Текст книги "Наследство Камола Эската"

Автор книги: Вероника Кузнецова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

10. Освобождение

На этот раз мне повезло. Я прошла всего шагов пять и обнаружила дверь. Первоначальная радость сменилась страхом, что она заперта и я не смогу её открыть. Я толкала её, тянула за кольцо, но всё было тщетно. Устав от непосильной борьбы, я принялась её ощупывать. Наверное, она была сделана из дерева, но укреплена коваными стальными пластинами, потому что мои пальцы ощупали и то и другое. Наконец я нашла засов, с трудом его отодвинула и вновь толкнула дверь. Нет слов, чтобы описать облегчение, какое я испытала, когда она с протяжным скрипом открылась. Я не знала, куда я выйду и выйду ли куда-нибудь вообще, но я выберусь хотя бы из этих узких опротивевших мне коридоров.

Я вышла в обширный зал. Мои глаза настолько привыкли к темноте, что света, который пробивался сквозь узкие окна, мне оказалось достаточно, чтобы без затруднений идти по широким каменным плитам. Куда я шла? Я не задавалась этим вопросом. После заточения в коридоре для меня важна была возможность движения вперёд. Я шла через залы, узкие и тёмные переходы, выбирая путь наугад, по какому-то странному чутью. Наконец, я вновь очутилась в темноте и нащупала узкую винтовую лестницу, по которой и спустилась вниз. Здесь было холодно, как в том подземелье, куда меня проводил господин Рамон. Особенно страдали ноги, ступающие по камню. Но вскоре я забыла про холод, потому что натолкнулась на длинный каменный ящик. Меня обдало ужасом. Тот это был ящик, что я видела издали, или нет, я не знала, но я поспешила от него прочь, не попытавшись сдвинуть верхнюю каменную плиту. Что было бы со мной, если бы я это сделала и моя рука нащупала бы его содержимое? Или содержимого там вообще не было?

Мои дрожащие ноги привели меня к другой лестнице, и я поднялась по ней, вышла в скупо освещённые лунным светом хорошо обставленные покои, прошла по ним, постепенно успокаиваясь и стараясь вспомнить, не этим ли путём вёл меня господин Рамон, когда рассказывал о роли, которую я должна была сыграть в доме Камола Эската, моего предполагаемого дяди.

Я нашла всё-таки винтовую лестницу, освещённую свечами и похожую на ту, которая должна была вывести меня на нужный мне этаж. Я поднялась по ней и вышла в жилой коридор, похожий на тот, где были отведённые мне комнаты. Я определила, что даже подсвечники с оплывшими и сильно чадящими свечами стояли в том порядке, который мне запомнился, но всё равно не была уверена, что мои скитания благополучно завершились. Этот огромный и, по моему первому впечатлению, запутанный замок внушил мне убеждение, что в нём может существовать неисчислимое множество совершенно одинаковых комнат, коридоров и лестниц.

Я не помнила, какая по счёту дверь могла бы оказаться моей, но, мысленно прикинув расположение свечей по отношению к дверям и припомнив, что как раз напротив моей двери была свеча, я чуть приоткрыла одну из дверей, собрав для этого остатки своего сильно поуменьшившегося мужества. Я тут же прикрыла её и долго не могла опомниться от страха, потому что там за столом боком ко мне сидел Пат и увлечённо читал какую-то толстую книгу, сосредоточенно сдвинув брови.

Я была близка к полному отчаянию. Если я просижу до утра, приткнувшись к какой-нибудь стене, то смогу оправдаться, объяснив, что мне стало страшно и я вышла побродить по коридору, но забыла, какую дверь мне следует открыть. Однако это будет неплохим объяснением в случае, если это тот коридор, который мне нужен. А что мне делать, если в ответ на мои слова мне скажут, что я оказалась совсем в другой части замка? Да и кого первого я увижу? Господин Рамон должен очень рано уехать, чтобы выяснить известные обстоятельства. Даже если он окажется прав, мне не хочется, чтобы первое его впечатление о новой родственнице было как о настырной девчонке, которая лезет туда, куда её не просят. Если же нас не связывают никакие родственные узы, то моё поведение и вовсе предстанет в самом неприглядном виде. Эти соображения заставили меня на что-то решиться. Я напрягла память и отчётливо вспомнила, что резная ручка моей двери, выполненная в виде змеи, как и ручки всех дверей в этом коридоре, слегка повреждена, и я, почувствовав неровность под пальцами, когда закрывала дверь, посмотрела на вмятину. Эта мелочь оказалась для меня спасением, и я нашла знакомую мне ручку. Конечно, я открывала дверь очень осторожно и решилась войти, лишь удостоверившись, что за ней, и правда, находится моя гостиная.

Я так устала от переживаний и так была переполнена стремлением создать видимость того, что я не покидала свои комнаты, что сразу же разделась и легла в постель, не раздражаясь от резкого цвета полога и привычных гнетущих ассоциаций, которые вызывала у меня кровать. Мне удалось выбраться из лабиринта переходов и лестниц и добраться до своей спальни, так что Кира не поднимет тревогу, зайдя сюда утром, и это было главным. А потом, когда я согрелась и успокоилась, сумасшедшие блуждания в темноте стали казаться мне ночным кошмаром. Неужели я смогла пройти по заброшенной лестнице и спуститься в подземелье, и при этом сердце моё не разорвалось, разум не помутился и ни одно привидение не вышло взглянуть, кто нарушил своим появлением ночную тишину? А если всё это случилось со мной, то почему я не сдвинула крышку с каменного ящика и не определила на ощупь его содержимое? Тот ли это был каменный ящик, который я видела при свечах или другой, но я могла бы удовлетворить своё любопытство, не вызывая неудовольствия господина Рамона. Что было в этом ящике? А что было бы со мной, если бы мои пальцы нащупали истлевшие кости или ощутили холод мертвеца? А вдруг какому-нибудь мёртвому грешнику только и нужно было, чтобы кто-нибудь сдвинул крышку, и тогда он сбросил бы её со своего гроба и встал, чтобы творить зло и всякие ужасы?

Я задрожала от страха и подумала, что неплохо было бы зажечь новую свечу, потому что прежняя, хоть и очень толстая, совершенно оплавилась и вот-вот погаснет. Но я не встала и лишь тщательнее накрылась одеялом, а свеча в это время замигала и погасла.

Когда я проснулась, в комнате было совсем светло. Оглушённая и одурманенная незаметно подкравшимся и так же незаметно покинувшим меня сном, я села на кровати, с удивлением вспоминая ночное происшествие. Постепенно моя голова прояснилась, и я подумала о своём возможном происхождении, а потом, правда, не очень ясно, о состоянии, которое должно было бы перейти ко мне, если предположение господина Рамона подтвердится. Я мечтала о каком-то непонятном, но прекрасном будущем, прямо противоположном моему недавнему житью у злой и скупой тётки. Об общении с умными, воспитанными и добрыми людьми, о красивом, хорошо обставленном доме, о школе с внимательными учителями. Моя фантазия разыгралась, но её буйство было остановлено появлением Киры. Взгляд немой женщины, брошенный на меня, отразил скорбь, почти боль, и мои мысли приняли совсем другое направление. Я подумала, что моя жизнь переменилась из-за смерти мальчика, о котором я думала прежде как о чём-то неизвестном, отвлечённом, почти вымышленном, а теперь оказавшимся моим предполагаемым братом. Если догадка господина Рамона подтвердится, то это означает, что я потеряла брата, но если бы Яго был жив, то моя судьба не изменилась бы таким чудесным образом. А Кира до сих пор не может удержать слёз, увидев черты любимого ею мальчика.

Немая женщина, почувствовав, должно быть, что её печаль передалась мне, улыбнулась и, словно в утешение, ласково пригладила мои взъерошенные волосы. Мне было приятно, что кому-то небезразлично моё существование и пусть на короткий срок, лишь на время моего пребывания в замке, но обо мне заботятся, по-настоящему, почти по-матерински заботятся, а не ограничиваются ворчанием и руганью. Но хоть это и было ново для меня, к хорошему привыкаешь быстро, и я успела привыкнуть к её тихой доброте.

Кира передала мне новые башмаки, пришедшиеся мне как раз впору. Это были маленькие, красивые башмачки из прочной гладкой кожи, которым позавидовала бы и девочка, хотя сшиты они были на мальчика. Немая женщина проявила к моей новой обуви интерес не меньший, чем я, и осталась довольна. Этот маленький эпизод сделал утро чем-то похожим на праздник, и мне как-то не верилось, что день пройдёт тяжело или неприятно. Я помнила из вчерашнего разговора господина Рамона с братом, что мне предстоит познакомиться с Патом поближе, и конечно, меня волновала наша встреча, но со вчерашнего вечера этот человек перестал казаться мне грубым пьяницей.

Мы с Кирой неплохо позавтракали, а потом она отвела меня в тот самый кабинет, где господин Рамон рассказывал мне о моей "благородной миссии".

11. Встреча дяди с племянником

Когда я села рядом с Кирой на диван, радостное чувство сменилось тревогой, более естественной в моём положении. Каким бы благородным не проявил себя краснолицый Пат в разговоре с братом, но со мной он может оказаться груб или нетерпим и какими-нибудь придирками или замечаниями превратить для меня этот день в тяжёлое испытание. Если господин Рамон уехал, как намеревался, Пат мог напиться, потому что пил всё время после смерти Яго. А как я буду объясняться с пьяным, если пьяницы и себя-то не могут понять, не то что окружающих?

Мне не пришлось терзаться долго, потому что Пат появился очень скоро и был, на моё счастье, совершенно трезв и в нём ничто не указывало на недавний запой. Даже цвет лица у него изменился и из красного стал смуглым. Он мне вообще внешне понравился, хотя до утончённости господина Рамона ему было далеко.

– Вы уже здесь? – бодро приветствовал нас Пат. – Здравствуй, Кай.

Он сделал какие-то знаки, и Кира, улыбнувшись ему и ободряюще погладив меня по голове, вышла.

– Так… – начал Пат, усаживаясь в кресло, и замолчал, разглядывая меня.

Я испытывала страшнейшую неловкость и не только молчала, но даже стеснялась на него взглянуть. Диван сразу стал неудобным, и единственно, что бы мне хотелось, это присутствия здесь печальной и ласковой Киры или господина Рамона, к которому я успела привыкнуть и в чьём обществе уже не испытывала неловкости.

– Да, – сказал Пат, – обмануть Камола будет нетрудно, а вот я как художник…

Я ждала, что он как художник может сказать про меня, но он не окончил фразу.

– С тебя никто никогда не писал портрет? – спросил он.

– Нет, господин Эскат.

– Рад это слышать. Значит, ты мне будешь позировать первому. Из тебя вышла бы неплохая модель. Я, видишь ли, художник, и мне вечно не хватает моделей. Это наша профессиональная беда. Ты могла бы быть русалочкой… Хочешь быть русалкой?

– Нет, господин Эскат.

Пат с интересом посмотрел на меня.

– Почему же ты не хочешь быть русалкой? По-моему, все девочки в твоём возрасте обязаны хотеть быть русалками.

– Я не умею плавать, – разъяснила я неприятную истину.

Пат пожал плечами.

– Ладно, подумаем, что нам предпринять: научить тебя плавать или сделать из тебя фею. У нас будет достаточно времени, чтобы это обсудить, а сегодня, к сожалению, нам предстоит тяжкий труд. Марк… господин Рамон, то есть, просил меня объяснить, как ты должна себя вести со стариком Камолом.

Когда совесть нечиста, возникает множество опасений, и я подумала, что мне полагалось бы удивиться, почему здесь нет господина Рамона.

– Господин Эскат, а где господин Рамон? – запинаясь, спросила я.

– Господин Рамон уехал по очень важным делам, – серьёзно ответил Пат. – Не могу сказать точно, по каким именно, но важным: не то его позвали на праздник, не то на охоту, не то на оба мероприятия сразу, а может, к больному, потому что он врач. Весь день мы будем с тобой развлекаться, как сумеем, но не станем забывать о деле. Ты запомнила всё, что рассказал тебе господин Рамон?

– Да, господин Эскат.

Пат откинулся на спинку дивана и закинул руки за голову.

– Нет, мне такое начало не нравится, – сказал он. – Слишком неестественно и официально. Зови меня по имени. Ладно?

– Хорошо, господин Пат.

– Пат, просто Пат. Не надо никаких прибавлений. И говори мне "ты". Мы с Яго дружили и обходились без церемоний.

В голосе Пата прозвучала грусть, но он не стал углубляться в переживания.

– Выслушай меня, Кай, – продолжил он. – Мы с Марком привезём тебя к Камолу вместе, но я к старику не пойду. Тебя проводит к нему Марк. Ты скажешь: "Здравствуйте, дядя. Надеюсь, вы чувствуете себя лучше?"

Пат задумался и взъерошил свои густые волосы.

– Вот что мы сделаем, – решил он. – Прорепетируем всё это, словно мы на сцене. Что бы я тебе не внушал теоретически, на практике ты всё равно сделаешь ошибку. Я буду Камолом, а ты будто бы приехала ко мне.

Он энергично вскочил с кресла и подошёл ко мне.

– Хорошо, господин…

– Пат, просто Пат.

– Хорошо, Пат.

Пат смёл меня с моего места и моментально улёгся на диване. Я отошла на два шага и растерянно ждала, что будет дальше. Пат повернулся на бок, потом на спину и с такой быстротой вскочил, что я отошла ещё на два шага.

– Сейчас мы всё устроим самым лучшим образом, – сообщил он и исчез.

Не успела я по-настоящему удивиться, как он появился с подушкой и одеялом, бросил всё это на диван и с томным вздохом медленно лёг, накрывшись до пояса одеялом и положив руку на грудь. Он лежал, как настоящий больной, и даже лицо его приняло измученное выражение.

– Начинай, – слабым голосом сказал Пат.

– Здравствуйте, дядя. Надеюсь, вы чувствуете себя намного лучше? – начала я с воодушевлением.

– Не так! Не так! – простонал Пат, морщась. – Ну, кто говорит с дядями таким непочтительным тоном?! И кто тебе сказал, что нужно говорить эти дурацкие слова?

– Вы.

Пат выразительно поглядел на меня.

– То есть, ты, – поправилась я.

– Вот именно. А я тебе такую ерунду сказать не мог. Я сказал: "Надеюсь, вы чувствуете себя лучше?"

– Я так и сказала.

– До чего этот ребёнок любит спорить! – возмутился Пат. – Я вошёл в роль! Я преждевременно постаревший больной человек! Пойми, что больной! А ты вынуждаешь больного человека отстаивать истину. Ты сказала не "лучше", а "намного лучше".

Мне эта поправка показалась несущественной.

– Как ты не понимаешь?! – вдалбливал мне Пат. – Ты приезжаешь к умирающему человеку, который знает, что умирает, и объявляешь, что ждала от него моментального выздоровления. Да ведь он решит, что ты не веришь в его болезнь! Представляешь, человек при смерти, а кто-то ему говорит: "Какой у вас чудесный цвет лица!"

Я представила красивого седовласого старика со строгими чертами лица, такого, как наш священник. Вот он немощный и больной…

– Если сказать: "Мне кажется, что вам сегодня лучше. Цвет лица у вас чудесный", – то это приободрит больного, и он будет думать, что ему, и правда, лучше.

Пат кивнул.

– Возможно. Даже вполне вероятно. Но не Камолу. Если ты ему скажешь такие замечательные слова, он обидится и начнёт перечислять все свои болезни, думая, что ты не веришь, как ему плохо. Ты меня поняла?

– Не очень, – упрямо призналась я. – Но если вы не хотите, я не буду говорить "намного".

– Ты.

– Если ты не хочешь, я не буду этого говорить.

– Тогда начинай с самого начала.

– Здр…

– Стоп! Сначала ты должна войти. Марш из комнаты!

Я вышла и закрыла за собой дверь, потом распахнула её и начала снова:

– Здравствуйте…

– Стучать надо, когда входишь. И не кричи так, я болен. Подойдёшь ко мне и тихо скажешь, что тебе надо.

Я не поняла, очередная ли это поправка Пата или слова, которые должен был произнести Камол, но без возражений и вопросов опять закрыла дверь, подождала немного и тихо постучала.

– Войдите, – позвал Пат нежным голосом.

Я в недоумении открыла дверь, медленно подошла к дивану и так удивилась совершенно больному виду Пата, что тихо и мягко сказала:

– Дядя, здравствуйте. Как вы себя чувствуете? Хоть немного лучше?

Умирающий окинул меня тусклым взглядом.

– Тебе башмаки не жмут? – спросил он.

– Нет, дядя, – удивлённо ответила я.

– Не "нет, дядя", а "нет, Пат", – поправил он меня. – Сейчас я говорю за себя. Марк их раздобыл для тебя вчера вечером, но я считал, что они будут тебе малы.

– Нет, почти в самый раз, даже немного велики.

– Это хорошо. А теперь начинай с самого начала.

Я вышла, постучала, услышала разрешение войти, вошла и произнесла свою фразу:

– Дядя, здравствуйте. Как вы себя чувствуете? Хоть немного лучше?

– Яго, дорогой, ты приехал, – просипел Пат и вдруг противно завизжал. – Сиделка, оставьте нас! Что вы стоите? Не видите, что ко мне приехал племянник?!

Я даже вздрогнула от испуга. Лицо Пата, прежде выражавшее лишь утомление, вдруг стало капризным и раздражённым. Я подумала, что Пат очень не любит Камола, может, из-за того, что тот не оставляет ему наследства, а может, по другим причинам. Я давно заметила, что когда люди передают свой разговор с кем-то, им очень неприятным, то свои слова они произносят подчёркнуто спокойным и рассудительным голосом, а слова собеседника – на редкость противным.

Пат свирепо посмотрел на меня.

– Как вы себя чувствуете, дядя? – ещё раз спросила я.

– Ах, дорогой, конечно, плохо. У меня…

И тут Пат привёл целый ряд подробностей, от которых я покраснела.

Пат взглянул на меня и фыркнул. Вновь приняв расслабленный вид, он спросил:

– Как ты учишься?

Господин Рамон уже сказал мне, как отвечать на этот вопрос, поэтому я бойко начала:

– Хорошо, дядя, особенно по математике. А вот рисование…

– Ты слишком много говоришь! – прохрипел Пат с раздражением. – Ты, верно, забываешь, что я очень болен. Я болен! Мне нужен покой, а ты кричишь! Ты меня утомил! Позови сиделку и иди к себе!

– Дядя, а может, лучше мне побыть с вами? – спросила я, войдя в роль.

– Я же сказал: "Позови сиделку!" Ты ничего не знаешь! Ты не умеешь! Из-за тебя у меня болит голова! Иди к себе!

– Хорошо, дядя.

Я сделал несколько шагов к двери, потом вернулась и спросила:

– Ну, как?

– Восхитительно! По-моему, ты не допустила ошибок. И говорила ты с выражением. Великолепно! А как играл я?

– По-моему… ничего.

Пат сел и стал серьёзным.

– Ничего? И только-то? Что именно тебе не понравилось?

– Дядя не может так разговаривать с любимым племянником.

– Может. Ещё как может.

– А почему он так сипит?

– У него такой голос.

– Почему он разозлился?

– Он всегда злится.

– Господин Рамон говорил о нём не так.

Я знала, что Камол очень болен, а потому раздражителен, но не представляла его таким, каким его сыграл Пат. Правда, я допускала, что он может быть немного вспыльчивым, но всё-таки в моём воображении царил образ благородного старца, а не злобного старика с сиплым голосом.

– Уж господин Рамон тебе расскажет! – вздохнул Пат. – Но он рассказывает о Камоле вообще, а мне приходится знакомить тебя с Камолом теперешним, с тем самым, с которым тебе придётся встретиться, поэтому ты слушай меня, а не его. Ну, разве только из вежливости.

Он подумал и заговорил совсем другим тоном.

– Марк не стал пугать тебя рассказом о последних выходках Камола, а то, что тебе о нём говорил, было правдой когда-то. Камол, действительно, был человеком очень неплохим, со строгими правилами. Он был вспыльчив, рассердить его труда не составляло, но и ладить с ним было можно. Марк до сих пор поддерживает с ним отношения, а я рассорился с ним очень давно и, может быть, по своей вине, но сейчас говорить об этом поздно и бесполезно. Я встречался с ним крайне редко и каждый раз удивлялся перемене в нём. Передо мной представал совсем другой человек. Он стал желчным, раздражительным, капризным, нашёл у себя множество болезней и всем о них подробно рассказывал, требуя к себе жалости. Ездить к племяннику он перестал, но постоянно о нём говорил и считал, что его никто не понимает и лишь Яго бы его утешил. Вот к этому-то милому человеку ты и поедешь.

– Но если он так любит племянника, почему же он на него разозлился?

– Потому что такого брюзгу, как он, никто не утешит. К тому же ему нравится сознавать себя больным. Впрочем, на этот раз он заболел по-настоящему, серьёзно обеспокоен и, кажется, действительно умирает. Бывает, что перед лицом смерти люди меняются к лучшему, поэтому мы с тобой проработаем несколько вариантов встречи дяди с племянником.

И мы проработали. Мы работали так, что я почти падала от усталости, а Пат совсем охрип. Не знаю, что чувствовал Пат и отвлекался ли он от мысли, что я проигрываю роль умершего мальчика, которого он любил, а для меня это была лишь игра, с которой я не связывала ни реального Яго, ни действительные страдания господина Камола Эската.

– Хватит, пора отдохнуть, – решил, наконец, Пат. – Теперь можно и пообедать.