Текст книги "Наследство Камола Эската"

Автор книги: Вероника Кузнецова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

7. Господин Галей

Я поняла печаль Киры, горевавшей об умершим Яго, да и она начала уже привыкать к мысли, что вместо него здесь находится девочка, похожая на него и одетая в его платье, но чужая и незнакомая, однако разговаривать с ней было невозможно, а объясняться знаками, как это делал господин Рамон, я не умела. Гулять по замку мне было запрещено, и я не решилась бы нарушить запрет из боязни заблудиться в нём и тем самым выдать своё неповиновение, да и Кира, под чьим недремлющим оком я находилась, не позволила бы мне покинуть комнату, так что остаток дня я жестоко скучала и жила лишь воображением, рисовавшим мне одну яркую картину за другой. Мне представлялось, что мы с господином Рамоном подъезжаем к красивому особняку. Я прохожу через анфилады больших светлых комнат с изящной мебелью, статуэтками, книгами, с весёлыми пейзажами на стенах. Я ступаю по такому сверкающему паркету, что ясно вижу в нём своё отражение. В окна врывается яркий свет и делает всё вокруг радостным и прекрасным. Я нигде не встречаю тёмных узких коридоров, по которым петляла в замке. Здесь всё просторно и светло. Здесь нет навязчивой роскоши в одних комнатах и нищеты в других, везде чувствуется богатство и вкус. Я дохожу до широкой мраморной лестницы, заставленной ухоженными растениями, поднимаюсь на второй этаж, пробегаю по комнатам и останавливаюсь перед закрытой дверью. Господин Рамон, указывающий мне дорогу, ласково улыбаясь, отворяет мне дверь, и я вхожу. Навстречу мне приподнимается с постели благородный старец с белоснежными бородой и волосами, с красивым добрым лицом. Потухшие от близости смерти глаза его радостно вспыхивают. Он простирает ко мне дрожащие руки, его губы шепчут одно только слово «Кай», он счастливо улыбается и падает на подушки мёртвый…

Я даже не заметила, что представляю себя в длинном белом платье, но когда старик произнёс "Кай" и умер, я возвратилась в действительный мир и вспомнила, что радоваться он должен не мне, а Яго.

После такого блестящего видения мне было горько осознать, что мне-то радоваться никто не будет и если бы я внезапно умерла, как Яго, никто не пожалеет о моей смерти, и уж, тем более, никого не попросят сыграть мою роль, чтобы не омрачать последние дни умирающего. Но потом воображение нарисовало мне спасительную картину.

Старик простирает ко мне дрожащие руки, его губы шепчут: "Яго! Наконец-то…" Затем он умирает. Родственники со слезами на глазах благодарят меня за то, что я так хорошо сыграла свою роль и старик умер счастливый, а господин Рамон… Он тоже радуется, что последние минуты старика не омрачены известием о смерти Яго, и говорит, что я стала ему дорога, как дочь. Он мне уже заранее пообещал, что позаботится о моём будущем, даже образовании, и я верила, что он не выбросит меня из своей жизни, как ненужную тряпку, едва надобность во мне отпадёт, но мне бы не хотелось, чтобы он запихнул меня в какой-нибудь пансион и сразу же забыл о моём существовании. Я не знала отца, а тётка не заменила мне мать, поэтому мне очень хотелось получить немного семейного тепла, ощутить чью-то привязанность. Господин Рамон был первым и единственным человеком, который говорил со мной ласково, поэтому неудивительно, что в моих мечтах он занял такое высокое место.

День подошёл к концу, и Кира, проявлявшая всё это время ненавязчивую и незаметную заботу, попрощалась со мной на ночь. Я была слишком возбуждена, чтобы сразу же лечь спать, и осталась в своей уютной маленькой гостиной. Почти сразу же после ухода глухонемой женщины раздался стук в дверь. Господин Рамон ещё днём попрощался со мной, но я подумала, что он вспомнил о чём-то, что должен был мне рассказать.

– Войдите, – сказала я.

Дверь отворилась, и я увидела Галея. От удивления я не встала и даже забыла предложить ему сесть, а молча смотрела на него. Зато толстяк ничуть не был смущён своим поздним визитом и, добродушно улыбаясь, уселся напротив меня, оказавшись спиной к двери. Я чувствовала себя крайне неловко и не знала, как спросить о причине его появления.

У Галея была очень приятная улыбка и обходительные манеры, но мне этот человек не нравился. Его улыбка вызывала у меня внутренний протест, а чересчур доброе выражение лица казалось неестественным. Неосознанно я приготовилась брать под сомнение каждое его слово, а на его вопросы отвечать очень осторожно.

– Мне рассказали, какую благородную миссию вы взяли на себя, маленькая барышня, – восторженно начал Галей.

Из духа противоречия мне сразу перестала нравиться моя роль в этом деле.

– Меня так восхитил план моего дорогого друга Марка Рамона, – продолжал Галей тем же тоном, – что я не удержался и пришёл к вам, чтобы выразить уважение, которое вы мне внушили своим согласием на этот, я бы сказал, подвиг во имя добра…

У меня глаза на лоб полезли от высокопарного определения моей роли, а толстяк ещё очень долго распространялся о моём поступке. Мне стало тошно от его витиеватых фраз, неприязнь к нему всё росла, и я с нетерпением ждала окончания его речи.

Галей взглянул на меня украдкой. Этот взгляд я замечала постоянно, и он меня настораживал. Этот человек ни разу не посмотрел мне прямо в глаза, но всё время быстрыми взглядами осматривал, ощупывал моё лицо, фигуру, что было очень неприятно. Я пыталась встретиться с ним взглядом, но его глаза всё время убегали от меня, он начинал смотреть на потолок, на стены, на пол, но едва я переставала на него глядеть, то сразу ощущала на себе неприятный, почти осязаемый взгляд.

Сперва меня удивляло, что на одну и ту же тему можно говорить так бесконечно долго, а потом мне стало казаться, что Галей нарочно тянет время, чтобы получше рассмотреть или запомнить моё лицо. Мне стало противно. Я уже не могла слышать тихий, медлительный голос, разговор ни о чём, повторение одной и той же мысли разными словами, не могла чувствовать на себе омерзительный взгляд. Инстинктивно, как бы ожидая помощи, я посмотрела на дверь и увидела господина Рамона. Он стоял, опершись плечом о косяк и скрестив руки на груди, и внимательно слушал толстяка. Заметив, что я его вижу, он знаком запретил мне смотреть в его сторону, и я перевела глаза на Галея, чьё красноречие наконец-то иссякло, потому что он умолк, не зная, по-видимому, что сказать ещё. Поразмыслив и приторно улыбнувшись, он стал расспрашивать меня о прошлом.

Я отвечала на вопросы очень кратко, да мне и рассказывать-то было не о чем. Вся моя история заключалась лишь в том, что у меня рано умерли родители и с пяти лет я жила у тётки. Всё это время я старалась не смотреть на хозяина, хотя глаза так и притягивались к нему, но знала, что он не пропускает ни слова из нашего разговора.

Тем временем Галею стало нечего говорить, и он принялся долго прощаться, всё так же выражая мне своё восхищение и попутно бросая на меня украдкой взгляды. Потом он встал, и я получила возможность посмотреть в сторону двери, но господина Рамона там уже не было.

Галей покинул гостиную, а меня охватило такое отвращение к стулу, на котором он сидел, к столу, на который опирался, даже к себе самой, на которую он глядел, что я почувствовала почти физический недостаток воздуха. Я осторожно выглянула за дверь и вышла, когда Галей скрылся за поворотом коридора.

8. Подслушанный разговор

Я помнила о наказе не ходить по замку, хоть и не понимала, почему было отдано такое распоряжение, чувствовала, что поступаю нехорошо, покинув в такой поздний час свои комнаты, но всё-таки пошла в ту же сторону, что и Галей, пугливо озираясь и прислушиваясь к собственным осторожным шагам. Слабым, но всё же оправданием, были для меня слова господина Рамона, что я не должна покидать свой этаж. Значит, при случае я могла бы сказать, что вышла погулять, но в мои намерения не входило покидать этаж. И всё-таки я боялась, что одна из многочисленных дверей, мимо которых мне приходилось красться, откроется и кто-нибудь выйдет. Разумнее всего было бы вернуться, но необъяснимая сила влекла меня вперёд. Я воображала себя немного путешественником, открывающим неведомые земли, немного – шпионом, заброшенным в неприятельский лагерь, где главным врагом был гнусный толстяк Галей, немного (по старой привычке) – кладоискателем, но, кем бы я ни была, я шла вперёд, вздрагивая и замирая от малейшего звука, который подсказывало мне моё встревоженное воображение.

Внезапно коридор повернул направо и, пройдя несколько шагов, я очутилась между несколькими шкафами, забитыми старыми пыльными книгами. Это был тупик, из которого можно было выйти, лишь повернув назад. Я посмотрела на шкафы у стен, на огромный шкаф, стоящий в торце и обозначающий конец пути, и уже порадовалась было, что в этой глухой части коридора нет дверей и никто меня не увидит, как вдруг услышала неясные голоса. Я прислушалась к ним с вполне понятной тревогой и обнаружила, что голоса приближаются.

Я заметалась, выискивая какую-нибудь щель, куда могла бы спрятаться, но редкие бра, словно в насмешку, подчёркивали безрезультатность моих поисков. Совсем потеряв голову от страха, я повернула ключ в замке торцевого шкафа, потянула за дверцу и отскочила, потому что неожиданно весь шкаф бесшумно повернулся на хорошо смазанных петлях и открыл проход на тёмную площадку с очень узкой винтовой лестницей. Я прошмыгнула туда и без особых усилий вернула шкаф на место. В другой раз я бы испугалась неизвестного места, где оказалась в полнейшей темноте, но сейчас испытывала лишь величайшую благодарность судьбе за то, что избавилась от встречи с людьми и избежала объяснений, которые ещё неизвестно к чему бы привели.

Моя радость была преждевременной, потому что кто-то подошёл к шкафу и воскликнул:

– Я же говорил, что забыл вынуть ключ!

Я узнала голос Пата и испугалась, что не смогу отсюда выбраться, если он вынет ключ.

– Ты даже не запер дверь, – раздался голос господина Рамона, выдававший, что он очень недоволен своим сводным братом. – Если ты не прекратишь пить, ты пропадёшь. После смерти Яго ты не расстаёшься с бутылкой. Возьми свечу.

У меня душа ушла в пятки, и я тут же забыла о ключе, когда поняла, что они идут сюда. Нащупав перила, я стала поспешно спускаться по очень неудобной лестнице, у которой ступени были достаточно широкими со стороны перил, но резко сужались к центральному столбу, вокруг которого вилась эта лестница. Может быть, при свете я быстро и смело сбежала бы вниз, но сейчас то держалась обеими руками за перила, нащупывая ступени ногой, то хваталась за столб, если перила почему-то прерывались.

Наверху продолжался разговор, и спускаться никто, по-видимому, не собирался, так что я остановилась, растерянная и дрожащая от возбуждения, не зная, как поступить, и ругая себя за то, что по собственной глупости очутилась в таком скверном положении. Что мне за дело до противного толстяка с его расспросами и навязчивыми взглядами? Комната от этого хуже не стала. Мне даже красный полог на кровати-катафалке казался теперь не таким безобразным.

– Да, но почему здесь? – спросил Пат.

– Здесь нам никто не помешает, – объяснил господин Рамон. – Лестница так обветшала, что обвалится, если кто-нибудь решится по ней пройти. Мы совершенно одни и сможем поговорить спокойно, не опасаясь чужих ушей.

Я крепче вцепилась в перила от известия, что стою на краю гибели. Первой моей мыслью было открыться и объяснить своё присутствие здесь случайностью и глупым страхом, как это и было в действительности, но, пока я собиралась с духом, господин Рамон снова заговорил.

– Ты сказал, что этот человек – твой друг, но ты познакомился с ним недавно и не можешь знать его хорошо. Меня тревожит, что Галей был здесь, когда я привёз мальчика… Я так и не смог определить, от какой болезни он умер, а ведь я считаюсь хорошим специалистом…

– Да брось, Марк! Я думал, что ты отказался от этой идеи. Какой смысл Галею его убивать? До недавнего времени он даже не подозревал о его существовании. Он бы и дальше его не знал, если бы не завернул случайно навестить меня, когда ехал к приятелю поохотиться. Мы ему должны быть благодарны за то, что он остался с нами и согласился нам помочь, хотя я до сих пор не уверен, что мы поступаем правильно.

– Пат, мне надоело, что ты обвиняешь меня в каких-то нечистоплотных замыслах, – решительно заявил господин Рамон. – Твой отец разделил наследство между двумя детьми, Камолом и Амией, не зная, что его молодая жена, наша мать, подарит ему ещё одного сына, а мне – брата. Когда ты появился, он уже умер, а переписать завещание перед смертью не успел. Вскоре не стало и нашей матери. Только ты при этом был крошкой без права на наследство, а я получил от своего отца кое-какие деньги. В вашей семье случаи преждевременной смерти нередки.

– Амия в то время была ещё девочкой, – возразил Пат. – По крайней мере, в этом преступлении её нельзя обвинить.

– Надеюсь, – жёстко и значительно произнёс господин Рамон. – Однако когда ты выбрал себе неподходящее твоему происхождению ремесло, она первая из всей семьи отказалась от родства с тобой и повлияла на решение Камола.

– Он и сам готов был меня убить, когда узнал, что я ушёл в море матросом, и не только он.

– Я никогда от тебя не отказывался, – живо возразил господин Рамон. – И сейчас я стараюсь для твоего же блага. Мне ничего не нужно и никогда не было нужно от Эскатов, а ты лишился законной части наследства по несправедливой случайности. Камол это понимал и хотел выделить тебе порядочное содержание, чтобы ты смог устроить свою жизнь, но Амия заставила его переменить решение. И даже когда ты вернулся…

– … на стезю добродетели, – вставил Пат.

– … он не захотел даже слышать о тебе.

– Я к нему тоже не слишком-то привязан, – признался Пат. – Но я ему по-своему благодарен. Если бы он назначил мне содержание, я бы, может быть, пропал, а, оставшись без денег, стал неплохим художником.

– Ну, если ты считаешь справедливым, что Камол завещает деньги твоего отца первому, кто придёт ему на ум, то оставим эту затею. Я считаю это несправедливым. Я всегда признавал, что Яго имеет право на наследство, даже в ущерб тебе, и согласился стать его опекуном в случае смерти Камола, но теперь обстоятельства изменились. Сам решай, что нам делать. Если хочешь, я завтра же поеду к Камолу и сообщу о смерти Яго.

– Подожди, – заколебался Пат. – Так тоже нельзя. Если говорить честно, мне очень нужны деньги…

– Тогда решайся на что-нибудь.

– Ты, конечно, прав: отец не включил меня в завещание лишь потому, что составлял его, когда меня не было и в помине, а потом просто не успел его переписать. У Яго я не отнял бы ни гроша, но Яго нет… Как внезапно это произошло… Извини, Марк, я понимаю, что ты стараешься ради меня, но я всё ещё не могу придти в себя.

– Ты уже попробовал утопить горе в вине. Не получилось. Больше ты пить не будешь.

– Кстати, о вине, Марк. Ты не слишком вежливо обошёлся с моими гостями.

– Ближе к делу, Пат. Представим мы Кай вместо Яго или нет? Как ты скажешь, так и будет.

– Ладно, давай попробуем, – помолчав, решил Пат. – В конце концов, это будет только справедливо.

– Отлично. В таком случае, надо попытаться обезопасить себя от случайностей. Как я уже говорил, мне подозрителен Галей… Подожди, не перебивай! Недавно он заходил к Кай. Зачем, спрашивается?

– А что он там делал?

– В основном болтал вздор, а между делом расспросил, где и у кого она жила раньше.

– Он как-нибудь объяснил своё присутствие, когда увидел тебя?

– Он меня не видел.

Наверху долго молчали.

– Мне кажется, что его побудило к этому любопытство, – заговорил Пат. – Его так удивило сходство детей, что он зашёл к Кай, чтобы ещё раз на неё поглядеть.

– Тебе двадцать четыре года, а ты так и не научился разбираться в людях, – отметил господин Рамон.

– Марк, разумеется, на правах старшего брата ты можешь считать своей обязанностью обо мне заботиться и даже читать мне нравоучения, но я не желаю, чтобы меня называли дураком каждый раз, когда наши мнения расходятся… Перестань смеяться, я говорю совершенно серьёзно.

– Ладно, пусть им движет любопытство, – уступил господин Рамон, – но мне он не нравится. Что ему надо, я не знаю, но у меня такое чувство, что он всё время за нами следит. Кстати, Кай он тоже не понравился, так что мы могли бы положиться на интуицию ребёнка, ведь дети, как утверждают, чувствуют тоньше, чем мы, взрослые.

– Интуиция может и подвести, – возразил Пат. – Я, по-моему, этой девочке тоже не понравился.

– Ты и мне эти дни очень не нравился, почему же Кай должна восхищаться пьяницей?

– Ну, уж сразу и пьяница, – пробурчал Пат.

– Остерегайся Галея, Пат, – вернулся господин Рамон к прежней теме. – Поменьше посвящай его в наши планы.

– Он и так всё знает, так что нет смысла скрываться.

– Да, к сожалению, он знает о наших намерениях, но он не знает вот о чём… Тебе не удивительно сходство детей? Надо найти горничную Амии и спросить у неё, одного ребёнка родила её хозяйка или двоих. Одного ребёнка могли оставить в лесу или отдать кому-нибудь на воспитание. Горничная не может об этом не знать и, если дать ей побольше денег, то она раскроет нам этот секрет.

– Ты думаешь, что Яго и Кай – брат и сестра?

– Не знаю. Если это так, то случай открыл нам удивительные вещи.

– Потеряв племянника, я обрету племянницу?

– И это в том числе, Пат. Кроме того, если ты не забыл, Камол выразился в своём завещании весьма замысловато, написав, что оставляет своё состояние "ребёнку Дорана Пинама и Амии Эскат". Имя он не поставил. Если Кай окажется единственным оставшимся в живых ребёнком Дорана и Амии, то получит хорошее наследство.

– Тогда мы представим её под настоящим именем.

– Нет, не думаю, что это будет благоразумно. Камол, как утверждает врач, болен очень серьёзно. Хватит ли у него сил и терпения дождаться доказательств нового родства? Не изменит ли он завещание, едва узнает, что Яго умер? Как в интересах Кай, если моё подозрение справедливо, так и в твоих интересах, если я не прав, лучше действовать по моему плану. Не следует забывать и про Амию.

– Она в любом случае не получит наследства.

– Если выяснится, что Кай не имеет к ней и Камолу никакого отношения и, кроме тебя, других наследников нет, она получит наследство мужа и часть наследства Камола. Если девочка окажется сестрой Яго, то Амия потеряет всё, а Кай получит и наследство отца, и наследство дяди, ведь Доран, составляя завещание, указал "моему ребёнку", потому что в то время не знал, кто родится.

– А Камол последовал его примеру, не имея на то причины.

– Именно. Но вернёмся к Амии. Ты знаешь, что она ни перед чем не остановится, если у неё появится возможность получить деньги. Пусть она думает, что Яго жив, а когда… придёт время восстановить права Кай, твоя милая сестрица до неё уже не сможет добраться.

– Об этом я не подумал. Марк. Хорошо, что ты рассчитал всё заранее. И знаешь, когда я узнал, что наш обман может послужить на пользу моей племяннице, я смотрю на него уже другими глазами.

– Не увлекайся, Пат, – остановил его господин Рамон. – Нам лишь предстоит выяснить, верно ли моё подозрение, так что прибереги родственные чувства на будущее. Ты так пылко воспринял это известие, что я начинаю жалеть, что посвятил тебя в свои заботы. Завтра я съезжу к горничной Амии и постараюсь всё выяснить, но, признаюсь честно, мне бы хотелось, чтобы наконец-то восторжествовала справедливость, и наследство получил ты. Будущее Кай всё равно будет обеспечено так, как ей и не снилось, независимо от итогов поездки, а вот ты можешь потерять слишком много.

– Обо мне не думай, Марк. Своими картинами я кое-как перебиваюсь и, надеюсь, что в будущем они будут пользоваться большим успехом, чем сейчас. Ты ведь сам всё время твердишь о справедливости, так что давай поступать, как велит совесть.

– Ты не пожалеешь об этом, когда наследство уплывёт из твоих рук?

– Нет, Марк. Можешь считать меня глупцом, но я всё равно не смог бы воспользоваться этими деньгами, если мы не попытаемся выяснить, оправданы ли твои подозрения.

– Возможно, ты, и в самом деле, глуп.

– Не притворяйся, брат. Если бы ты думал иначе, чем я, ты ничего бы мне не рассказал. К чему нам притворяться друг перед другом?

– Тогда завтра я еду. А ты не проболтайся Галею, куда я отправился. Пойдём отсюда.

9. В поисках выхода

Сказать, что я была ошеломлена, значит, ничего не сказать. Я буквально приросла к месту, когда услышала о своём предполагаемом родстве с Патом, отношение к которому у меня совершенно переменилось. Оказывается, этот человек будет не только рад племяннице, но даже готов отстаивать мои права, хотя мог бы получить наследство сам, а для этого ему нужно было лишь ничего обо мне не узнавать. Насколько я поняла, господин Рамон предложил брату именно это и даже достаточно ясно выразился, что желал бы удачи ему, а не мне, однако он же сказал, что позаботится обо мне независимо от того, оправданы его подозрения или нет, а для меня и этого было достаточно, чтобы преисполниться к господину Рамону благодарностью и восхищением. Мысль, что и ему я в какой-то мере могу оказаться родственницей, приводила меня в восторг.

Однако, восторг – восторгом, а моё положение было не из завидных. Мои предполагаемые родственники ушли, заперев за собой свою необычную дверь и не подозревая, что имеется свидетель их совещания, а я не решилась бы выдать своё присутствие, особенно теперь, когда узнала о подозрениях господина Рамона. Что бы он обо мне подумал? Не решит ли он, что я ради своей выгоды готова пролезть в любую щель и специально подслушиваю их разговоры? Страх перед ним, который он усердно внушал мне дорогой, меня покинул, потому что выразить яснее, что им не движут дурные намерения, а тем более, колдовство, было уже нельзя.

Но что мне было делать сейчас? Я своими ушами слышала, что лестница представляет смертельную опасность, но путь, по которому я сюда пришла, был для меня закрыт, а вернуться в свою комнату мне надо было до утра, иначе моё отсутствие заметят. Я стала медленно, на ощупь пробираться в сторону двери-шкафа, сознавая бесплодность своей попытки выйти через неё, но желая убедиться, что она надёжно и бесповоротно закрыла для меня безопасный путь к спасению. Вдруг послышался какой-то шорох, в той стороне, куда я направлялась, что-то щёлкнуло, слабый лучик света скользнул по каменным плитам и перешёл на стену, изрезанную трещинами. Затем щель открылась шире, и в неё протиснулась чья-то тёмная фигура. Шкаф снова стал на место, раздался щелчок и всё стихло.

Я даже не заметила, как спустилась на несколько десятков ступеней, но потом от пережитого страха у меня подогнулись колени, и я села на выщербленную ступеньку. Дрожащие пальцы выпустили холодные прутья, за которые я схватилась, когда перила прервались. Не знаю, кто всё это время находился неподалёку от меня всё время разговора господина Рамона с братом, но мысль о том, что неизвестное существо оставалось здесь и после их ухода, была невыносима. Меня могли задушить, сбросить с лестницы или убить каким-нибудь иным способом. Меня могли бы даже не убивать напрямую, а напугать, выскочив на меня из темноты. Мне кажется, это убило бы меня ещё скорее. Да и кто это был? Человек, движимый любопытством, тайный недоброжелатель или вообще не человек, а существо из иного мира? А вдруг он был здесь не один, и за мной следит сейчас множество глаз? В старинном полуразрушенном замке обязательно должны водиться привидения, а может, нечистая сила и похуже. Мне хотелось подбежать к двери и кричать до тех пор, пока мне не откроют. Я созналась бы в своём невольном проступке господину Рамону и рассказала бы ему о таинственном существе. Вряд ли меня ожидало бы очень тяжёлое наказание, а может, о нём и речи бы не было. Однако мысль, что неизвестный скрывался где-то около двери и, если существует опасность, то исходит она именно с той стороны, заставила меня отказаться от своего намерения. Может быть, лестница через несколько ступенек приведёт меня в какой-нибудь коридор, по которому я выберусь из этого ужасного места?

Я стала очень осторожно, на ощупь спускаться по лестнице, хватаясь за все выступы, перила и прутья, какие только попадались под руки. Это непростое дело отвлекло мой внимание от мыслей о незнакомце, и я немного успокоилась. Я даже подумала, что лестница не так уж ветха. Я нащупывала босыми ногами выщербленные ступени, цеплялась за местами уцелевшие и иногда довольно прочные перила, с сомнением ощупывала прутья, выскочившие одним концом из своего каменного гнезда, а другим прочно прикреплённые к поперечным перекладинам, или наоборот, удержавшиеся в отверстиях ступеней, но не несущие на себе перил, а потому дрожащие от прикосновений. Если бы я взглянула на всё это при свете, то побоялась бы пройти по лестнице, но в полной темноте, не видя пугающих указателей разрушения, а лишь определяя их на ощупь и тут же находя ещё крепкие детали, я спустилась относительно спокойно и благополучно.

Лестница кончилась, и я оказалась… неведомо где. Теснота казалась ещё более непроглядной оттого, что мне теперь не за что было держаться и не было чёткого направления, по которому я должна была двигаться. Медленно. Вытянув руки вперёд и, прежде чем сделать шаг, осторожно ощупывая ногой каменные плиты пола, я прошла несколько метров и вздрогнула, когда пальцы коснулись стены. Я стала пробираться вдоль неё, не отрывая рук от её холодной поверхности. Я шла так долго, что меня понемногу охватывало отчаяние. Мне стало казаться, что площадка круглая, и я буду бродить кругами, пока не упаду от изнеможения. Вдруг мои руки провалились в пустоту.

Я так внезапно потеряла опору, что остановилась, боясь упасть. Я нащупала угол. По всей вероятности, на площадку выходил коридор, и у меня был выбор: или продолжать своё шествие вдоль стены или свернуть в коридор. Подумав, я выбрала последнее.

Коридор был узким. Не отрывая одной руки от стены, второй рукой я дотянулась до противоположной стены. Мне удобнее было скользить рукой по одной стене, а не идти, широко раскинув руки, но меня мучило опасение, что так я пропущу какой-нибудь проход. Мне повезло, и я наткнулась на что-то твёрдое, больно ушибив пальцы. Я с радостью стала обследовать узкую стенку в поисках двери, но всюду моя рука находила лишь камень. Если здесь скрывалась потайная дверь с хитрым механизмом поворота, мне от неё не могло быть пользы. Для меня это был тупик.

Сердце сковал страх. Мне стало казаться, что я замурована в холодных каменных стенах и уже не смогу найти дорогу назад. Темнота давила на меня, и от её непроглядности ломило глаза. В воображении мне рисовались хищные морды, цепкие руки с длинными когтями, тянущиеся ко мне. Не знаю, долго ли я просидела, прижавшись к стене, но холод заставил меня встать. Опасаясь, что сейчас я наткнусь на жуткую пасть с острыми клыками, я стала пробираться вдоль другой стены к лестнице. Я была нервной по природе, а он тёткиного воспитания даже немного суеверной, но страх, что я навсегда останусь здесь и меня не смогут найти, толкал меня вперёд, несмотря на призраков, по слухам, обожавших такие тёмные и пустынные места, и прочих сверхъестественных сил, казавшихся ещё более страшными оттого, что с ними не встречался никто из моих непосредственных знакомых, но жертвами коих всегда становились знакомые знакомых, то есть люди мне неизвестные. Немалую роль играл стыд, едва я представляла, каково мне придётся, если мне не удастся выбраться самостоятельно, а меня отыщут хозяева замка. Иной раз не знаешь, лучше ли навсегда остаться замурованной в узких коридорах и умереть от голода или предстать пред разгневанные очи хозяев замка.

Я нашла в себе мужество продолжить свой путь и, выйдя на круглую площадку, наткнулась на другой проход.