его понять. Снова взглянуть на него без ужаса. Он кивнул, как будто я подарила ему величайшую милость. – Спасибо. Он развернулся и ушел, оставив меня одну в саду. Я подошла к фонтану и провела рукой по холодному камню.

Решетки снимали. Но самые прочные решетки были не на окнах. Они были внутри нас. И снять их было куда сложнее.

Но, возможно, именно с этого и следовало начать.

С попытки. С первого шага в неизвестность.

Шага, который мог привести к исцелению.

Или к новой, еще более мучительной боли.

Глава 23. Без решеток

Первые дни без решеток на окнах были самыми странными.

Я просыпалась и первым делом смотрела на окна, за которым был виден сад и кусочек неба. Вот она свобода. Иллюзорная, но все же. свобода. Ее границы были невидимы, но они сжимали дом плотным кольцом. Руслан держал дистанцию. Он не приходил ко мне ночью. Его тяжелые шаги в коридоре больше не останавливались у моей двери. Он не требовал моего присутствия за каждым завтраком и ужином, не заставлял сидеть с ним в кабинете, пока он работал. Казалось, он исчез. Но это была лишь иллюзия. Я чувствовала его внимание. Оно висело в воздухе, как неосязаемая пыль в луче света. Если я шла в библиотеку, через час там появлялась книга, которую я вчера искала взглядом. Если я лишь мельком взглянула на спелые груши в вазе, на следующий день их приносили больше. Он знал, где я, знал, что я делала, о чем, возможно, думала. Его контроль сбросил грубую железную оболочку и превратился в плотную, почти невидимую сеть. Он стал воздухом, которым я дышала: невидимым, но жизненно необходимым

•полностью ему

подконтрольным.

Новой экономкой стала молчаливая женщина по имени Тамара, приехавшая издалека. Она не смотрела на меня с ненавистью или подобострастием. Она просто делала свою работу. Это было... нормально. Но в этих стенах нормальность была пугающей.

Через неделю после нашего разговора в саду, он нашел меня в библиотеке. Я читала, вернее, делала вид, что читаю, когда он вошел.

– Я еду в горы, – сказал он без предисловий. – На день. Хочешь со мной? Это был не приказ. Это было предложение. Робкое. Немного неловкое. Я отложила книгу и посмотрела на него. На нем не было привычного костюма, лишь простые темные джинсы и вязаный белый свитер. – Зачем? Показать тебе кое-что. Не здесь. Не в этих стенах.

Любопытство перевесило осторожность.

Я согласно кивнула. – Хорошо.

Мы поехали на одном из его внедорожников, без Аслана. Руслан сам сел за

руль. Впервые за долгое время мы были одни.

Он вел машину по горному серпантину, с каждым витком воздух становился холоднее и разрежённее. Я молча смотрела в окно на мелькавшие скалы и отвесные утёсы. Руслан тоже хранил молчание, но его тишина была другой, собранной, сосредоточенной. Он был поглощён какими-то мыслями. Наконец он свернул на грунтовую дорогу и остановился на небольшой поляне. Вокруг ни души. Только горы, небо и тишина.

Пойдем, – сказал он, выходя из машины.

Я последовала за ним по узкой тропинке, ведущей вверх. Мы шли несколько минут, и вот тропа вывела нас к обрыву. Вид был захватывающим. Долина лежала внизу, как раскрытая книга, а над нами парили орлы. Но не вид привлек мое внимание. На краю обрыва стоял небольшой каменный обелиск. Простой, без украшений.

Я подошла ближе. На камне была высечена одна единственная надпись: Сыну,

которого не успели узнать.

Любим. Помним.

Даты не было. Только эти слова.

Я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Воздух вырвался из моих легких, словно от удара.

Я поставил его через год после твоего исчезновения, – тихо сказал Руслан, став позади меня. – Никто не знает об этом месте. Только я. И теперь тЫ. Я не могла оторвать взгляд от камня. От этих слов.

Любим и помним.

Он... он оплакивал его по-своему... В своем извращенном, жестоком мире. Зачем? – прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Зачем ты привез меня сюда?

• Чтобы показать тебе, что моя боль была настоящей, – его голос был приглушен ветром. – Что я не просто жаждал мести. Я... я тоже потерял его. И хоронил его здесь. В одиночестве. Как хоронил все, что было связано с тобой.

Я обернулась к нему. Слезы текли по щекам, но я не пыталась их смахнуть. • Ты ненавидел меня. – Да, – он не отводил взгляда. – Но ненависть... это любовь, вывернутая наизнанку. Я не мог перестать чувствовать. И ненависть была единственным чувством, которое не разрушало меня окончательно. Он сделал шаг ко мне. – Я знаю, что это не оправдание. Ничто не может оправдать того, что я сделал с тобой. Но это... это правда.

Я смотрела на него, на этого могущественного человека, стоящего перед скромным памятником своему нерожденному сыну, и впервые я увидела не просто сильного мужчину. Я увидела отца. Сломленного, заблудшего отца.

– Я приходил сюда каждый день, – продолжил он.

– Говорил с ним.

Рассказывал, каким бы он был. Каким бы я его воспитал. – Его голос дрогнул.– Я представлял, что ты где-то там, внизу. И что однажды я найду тебя и привезу сюда. Чтобы мы могли оплакать его вместе.Он протянул руку, но не прикоснулся ко мне. Просто показал на камень. Это мой первый шаг, Вера. Признание. Не перед тобой. Перед ним. И перед самим собой. Ветер свистел в ушах, забирая слова и унося их в долину. Я стояла перед памятником своему ребенку, которого никогда не держала на руках, и плакала.

Плакала о нем. О себе. О нас. О тех пяти годах, украденных у нас ложью и болью. И в тот момент, стоя на краю обрыва, я поняла, что ненависть, которую я так лелеяла, начала таять. Ее место занимало нечто более сложное и опасное.

Понимание.

Я медленно опустилась на колени перед камнем и прикоснулась к холодной поверхности. Камень был гладким, отполированным ветром и временем. Прости меня,

прошептала я, обращаясь к тому мальчику, который

никогда не будет в этом мире. – Прости, что не уберегла тебя. Я чувствовала, как Руслан стоит позади меня, не двигаясь. Он давал мне время. Уважая мое горе. Впервые.

Когда я поднялась, мои колени дрожали. Я повернулась к нему. Его лицо было влажным от слез.

Спасибо, – сказала я. И это была первая искренняя благодарность, обращенная к нему.

Он кивнул, не в силах говорить

Мы молча спустились к машине. Обратная дорога прошла в тишине, но это была не враждебная тишина. Это была тишина двух людей, несущих общий груз.

Когда мы вернулись в особняк, он проводил меня до двери моей комнаты.

Завтра,

– сказал он, – если захочешь... я покажу тебе отчеты по

благотворительному фонду. Тому, что помогает матерям и детям. Я основал егс два года назад. Его имя... – он сглотнул. – Его имя .. «Седа».

Имя его сестры.

Он не ждал ответа. Просто развернулся и ушел.

Я вошла в свою комнату и подошла к окну. Внизу, в саду, рабочие складывали решётки в груду холодного, скрученного металла. Первый шаг был сделан. Но не к прощению, оно казалось тихой планетой в другой галактике. Этот шаг был сделан к пониманию. К признанию общей боли.

К возможности когда-нибудь, начать все сначала.

И для начала этого было достаточно.

Глава 24. Осколки

Дни превращались в недели, и особняк постепенно менялся. Не физически, он все так же был массивной каменной крепостью. Но его атмосфера становилась другой. Менее гнетущей. Менее враждебной. Руслан сдержал слово. Он показал мне фонд «Седа». Я провела несколько дней, изучая отчеты, и была поражена масштабами. Это была не просто PR-акция. Это была хорошо отлаженная машина, которая реально помогала: строили больницы, закупали оборудование, поддерживали многодетные семьи. Он вложил в это целое состояние. И все это без единого упоминания его имени в прессе.– Зачем? – спросила я его как-то вечером, когда мы случайно столкнулись в библиотеке.

• Почему анонимно?

Он сидел в кресле у камина, его лицо было освещено прыгающими тенями. Потому что это не для славы. Это... искупление. Попытка уравнять чашу весов. Спасти хотя бы одного ребенка, чтобы почтить память того, кого я не спас.Он говорил не только о нашем сыне. Он говорил и о своей сестре.Я смотрела на него и видела, как тяжело ему давалось это признание. Ты можешь принимать участие, – сказал он, не глядя на меня. – Если захочешь. У тебя есть образование. Ты могла бы курировать программы для библиотек, для детского образования. Это было не просто предложение работы. Это было предложение обрести цель. Занять место в том новом, хрупком мире, который он пытался построить для нас.

Я согласилась.

Так началась наша странная, новая жизнь. Днем я работала. Сначала из дома, потом, по мере того как доверие росло, я стала ездить в офис фонда в городе. Всегда с Асланом, но теперь он был не моим личным охраником, а... водителем. Телохранителем. Другом?

Аслан тоже менялся. Его настороженность сменилась на молчаливую поддержку. Он видел, что происходит, и, кажется, одобрял. Он был единственным человеком, который знал Руслана до того, как тот стал «хозяином гор». И, возможно, он был единственным, кто надеялся увидеть в нем снова человека. По вечерам мы с Русланом иногда ужинали вместе. Сначала это были неловкие, натянутые трапезы. Мы говорили о фонде, о делах, о нейтральных вещах. Избегали всего личного. Всего, что могло бы разбередить старые раны. Но однажды вечером, когда мы сидели на террасе и смотрели на закат, он нарушил негласное правило.

– Я продаю бизнес, – сказал он негромко.

Я чуть не поперхнулась водой. – Какой бизнес?

– Тот, что был от отца. Перевозки. Некоторые... другие предприятия. – Он не смотрел на меня. – Они слишком грязные. Слишком много крови. Я не хочу, чтобы это было частью... нашего будущего. Нашего будущего.

Он произнес это так естественно, как будто оно было само собой разумеющимся. Как будто за эти недели мы уже построили что-то, что имело будущее.

– Что ты будешь делать? – спросила я, отставляя стакан.

Есть легальные проекты. Строительство. Туризм. – Он пожал плечами.– Мне не нужны империи, Вера. Мне нужно... спокойствие. Чтобы просыпаться и не чувствовать вкус крови во рту.Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела усталость. Не физическую. Душевную. Усталость от бремени власти, которое он нес все эти годы.– Ты действительно изменился,

прошептала я, не в силах сдержаться.

Нет, – он покачал головой. – Я просто наконец-то позволил себе быть тем, кем всегда хотел. С тобой.

Его слова повисли в воздухе между нами. Признание. Не в любви...До этого было еще далеко. Но в потребности. В желании быть другим человеком. Для меня.

В ту ночь я не могла уснуть. Я лежала и думала о нем. О том мальчике, который оплакивал сестру. О том мужчине, который поставил памятник нерожденному сыну. О том монстре, который держал меня в страхе. И о том человеке, который сейчас продавал свою криминальную империю ради призрачной возможности «спокойствия» со мной. Кем он был на самом деле? И кем буду я в этой новой жизни? Жертвой, которая простила, которая решила остаться?

Ответов не было. Была лишь надежда, тихая и робкая, как первый луч в темноте. Надежда, что из наших разбитых миров можно собрать один, пусть с трещинами, пусть неидеальный, но цельный. Что мы сможем не просто склеить осколки, а создать из них новую мозаику.